Против ненависти

Однородный

Задолго до того, как язык препарирует и упорядочивает мир, человеческий дух создает себе систему ценностей.

Алейда Ассман.

Ähnlichkeit als Performanz

Почти все национально-консервативные или право-популистские партии, которые добились успеха в Европе на местных или общенациональных выборах, — Партия свободы в Нидерландах (2012, 10,1%), Национальный фронт во Франции (2012, 13,6%), Австрийская партия свободы (2013, 20,5%), Фидес в Венгрии (2014, 44,9% — сформировали правительство), Партия независимости Соединенного Королевства в Великобритании (2015, 12,6%), Шведские демократы (2015, 12,9%), партия Истинные финны в Финляндии (2015, 17,7% — вошли в правительство), Датская народная партия (2015, 21,2% — вошли в правительство), Швейцарская народная партия (2015, 29,4% — вошли в правительство) и партия «Право и справедливость» в Польше (2015, 37,6% — сформировали правительство) — выдвигают лозунг о культурно или религиозно однородной нации или, по выбору, однородном народе.

Понятие «народ» очень неоднозначно. Что это такое? Кто это — «народ»? Некоторые политические движения, ссылающиеся на «народ», связывают с этим отнюдь не антидемократические или шовинистические намерения, но наоборот — имеют в виду эмансипацию и интеграцию. Скорее, они таким образом артикулируют: «Мы тоже народ». Они чувствуют себя полностью или частично исключенными из-за политической практики или законодательства, которые их лишь затрагивают, но не позволяют принимать решения. Они чувствуют себя недостаточно «представленными» не только политически, но и медийно. Многие общественные и политические движения (независимо от того, насколько они левые или правые) критикуют парламентскую демократию своих государств или недостаточное участие в Европейском союзе, они жалуются не на то, что власть принимает политические (прозрачные) решения без участия общества, они жалуются на дефицит легитимности на уровне политического союза (ЕС). В своей критике они напоминают о том, что власть обещала своему государству народный суверенитет.

В традициях Жана Бодена и Жан-Жака Руссо «народ» — это сообщество свободных и равных индивидов, наделенное неотъемлемым суверенитетом. В этой концепции народного суверенитета законодательная власть и принятие решений принадлежат непосредственно гражданам, а не их представителям. Здесь представлен настоящий, реально присутствующий народ, который может вести переговоры и сам определяет свою судьбу. Для этого необходимы процессы формирования политической воли, которые — как постоянно обновляющийся учредительный акт — собственно и создают политическое сообщество. В этой республиканской традиции народ не обязательно является чем-то готовым, он развивается в результате внутреннего диалога и формируется в рамках общественного договора [56].

Однако и это представление о народе как сообществе свободных и равных индивидов — исторический вымысел. Никогда на самом деле все люди не считались свободными и равными. Или, выражаясь точнее, никогда все люди не считались в одинаковой степени людьми. Французские революционеры попытались заменить суверенным народом опустевшее место монарха, но проект демократического общества, к сожалению, удался далеко не в такой степени, как было заявлено. Женщины и так называемые посторонние были исключены из сферы гражданских прав, как будто это само собой подразумевалось, так что даже публичного обоснования не потребовалось. Демократический народ и нация, которые только что собирались рассчитаться с привилегиями старого строя, в конечном итоге смогли сформироваться только через отстранение от Другого.

Это не в последнюю очередь отразилось в языке, которым излагается вся эта идея суверенного народа и общественного договора свободных и равных: с самого начала новый политический строй вводит понятие корпоративности, общество сравнивается с единым телом. То, что задумывалось как демократическая воля всех (то есть всех автономных личностей), преспокойно превращается в волю большинства (то есть неопределенного коллектива) [57]. Разнообразие отдельных голосов и точек зрения, которые должны обсудить и выработать общие позиции и убеждения, превращается в однородное единство целого. Лингвистическое восприятие общества как тела влечет за собой серьезные последствия: тело всегда ассоциируется с целостностью и закрытостью. Тело помещено в кожу, которая его ограничивает. Тело подвержено болезням, воздействию микробов и бактерий. Организм должен быть здоровым и защищенным от эпидемий. Но прежде всего тело — единое целое.

Эта биологизация политического языка (а значит, и политического воображения) утверждается и связывается с представлениями о гигиене: человеческое тело нуждается в гигиене — стало быть, и тело общества должно также соблюдать гигиену. Таким образом, культурное или религиозное разнообразие считается угрозой национальному здоровью гомогенного народного тела. В подобной биополитической системе ценностей быстро возрастает страх заразиться от «чужого», отклоняющегося от общепринятой нормы. Любая инаковость не только воспринимается как чуждая, она поражает и загрязняет здоровое однородное тело нации. Так в обществе появляются ипохондрики, которые постоянно боятся «заражения» другими практиками и убеждениями. Как будто любое инакомыслие, любое отклонение от национальной нормы распространяются, как эпидемия, через культурную или религиозную «капельную инфекцию». Должно быть, неважный у людей «культурный иммунитет» (если уж оперировать такими метафорами), когда любой встречи с «другими телами» следует избегать как угрозы. Биополитические фантазии «народного тела», которое должно оставаться здоровым, подпитывают опасения по поводу малейшего разнообразия.

Это объясняет, почему в наше время некоторых пугают религиозные головные уборы, будь то кипа или головной платок. Как будто только один вид мусульманского платка (хиджаба) или иудейской кипы мог бы повредить христианству и христианам. Как будто такой платок может переместиться сам собой с головы того, кто его носит, на головы тех, кто на него смотрит. Было бы смешно, если бы это не было так абсурдно. Если одни агитируют против хиджаба, утверждая, что подобный головной убор сам по себе принижает женщину (и, таким образом, предполагается, что ни одна женщина никогда не станет добровольно носить платок), то другие видят в хиджабе угрозу для светского общества [58]. Как будто кусок ткани может повредить не только тем, кто его носит, но и тем, кто смотрит на него издалека. При этом и те и другие не осознают, что предполагаемое принижение не может исходить от платка самого по себе, но только от тех лиц или структур, которые принуждают женщину его носить и навязывают ей определенную практику вопреки ее желанию. Таким образом, оба приказа могут быть одинаково насильственными: патриархально-религиозная среда велит носить платок, а патерналистско-антирелигиозная приказывает не носить.

Светское общество, гарантирующее право на свободное вероисповедание и одновременно стремящееся защищать и поощрять права девочек и женщин, должно прежде всего серьезно относиться к самоопределению женщин. И это означает, что некоторые женщины осознанно желают и поддерживают традиционно-благочестивый образ жизни или конкретную практику. В случае с головным платком не стоит объявлять подобное желание иррациональным, недемократическим, противным или невозможным. Это желание заслуживает такого же уважения, такой же защиты, как желание противостоять подобному соблюдению благочестия и, возможно, даже собственной традиционно-религиозной семье. Субъективные права обоих решений, оба образа жизни заслуживают одинакового уважения в либеральных обществах Европы. Несколько сложнее в ношении головного платка на государственной службе: здесь, возможно, вступают в противоречие статья 4 Конституции, параграфы 1 и 2, защищающие основные права отдельных лиц, их свободу, веру, совесть, религию и убеждения, и обязательство государства соблюдать религиозно-мировоззренческий нейтралитет. Однако эта проблема ничем не отличается от вопроса ношения христианских крестов в школах [59].

Но почему головные уборы так раздражают? В конце концов, эти культурные или религиозные символы лишь указывают на то, что существуют люди, которые верят иначе. Может быть, именно это и раздражает? Потому что разнообразие невозможно отрицать, если оно становится видимым и публичным? Воображаемому «народному телу» ничто не угрожает, когда те, кто отклоняется от заданной общественной нормы, перестают существовать втайне, когда они становятся видимыми и слышными в повседневной жизни, когда они появляются в фильмах (не как проблема, а как главные или второстепенные персонажи), если они описаны в школьных учебниках как одна из форм веры, любви или внешности; когда будут оборудованы другие туалеты и, таким образом, станет ясно, что предыдущие конструкции были непригодны для всеобщего пользования (потому что не всем было одинаково приятно ими пользоваться). Просто нормальное разнообразие современного общества выходит из состояния невидимости в тени нормы.

Другое дело, когда религиозные практики нарушают права человека. В таких конфликтах правовое государство должно отстаивать права отдельных лиц против религиозного коллектива или даже против семьи, где есть пострадавшие: при страшной практике обрезания клитора или детских браков вмешательство государства — именем Конституции — не только разрешено, но и необходимо. Обычное право не может и не должно отменять права человека.

Политические и общественные актанты в Европе, которые вновь апеллируют к «народу» и «нации», используют эти термины чрезвычайно узко: «народ» — это не демос, а чаще — этнос, члены одного клана с общими происхождением (по крайней мере, так утверждается), языком и культурой. Те партии и движения, которые мечтают об однородном народе или об однородной нации, хотят «воспроизвести» идею (наднационального или национального) правового сообщества из общества свободных и равных [60]. Они хотят соединить общество не горизонтальными, а вертикальными осями: принадлежность к «мы» должно определять этническое и религиозное происхождение — а не совместные действия, не общая для всех Конституция, не открытые процессы свободной демократии. Право на участие в обществе наследуется. А тем, кто не смог его унаследовать, потому что родители, бабушки и дедушки только-только иммигрировали, требуются особые достижения, особые обязательства, особое соответствие нормам, которые не применяются к другим.

Почему однородная культура или нация в принципе должна быть лучше для современного государства, чем разнородная, гетерогенная, — это редко кто считает нужным обосновывать. Интересно при этом, будет ли религиозно однородное общество более успешным «хозяином» в экономике, будет ли культурно единое общество легче справляться с экологическими кризисами, будут ли в гомогенном обществе меньше социальная несправедливость и неравенство, окажется ли оно политически более стабильным, будут ли члены такого общества больше уважать друг друга — вот это были бы весомые аргументы. Часто, напротив, «обоснование» однородного «мы» — просто тавтология: однородная нация лучше, потому что она однородна [61]. Иногда утверждается, что «исконное», «свое» большинство вскоре станет меньшинством, поэтому исключение из общества «других» — это как бы культурная или религиозная профилактика. Лозунги Национал-демократической партии Германии, а теперь и «Альтернативы для Германии», и Партии независимости Соединенного Королевства в Англии или Национального фронта во Франции работают с одним и тем же сценарием: нация не только меняется и становится разнородной, она еще и «уменьшается», «подавляется» или «заменяется» на тех, кого в биологической, расистской терминологии классифицируют как «других». Но никто по-прежнему так и не привел весомых аргументов, почему нация непременно должна быть однородной. Зато сколько угодно презирают этих якобы «других», не приемлют разнообразие и гибридность.

Гораздо более любопытно вот что: представление о культурно или религиозно однородной нации в современном государстве, о чем нынче снова тоскуют многие, совершенно антиисторично и недостоверно. Якобы однородная праячейка нации, в которой все «местные», в которой нет никаких пришлых, нет многоязычия, нет разных обычаев или традиций и нет разных конфессий, — когда такое в последний раз было? В каком национальном государстве? Где? Это органическое единство, которое составляет «нацию», является чрезвычайно мощной конструкцией, но совершенной фикцией [62]. То, что некоторые хотят и превозносят как нацию, едва ли когда-либо соответствовало какому-либо конкретному сообществу, это всегда сконструированный, выдуманный образ нации, и общество впоследствии должно трансформироваться и приспосабливаться к этому образу. Оригинала не существует, есть всегда лишь желание придумать предполагаемый оригинал, о котором в обществе нужно договориться и которому общество должно следовать.

Как объяснил Бенедикт Андерсон в известной книге «Воображаемые сообщества», все общины за пределами архаичных деревень в конечном итоге являются «вымышленными общинами». Так и члены любой современной нации фактически разделяют не столько общие этнические или культурные связи (такие, как язык, происхождение, религия), сколько, скорее, воображаемую общую принадлежность. «Эта общность — вымышленная, на самом деле члены даже самой маленькой нации никогда не знают большинство своих сограждан, не встречаются или не слышат друг о друге, но тем не менее в их сознании существует образ сообщества» [63].

Напротив, национал-консервативные и националистические партии в Европе заявляют об однозначности собственной традиции, которая должна «выровнять» все, что говорит о противоречиях, двусмысленности, многогранности национальной истории. Вот почему европейские политические силы с националистическим уклоном особенно интересуются культурно-историческими институциями своих государств — музеями, учреждениями культуры, учебными заведениями и учебниками. Потому что им неудобны все те голоса и перспективы, которые противоречат построению однородной нации или народа. Поэтому не удивительно, что правящая партия в Польше — «Право и справедливость» — придает особое значение таким праздникам, как юбилей христианизации Польши, а в Венгрии стараются ограничивать независимые средства массовой информации, назначают на руководящие должности в культурных учреждениях, например в театрах, прежде всего тех, кто своей художественной продукцией не ставит под сомнение неонационалистский нарратив. «Альтернатива для Германии» в своей партийной программе также обращается к учреждениям культуры как к инструментам формирования определенной национальной идентичности.

Но однородности немецкого народа или немецкой нации, к которым апеллируют AFD и PEGIDA, не существует. Их можно «склеить» искусственно, только исключив всех якобы «не-немцев» или «не-европейцев». Для этого уже придумано множество «шибболетов», чтобы отделить «настоящих» немцев от «ненастоящих». И тут уж не гнушаются никакими средствами. И нет предела абсурду. На демонстрации PEGIDA в Дрездене один участник гулял по улицам с посохом, на конце которого «плясала» фигурка розового поросенка. Другой носил кепку с головой свиньи. Поросенок — символ Западной Европы? К этому сводятся культурно-идеологические амбиции? Ничего не имею против свиней, но если употребление свинины — определяющая особенность западноевропейской идентичности, то становится как-то тревожно. Ношение игрушечных свинок на демонстрациях — еще безобидный пример. Во многих местах в Германии, где находятся или возводятся мечети, в последние месяцы были оставлены отрезанные свиные головы. При этом этот новый фетиш — свинина — не только «шибболет» для унижения мусульман, но и традиционный топос антисемитизма.

История с лицами на упаковках детских шоколадок в мае 2016 года, возможно, еще более наглядно иллюстрирует, какого сорта нацию или народ тут пытаются придумать: это должно быть расистское сообщество белых и христиан [64]. Перед чемпионатом Европы по футболу во Франции компания «Ферреро» вместо всем знакомого белокурого мальчика напечатала на упаковках к шоколаду детские снимки игроков немецкой сборной по футболу — в том числе Илкая Гюндогана, Сами Хедира и Жерома Боатенга, чем вызвала протест отделения PEGIDA в Баден-Вюртемберге. Чернокожих немцев не должно быть видно даже в рекламных целях, как и немцев-мусульман, потому что они портят построенный сконструированный образ однородной нации, «чистого» народа.

Неприязнь к гетерогенному обществу, народу, основанному на конституции и демократии, состоящему из свободных и равных граждан, озвучивают не только политические партии PEGIDA и AFD. Даже высказывание заместителя председателя AFD Александра Гауланда, уже почти забытое, а то и вовсе лишь приписываемое ему: «Граждане ценят футболиста Боатенга, но не хотели бы, чтобы он был их соседом» (кстати, «обиделся» на эту фразу не Боатенг, как предполагалось, а как раз «граждане», которых почему-то заподозрили в неприязни к чернокожему соседу), далеко не в полной мере представляет повседневный расизм в Германии. Зато его эмпирически подтверждают и количественно определяют исследования [65]. Заявление «Людям с темным цветом кожи не место в Германии» по результатам опроса (правда, уже не самого свежего) одобрили 26% опрошенных. В этом смысле Александр Гауланд вполне мог произнести свою фразу в рамках критического анализа расистских настроений. По одной цитате, вырванной из контекста, это невозможно распознать. Однако можно предположить, что Александр Гауланд не столько усомнился в затаенных обидах и предрассудках, сколько встал на их защиту и узаконил свою вроде как возрастающую тревогу.

Через несколько дней Александр Гауланд прокомментировал в журнале «Шпигель» поездку игрока сборной Месута Озиля, верующего мусульманина, в Мекку: «Поскольку мне неинтересен футбол, меня не волнует, куда ездит господин Озиль. Но чиновникам, учителям, политикам и лицам, принимающим решения, я бы задал вопрос: если кто-то едет в Мекку, есть ли ему место в германской демократии?» По требованию общественности зампред AFD разъясняет свою позицию: «Я имею право спросить, чему предан этот человек. Предан ли он основному закону Германии? Или он верен исламу, причем исламу политическому? И когда он обходит вокруг Каабы, хочет ли он показать свою близость к политическому исламу? Но футболисты вроде господина Озиля для меня не являются лицами, от которых что-то зависит» [66].

В первую очередь удивляет, как часто Александр Гауланд подчеркивает, что футбол его не интересует. Ладно, не интересует, и не надо. Только этот неинтерес к футболу не имеет никакого значения для аргументации Гуаланда. Дело-то не в футболе. Если, как предполагает Гауланд, ислам и демократия несовместимы друг с другом, то любой верующий мусульманин, будь то футболист или судья Верховного суда, — угроза для демократии. Глядя на знаменитого игрока сборной, господин Гауланд должен бы больше беспокоиться о влиянии футболиста на общество, чем о мнении чиновников. Ну ладно. Проблема в том, что заявление Гауланда ставит под сомнение не лояльность Месута Озиля германской конституции, а лояльность самого Гауланда. Это его заявления не соответствуют конституции. Все граждане имеют право свободно исповедовать свою религию, к свободе вероисповедания относятся и паломнические поездки, будь то Путь святого Иакова или поездка в Мекку. Об этом знает и Александр Гауланд. Поэтому он тут же сомневается, что мусульмане принадлежат к сообществу верующих, Гауланд не признает ислам религией. В «подтверждение» своего тезиса Гауланд цитирует именно аятоллу Хаменеи, который утверждает, что ислам — это политика. А это все равно что цитировать Андреаса Баадера, сооснователя «Фракции Красной армии» [17], как источник правильного определения демократии. Под вопросом верность конституции не Месута Озиля, а Александра Гауланда. Месут Озиль не сомневается в том, что и христианам, и неверующим найдется достойное место в светской демократии, что все заслуживают равных прав и одинаковой защиты государства. Месут Озиль исповедует свою религию, не ставит под сомнение преданность германской демократии людей другой веры и других убеждений и не «дисквалифицирует» чью бы то ни было лояльность или демократичность.

Дебаты особенно обострились, когда Фрауке Петри сначала упрекнула Месута Озиля в том, что он опубликовал фото своего паломничества в «Твиттере» (как будто веру следует непременно держать в тайне), чтобы затем обвинить его в том, что он не живет «по правилам шариата», потому что женщины в его семье не носят хиджаб. Не очень понятно, в чем же упрекают Месута Озиля на самом деле: в том, что он верующий мусульманин, или в том, что он не верующий мусульманин. В любом случае ясно, что представители AFD собрались придумать точное определение не только для демократии (вопреки основным положениям), но и для настоящего мусульманина. По-видимому, в AFD ставят знак равенства между мусульманином и фундаментальным исламистом. Судя по всему, Фрауке Петри полагает, что открытый, толерантный верующий человек, который, как и большинство представителей иных религий, соблюдает определенные правила и при этом не считает других старомодными или нечестивыми, не может быть мусульманином.

[56] В либерализме, напротив, проявляется определенный прагматизм: народ делегирует свой суверенитет избранным представителям. В ФРГ государственная власть народа, как формулирует Основной закон, применяется только «на выборах и голосовании и специальными органами исполнительной власти и судебной практики» (Основной закон, ст. 20, п. 2). См. также переформулировку понятия народного суверенитета с помощью дискурсивно-теоретически расширенной концепции формирования демократической воли: Habermas J. Faktizität und Geltung. Frankfurt-am-Main, 1992. S. 349–399.

[59] Ibid.

[57] Ср. «Das Imaginäre der Republik II: Der Körper der Nation», in: Koschorke A. / Frank T. / Matala de Mazza E. / Lüdemann S. Der fiktive Staat. Frankfurt am Main, 2007. S. 219–233.

[58] Подробнее о хиджабе см.: Emcke С. Kollektive Identitäten. Frankfurt am Main, 2000. S. 280–285.

[66] «Boateng will jeder haben», Interview mit Alexander Gauland, im: SPIEGEL. 23l2016. S. 37.

[64] http://www.spiegel.de/panorama/gesellschaft/pegida-anhaenger-hetzen-gegen-nationalspieler-auf-kinderschokolade-a-1093985.html

[65] http://www.antidiskriminierungsstelle.de/SharedDocs/Downloads/DE/publikationen/forschung sprojekt_diskriminierung_im_alltag.pdf?_blob=publicationFile

[62] Для Марин Ле Пен из Национального фронта, например, «оригинальная», «настоящая» Франция — это то, что предшествует историческому вступлению в Европейский союз, возможно, во времена де Голля. Франция не Франция, если она в составе ЕС (или НАТО). Но прежде всего Марин Ле Пен перемещает «правильную» Францию в тот исторический период, когда не было французов-мусульман. Ле Пен критикует культурное и религиозное разнообразие во Франции настоящего времени и заявляет, что когда-то действительно была однородная французская нация с единой — не важно, как она называлась, — идентичностью. Поэтому Ле Пен считает французское происхождение ключевым признаком права на французское гражданство, а не место рождения, как это предусмотрено в Конституции Пятой республики.

[63] Anderson B. Imagined Communities. London/New York, 1983/1991. S. 6. Цитата в оригинале: It is imagined because even the members of the smallest nations will never know most of their fellow members, meet them or even hear of them, yet in the minds of each lives the image of their communion.

[60] Gustav Seibt в: http://www.sueddeutsche.de/kultur/alternative-fuer-deutschland-sprengstoff-1.2978532

[61] Есть ряд исследований о том, почему культурное разнообразие может быть не только политически или демократически желательным, но и экономически выгодным. Ср.: http://www.nber.org/papers/w17640 или https://www.americanprogress.org/issues/labor/news/2012/07/12/11900/the-top-10-economic-facts-of-diversity-in-the-workplace/

[17] Нем. Rote Armee Fraktion — леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 гг.