Путешествие по Африке (1847–1849)

В Беллед-эль-Судане

Нас разбудили первые лучи солнца, блеснувшего над вершиной Джебель-Рояна. Мы очутились в новом мире. Между странными соломенными хижинами были рассеяны кусты мимоз, а в них раздавалось приветное воркование изящных голубей (Oena capensis) с длинными хвостами, черной грудью и коричнево-красными крыльями; фантастические птицы с огромными, горбатыми, пильчатыми, красноватыми клювами (Tockus erythrorhynchos), спугнутые нашим появлением, спешили удалиться от хижин в ближнюю рощу; черные вороны с белоснежной грудью и белой шейкой (Corvus scapulatus) усердно рылись в помете наших верблюдов. Утомительное странствие через пустыню мигом было забыто: мы схватили свои ружья и побежали на охоту. Но место нашего ночлега еще долго доставляло нам новые впечатления.

Уже и здесь деревни состоят из тех особенных, издревле установившихся жилищ, характерных для Судана и представляющих круглые соломенные хижины с конической крышей, называемые токуль, или токхуль. Прежде всего хочу ознакомить читателя с такой хижиной. Ее можно рассматривать как палатку, предназначенную для оседлой жизни. Построить ее можно в два-три дня, а разрушить, например огнем, — в несколько минут. Самые солидные части стен и крыши состоят из стволов мимозы, а наружная покрышка хижины из соломы дурры и из степных злаков.

Для постройки нового токуля собираются все взрослые мужчины селения. Одни идут в мимозовую рощу за длинными, прямыми жердями; другие вколачивают в землю раздвоенные вверху подпорки, располагая их на известном расстоянии по кругу, начерченному заранее; эти подпорки соединяются между собою ободьями из длинных гибких прутьев; наконец, третьи занимаются постройкой конусообразной крыши. При этом не употребляется ни железных обручей, ни скобок, ни даже деревянных гвоздей. Сначала из шести или восьми тонких, гибких и очень длинных ветвей мимозы делают обруч, соответствующий окружности вбитых в землю свай; на нем укрепляют восемь прямых и крепких палок, длиной почти равных диаметру круга, — это будут стропила; наверху концы этих палок связываются тягучими ободьями из гибких веток. Затем на расстоянии трех футов друг от друга накладывают на стропила другие ободья — чем выше, тем уже — привязывают их ветками как можно крепче к стропилам, а между ними просовывают и переплетают вдоль и поперек еще другие, более тонкие прутья. Таким образом составляется крепкая, довольно частая решетка; когда крыша окончена, несколько мужчин подымают ее на руках, устанавливают на вколоченные расщепленные подпорки и прикрепляют к ним. После того здание плотно окутывается соломой.

Во внутренность токуля ведет только одна низенькая дверь, поэтому там всегда царствует волшебный полусвет; во время сильного ветра к нему присоединяется еще невыносимая пыль. Все это показывает, что токуль — жилище довольно неудобное; но есть, однако, такие соображения, которые с ним вполне примиряют. В дождливый сезон токуль является истинным спасением: он гораздо лучше защищает от дождя, чем все другие постройки Восточного Судана. Перед дверью токуля всегда бывает еще другое здание — рекуба — соломенная хижина кубической формы, в которой женщины мелют хлебные зерна и производят другие домашние работы. Бедные семейства имеют один только токуль, а достаточные строят их по нескольку и все свои постройки обносят зерибами, чтобы отделиться от соседей.

Зериба буквально означает лазейку, но так как этим же словом называют терновые плетни, в которые загоняют скот, то слово это применяется ко всякого рода загородкам. Зерибы, между прочим, служат в деревнях защитой от верблюдов, которые, конечно, готовы изглодать такое здание до самых подпорок, и от более опасных хищных животных. Там, где есть повод опасаться этих последних, зерибы делают крепче, плотнее и выше. Хорошо построенная зериба представляет надежную, непроницаемую ограду.

Турки, поселившиеся в Судане, внесли некоторые усовершенствования в постройку токуля, а именно: они делают отвесную круглую стену выше (от шести до восьми футов) и сбивают ее притом из земли. В некоторых токулях встречаются и оконные отверстия. Но крыша остается все та же — соломенная плетенка, не пропускающая дождя и скатывающая воду.

Токули, составляющие деревню, строятся на большом расстоянии из предосторожности от пожаров, и вид такой деревни представляет мало привлекательного. Верхушки низких крыш, когда их видишь издали, лишь немного возвышаются над колеблющимися лесами трав, покрывающих все равнины Восточного Судана; надо подъехать близко, чтобы увидеть рассеянные на необозримой, однообразной плоскости жилища. Но тем живописнее деревня из токулей среди девственного леса. Под каждым тенистым деревом стоит хижина. Цветущая мимоза осеняет ее поросшую мохом, покатую неровную крышу; над хижиной свешиваются ветви вьющегося растения схарази — «защищающая себя» (своими колючками) — и надежно окружают всю постройку своей колючей сетью; тростник набак, разросшийся до размеров дерева, показывает свои многочисленные дозревающие плоды, не лишенные красоты. Внизу у ствола гостеприимного дерева играет черная или коричневая деревенская молодежь; на вершине вьет свое гнездо маленький черный суданский аист (Ciconia abdimii, Ehrenberg)^[75]. Эта птица, всюду ищущая близости человека, доверчиво спускается иногда на вершину крыши токуля, украшенную страусовыми яйцами. Доверие ее никогда не бывает обмануто. Обитатель хижины радуется на «птиц благодати» тиур-эль-барака — и защищает их от посторонних^[76]. Без их гнезд картина суданской деревни будет неполной.

В каждом токуле найдется, по крайней мере, одна из тех упругих постелей, на которых мы провели свою первую ночь в «стране черных»^[77]. Их называют анкареб. Это деревянные рамы, поставленные на четырех — шести ножках высотой от полутора до двух футов, на них растянута плетеная ткань из ремней или веревок. От этого анкариб^[78] так эластичны. Они также приятно прохладны, потому что ночной воздух имеет доступ снизу к телу спящего; будучи приподнятыми над землей, они предохраняют спящего на них от вредных червей и насекомых и соединяют в себе все качества, требуемые от ложа в этих местах. Анкарибы составляют домашнюю утварь, общую для всех жителей Восточного Судана, и встречаются в домах знатных европейцев, так же как в хижинах простых негров.

Четвертое января. Мы сделали привал на целый день над деревней Эджер, охотились в лесах и препарировали убитых птиц. Пользуясь вечерней прохладой, мы дошли до другой деревни, где переночевали. На следующее утро барон поехал впереди каравана с нашим слугой Идрисом, а я остался при вьючных животных, потому что обильная добычей лесная охота требовала путешествия более медленного.

Наша дорога вела через немногочисленные деревни и почти непрерывно через леса мимоз. Здесь я нашел себе много дел. К птицам, замеченным мною еще вчера, присоединились новые виды.

Сварливые стаи шумных белоголовых дроздов (Crateropus leucocephalus) перелетали с кустов на кусты; золотисто-желтые, ручные, похожие на канареек воробьи (Pyrgita lutea, Licht) носились большими стаями, совершенно с таким же криком и ухватками, как наши полевые воробьи; на более высоких деревьях сидели прекрасные сизоворонки (Coracias abyssynicus), отличавшиеся от наших более яркой окраской и вильчатым хвостом; при нашем приближении они без страха оставались на местах; пестрые зяблики (Fringilla minima) и ярко окрашенные подорожники, чрезвычайно похожие на наших овсянок (Emberiza flavigaster, Ruppell), выискивали в иле верблюжий помет. Под густыми кустарниками, где лазали козы без пастухов, пощипывая в иных местах недоступные им листья, лежали, плоско прижавшись телом к земле, ступенчатохвостые козодои (Caprimulgus climacurus) и без страха смотрели полузажмуренными глазами на приближавшегося охотника, тогда как отдельные пары маленьких бодрых черноголовых жаворонков (Pyrrhullauda leucotis или P. crucigera) бегали промеж ног верблюдов, шедших своей дорогой, или улетали подальше на находившиеся у самой дороги кусты, чтобы отдохнуть с минуту на ветке.

Важный марабу (Leptoptilus argalla), обладатель перьев, хорошо знакомых моим читательницам, важно ступал по лишенной деревьев плоскости; на более высоких мимозах сидели певчие ястребы (Melierax polyzonus), в воздухе кружились большие коршуны. Я усердно охотился за всем, что попадалось на глаза, и в короткое время добыл много красивых птиц. Только удивительное благоразумие марабу делало тщетными все мои усилия.

Из млекопитающих мы видели лишь маленьких земляных белок (Sciurus brachyotos, Ehrenberg), которые шныряли взад и вперед через дорогу с густыми, поднятыми кверху хвостами.

Леса, в которые мы въезжали, еще не выказывали роскоши, свойственной вековым лесам, покрывающим берега Голубого и Белого Нила. Они были редки и состояли из низких деревьев. Немногие вьющиеся растения, обвивающие стволы деревьев, уже отцвели, а некоторые виды деревьев уже теперь утратили большую часть своей листвы.

Иногда дорога наша приближалась к Нилу. Без разделяющих его скал и суживающих гор он представал здесь во всем своем величии. На протяжении 300 немецких миль его извилистого течения бесчисленные водоподъемные колеса, маленькие и большие каналы и испарение, вызываемое африканским солнцем, отнимают у него так много воды, что в Египте он неизбежно должен быть ýже, чем здесь^[79].

Всю дорогу мы ехали спокойно. Время от времени навстречу попадались «люди Судана»^[80]. Они ехали верхом на дурно оседланных ослах и за редкими исключениями имели при себе свое старинное оружие — длинную пику с широким обоюдоострым железным наконечником. В полдень мы остановились в деревне Суррураб, в которой тогда стоял эскадрон легкой, иррегулярной турецкой конницы. Белые лица солдат и их детей бросились мне в глаза, до того я уже успел привыкнуть к темному цвету кожи нубийцев. Суррураб, по определению европейских географов, последняя деревня Нубии; начиная с деревни Керрери, где мы переночевали, идет Судан. Во время моего рассказа в этом последнем, совершенно незначительном местечке проживал человек, весьма уважаемый турками и туземцами, некто Солиман Кашеф, представитель самого большого правительственного округа в пашалыке, умерший в 1849 г. Он стал известен и в Германии благодаря описанию Врехнэ третьей экспедиции, снаряженной Мохаммедом Али.

Шестого января мы снова поднялись еще ночью и после трехчасовой верховой езды по лесам мимоз с солнечным восходом были на левом берегу Белого Нила, Бахр-эль-Абиад. Вблизи деревушки Омдурман нашли перевозную баржу и разбили палатку на берегу, у места ее пристани.

Немного ниже места нашей стоянки, подле которого находятся маленькие печи для обжигания извести, Бахр-эль-Абиад соединяется с чуть-чуть слабейшим его Бахр-эль-Азраком, или Голубым Нилом, светлая вода которого в это время года заметно отличается от мутной, серо-белой воды Белой реки. Берега обеих рек теперь хорошо заселены. Наша палатка стоит на зеленом лугу, в который преобразовался берег, прежде часто заливаемый водой, плоский и илистый. Стада рогатого скота, коз и овец, лошадей, ослов и верблюдов пасутся на нем в пестрой смеси. Деятельная жизнь замечается вдоль обоих берегов. Гуси, белые аисты (Ciconia alba) и цапли сидят длинными рядами по окраине; пеликаны ловят рыбу на середине реки; на одном острове бегает первый встреченный мной священный ибис. Город Хартум лежит от нас на расстоянии едва полумили.

На следующий день, переправив багаж и распростившись с темнолицыми попутчиками, я отправился к городу на вновь нанятом верблюде. Я застал барона в обществе одного европейца, у которого нам предстояло снять маленький дом. Ибрагим Искандерани уступил нам прекрасную и приятную для Хартума квартиру за весьма умеренную ежемесячную плату — двадцать пиастров (или 1 талер и 10 грошей прусской монеты). Контракт был заключен к обоюдному удовольствию; мы заняли новое помещение и начали посещать живущих здесь европейцев.

Девятого января мы отправились к губернатору хартумской провинции Солиману-паше, который принял нас очень вежливо. Он просил барона обращаться к нему при всяком затруднении и гарантировал нам заранее исполнение всех наших желаний.

Там и сям с любопытством выглядывающие из-за высоких изгородей отдельных дворов жирафы и страусы возбудили в нас желание завести маленький зверинец. Для начала мы купили за гульден пару молодых гиен: с ними я начал опыты приручения, так как они были очень злы. Смирный марабу, понятливость и забавность которого потешали нас, несколько газелей, несколько обезьян и два страуса, присланные нам Солиман-пашою, увеличили наше собрание животных. Наш маленький дом скоро стал для них тесен, мы наняли жилище побольше — рядом с домом одного француза, и оттуда делали охотничьи экскурсии. Мы постоянно находили новых для себя птиц и млекопитающих. Роскошь красок первых ежедневно давала нам повод удивляться богатству тропиков. Мы собирали очень тщательно и убивали множество птиц, но каждый раз, когда мы радовались нашей добыче, европейцы уверяли нас, что теперь по причине сухого времени года здесь оставалось относительно мало птиц. Дождливое время, весна этих мест, вызывает, по-видимому, в здешнем мире животных совершенно иную жизнь и приносит бесчисленные стаи птиц, следующие за нею с юга. Уже и теперь мы были довольны своей добычей, и нам казалось, что охота не могла быть удачнее.

С одной из экскурсий, становившихся день ото дня все более для нас интересными, мы соединили посещение богатого турка Саид-Арха, командира — сенджек — иррегулярного конного полка, сенджеклыка. Полковник жил в Халфайе^[81], большой деревне, на правом берегу Голубого Нила, на расстоянии приблизительно одной немецкой мили ниже Хартума. Г. Контарини, любезный и оригинальный староста иностранцев в Хартуме, проводил нас к нему. Мы были приняты с турецким гостеприимством и удержаны до вечера следующего дня в доме нашего доброго хозяина.

Отличная охота сократила для нас дорогу. Мы хвалились ею перед Контарини, но он сказал небрежно: «Ваша добыча плоха; пройдите три или четыре мили вверх по течению Голубого Нила, поохотьтесь там, и тогда вы согласитесь со мною». Я был тотчас же готов последовать совету Контарини и 27 января отправился из столицы с небольшим багажом и двумя слугами.

Мы ехали на ослах; благодаря тому что взлезать на седло этих животных и слезать с него очень легко мы так часто делали последнее, что за день не достигли цели нашего путешествия — маленькой кочевой деревушки, построенной в лесу. Мы провели ночь в нескольких хижинах гостеприимных суданцев. Тотчас по нашем прибытии нам приносили упругие анакарибы и большой горшок с бузой — противным напитком, похожим на пиво. На следующее утро беспрерывно продолжали путь через леса мимоз. Несмотря на очень заметную здесь засуху, мы увидели много еще не известных мне птиц; я, однако, должен был часто воздерживаться от охоты за ними, потому что тогда еще я не наловчился пробираться по лесам, обильным колючками и репейником. Довольно поздно утром мы прибыли в деревушку Бутри. Я велел разбить палатку в тени гигантской мимозы и тотчас же отправился с ружьем на плече в лес, где обитает множество животных.

Жители Бутри принадлежат к кочевому племени хассание. Это красивый народ, у которого я заметил величайшую свободу. Они носят свои длинные волосы в косах и смазывают их обильно салом и маслом. Их одежда состоит из простого платка, которым они завертывают верхнюю часть тела, из коротких штанов и сандалий. Красивые женщины попадались мне здесь реже, чем обыкновенно у хассание; зато здесь чаще встречаются голые дети и бойкие, похожие на борзых, собаки, которые при появлении чужого человека собирались вместе, чтобы отогнать его бешеным лаем. Хижины деревни стояли в густейшей тени высоких деревьев; они представляли собой возвышавшуюся над землей гладко утоптанную насыпь, покрытую циновками или тканью, сплетенной из волоса. Подле каждой хижины находился маленький двор, на котором варят пищу и делают бузу. Приготовление этого напитка требует двух дней, его здесь употребляют в излишестве и держат всегда в запасе.

Среди деревни построена обширная зериба. К вечеру она наполняется многочисленными стадами коз, которые целый день пасутся, часто без пастухов, в лесах. Каждый житель деревни имеет около шестидесяти этих животных; овцы встречаются реже. Из козьего молока взбивается масло в мехах, которые качают для этого из стороны в сторону; масло, сибона, тотчас же топится и вливается в тыквенные фляги. С ним отправляются на рынок в Хартум; заработок вполне вознаграждает понесенные затраты. Кроме ухода за стадами, единственное занятие жителей состоит в рубке дров и отправке их на хартумский рынок, где за ношу одного осла дают два или три пиастра. Жилище их постоянное; они даже завели поблизости посевы и этим существенно отличаются от многих других племен настоящих номадов.

Тридцать первого января местная лихорадка прервала мои весьма плодотворные работы. Со мной сделался сильный припадок этой болезни и ослабил меня до того, что я даже на следующие дни не мог выходить из палатки. Неизбежное следствие этой лихорадки — непреодолимое отвращение ко всякому занятию, а вынужденное безделье тотчас же становится нестерпимой мукой. Медленно ползло для меня теперь время. 2 февраля припадок повторился. Он был уже гораздо сильнее первого и тяжело озаботил меня. Если бы родные могли угадать, что я в этот памятный для себя день без врачебной помощи и без лекарств, без ухода близких людей лежу больной среди вековых лесов, под нищенской палаткой, как встревожились бы они! Меня успокаивала мысль, что они, вероятно, именно сегодня воображают меня здоровым.

Чтобы добыть лекарства, я поехал 3 февраля в Хартум. Десять часов езды верхом на тряском осле и при лихорадке! Это африканские невзгоды! Больной, чтобы достать лекарство, должен сам дотащиться до аптекаря. В дальнейшем я, конечно, при малейших путешествиях, запасался необходимейшими лекарствами; но это уже было после того, как я, проученный многими неудачами, а следовательно, и вытерпев много страданий, стал умнее. Путешественник в Африке должен много намучиться и натерпеться, прежде чем ему удастся устроиться хорошо.

Отдохнув несколько часов в Хартуме, я снова поехал в Бутри с хинином в кармане. Ночь застала меня среди леса, я проехал мимо деревушки и только в полночь добрался до нескольких хижин кочевников. Там я взял проводника и к утру попал в Бутри, ободранный и исцарапанный на тернистых дорогах. Я взял себе за правило впредь не ездить ночью без проводника.

Отпрепарировав сто тридцать птичьих шкурок, 8 февраля я вернулся с ними в Хартум. Барон рассматривал эту маленькую коллекцию и был недоволен числом чучел. Меня возмутила его неблагодарность: я трудился, даже будучи расслаблен лихорадкой. Тогда я в первый раз почувствовал, что старания коллекционера или естествоиспытателя только редко бывают признаны. Если бы наука сама не влекла к себе непреодолимо, если бы она не вознаграждала преданных ей наслаждением служить истине, высокому, я с того часу не стал бы делать ни одного наблюдения, не достал бы более ни одного животного и этим сам бы закрыл себе двери к собственному счастью, ибо я все более и более убеждаюсь теперь, что мои трудные путешествия, мои печальные испытания вознаграждены с избытком.

Предпринять вторую экскурсию в вековые леса помешала мне лихорадка; я должен был, еще прежде чем начать свои работы, вернуться в Хартум. Там мы познакомились с англичанином, м-ром Петериком (Petherik), который хотел поступить на службу к египетскому правительству в Кордофан, чтобы там заняться геологическими исследованиями. Англичанин имел чин бимбаши, или майора, добился, однако же, назначения в полковники (бей), язык он знал лучше нас, вследствие чего мы решились присоединиться к нему. В половине февраля мы уже были снабжены всем, что казалось нам нужным.