Путешествие по Африке (1847–1849)

Вторичное пребывание в Хартуме. Возвращение в Египет и путешествие по дельте

Маленький зверинец, на время нашего отсутствия порученный надзору нубийца Фадтль, как только прибыли мы в Хартум, оказался в самом цветущем состоянии. Мы перевезли его с собою в просторный дом, на обширном дворе которого для страусов было довольно места, чтобы порезвиться и поиграть. Проворные и притом от природы защищенные марабу менее страдали от них, чем мирные газели и драчливый Перро — наш умный павиан, который со всеми нашими зверями состоял в открытой вражде.

Кратковременное наше пребывание в Хартуме мы ознаменовали охотничьими подвигами и, невзирая на начинавшееся дождливое время, приобрели много ценных предметов для наших коллекций.

Пятого июля осматривали собрание птиц, добытых плутоватым Никола с берегов Белого и Голубого Нила, куда он нарочно для этого посылал своего слугу; тут мы увидели первый экземпляр неизвестного дотоле рода птиц, названного впоследствии в Англии Balaeniceps. Коллекция имела до двухсот экземпляров, за которые Никола просил три тысячи пятьсот ефимков. Впоследствии он бы удовольствовался восьмьюстами талеров. Я советовал барону купить эту коллекцию. Он этого не сделал и впоследствии горько раскаивался.

Одиннадцатое июля. Уже несколько дней великолепнейшим образом празднуется свадьба сэнджека Томус-Ара. Невеста, если так можно назвать его мусульманскую подругу, была сестрой нашего старого знакомого Муса-Бея, тогдашнего мудира области Донгола; ей предстояло сделаться третьей женой Томус-Ара. Целых восемь дней продолжалась великолепнейшая «фантазия», долженствующая кончиться торжественной церемонией брака. Каждый вечер раздавались выстрелы ракет и ружей, из которых арнауты палили холостыми зарядами; по всему городу, точно во время Рамазана, все ходили с факелами; перед домом было необыкновенно светло от больших машаллатов, то есть железных жаровен, помещенных на высоких шестах и наполняемых легко воспламеняющимся деревом. На дворе раздавались иногда мотивы из европейских опер, исполняемые музыкантами линейного батальона. В тот вечер все мы, европейцы, торжественно приглашены были женихом к ужину и к четырем часам пополудни под предводительством нашего достолюбезного друга Пеннэ в разнообразнейших костюмах отправились к глинобитному дворцу Муса-Бея. К нашему обществу присоединился еще грек Константини, оспопрививатель, игравший в Хартуме самую незначительную роль.

Передний двор пиршественного дома представлял самое пестрое зрелище и был наполнен туземцами. В сенях поместилась военная музыка, встретившая нас ужаснейшим исполнением «Марсельезы». На длинных серых коврах, разостланных по земле вдоль двора, пировали бедные обитатели Хартума; на заднем плане слышались однообразные звуки тарабуки, аккомпанировавшей своими перекатными ударами чувственной, распущенной пляске неизящных уличных танцовщиц, к которым присоединились также многие невольницы нашего амфитриона. В зрителях недостатка не было: важные турки задумчиво покидали курительную комнату, чтобы поглазеть на них: молодежь толпами обступала группу неумеренно раскормленных танцовщиц и беспрестанными восклицаниями «машаллах»^[158] побуждала их еще усерднее выгибать верхнюю часть тела, потрясать всеми членами, топтаться ногами, стоя на месте и подымая страшную пыль, словом, в совершенстве исполнять танец, уже достаточно описанный мною прежде. Нечего говорить, что как танцовщицы, так и коричневые их возлюбленные — ахабы — обдавали друг друга страстными и томными взглядами, возбуждавшими в них полнейшее сочувствие: на такие взгляды красавицы не скупились, да и воздыхатели, конечно, щедро отплачивали им той же монетой.

Нас провели во второй двор, через другие сени, в диван. Там уже сидели хозяева с несколькими гостями и курили трубки. Комната была жилая, удобная и уютная: стеклянные оконницы, так редко встречающиеся в Хартуме, покрыты были искусной решеткой, а под ними вдоль всех стен тянулись мягкие оттоманки. Среди комнаты тонкими струями бил фонтан, помещенный в широком бассейне и распространявший приятную прохладу. Орлиный взор Контарини немедленно рассмотрел все, что было в диване. «Voila, messieurs, une batterie bien périllieuse pour nous»^[159], — сказал он нам, указывая на длинные ряды бутылок, поставленных для охлаждения в воду.

Когда покончили с кофе и трубками и после этого еще достаточно поскучали — мне показалось даже, что нам дали поскучать больше, чем следовало, — внесена была зинния, или металлическая доска, до четырех футов в поперечнике, заменяющая туркам столы; вся зинния уставлена была коллекцией различных водок и бесчисленным множеством чашечек, в которых были разложены различные лакомства и закуски для возбуждения аппетита. Потом вошли арабские музыканты, уселись и после какой-то мучительной прелюдии начали наигрывать арабские мелодии. Отчаянное однообразие их до того надоело, что всякий по-своему старался развлекаться.

Контарини, вместе с некоторыми другими европейцами, предпринял основательное изучение водок; епископ сплетничал с Муса-Беем; Дон Игнацио, сидевший против русского профессора Ценковского^[160], посланного в Африку с научной целью, восхвалял добродетели покойного иезуита Рилло; дон Анджело, наверное, обдумывал какую-нибудь глупость, а Контарини поспешно наедался лакомств, подаваемых, вероятно, больше для виду; барон усердно любовался красивыми, загорелыми и суровыми лицами арнаутов и их расшитыми золотом куртками с живописно висящими рукавами; я мысленно всех их подымал на смех.

Под конец даже и туркам надоело монотонное распевание чудесных арабских песен, в сущности преисполненных поэзии. Для разнообразия, Томус-Ара позвал нескольких албанцев и велел им спеть нам несколько песен, какие поют у них на родине. Эти мелодии оказались очень хорошими, и притом нас поразило чувство, с которым они были пропеты.

Слов мы не понимали, но нам казалось, что певцы вспоминали снежные горы своей родины под итальянским небом, уютную изгородь, в тени которой они провели детство; вспоминали, может быть, любимых девушек, которые и до сих пор иногда им грезились; об отце и матери и обо всех милых далеких, потому что аккорды их становились все мягче и нежнее. Но вот песня оживляется, она дышит силой и удалью — видно, вспомнили они горькую судьбу, принудившую их покинуть зеленые долины и виноградники своих гор, где застала их вражеская сила завоевателей и в кровавой битве доказала им право сильного. Или они раздумались обо всех унижениях и печалях, какие познали здесь на чужбине? Припоминают борьбу с негром, подползающим ночью к их палатке, или ратоборство с хитрым разъяренным номадом? Выразительные глаза этих красивых людей разгорелись, музыка их принимала зловещий характер, и пение становилось все суровее. Цитры, на которых они аккомпанировали, очень маленькие и неказистые, но албанцы мастерски владеют ими. Глядя на простые, заостренные кусочки кожи, которыми они перебирали струны, можно было ожидать, что они извлекут из них только неверные и неприятные звуки, а между тем, к удивлению, выходили роскошные и звучные мелодии. В этой музыке была вся мягкость славянских народных песен, а в словах вся сила благозвучного турецкого языка. Как хор, так и солисты исполняли свое дело с равным совершенством; только слишком сильно размахивали руками; однако они заслужили всеобщее одобрение.

Наш хозяин был неистощим в изобретении разных средств забавлять нас. Как только албанцы кончили свое пение, началось новое представление. Перед маштабою, или сенями, на дворе открылась буйная картина, словно собрался дьявольский шабаш. Мы поспешили туда, чтобы посмотреть на это диковинное зрелище. Вокруг трех высоких машалатов, или жаровен, упомянутых выше и разливавших яркий свет, вертелась и кружилась развеселившаяся толпа дикарей. Хозяйские невольники с пронзительными криками исполняли свои национальные танцы, подпрыгивая как хищные звери: это были не люди, а какие-то пляшущие черти; да и нельзя назвать пляской скачки, прыжки и кувырканья, с которыми они возились по двору без всякого такта и меры в большом беспорядке, как какие-нибудь гномы или помешавшиеся бесы. Они выли и ревели, как звери, так что мы просто не могли опомниться и не знали, что сказать. Они размахивали смертоносными трумбашами, а на ногах и на руках у них бренчали железные кольца. И над всем этим воем, криками и топаньем борющихся или пляшущих раздавались раздирающие звуки военной трубы. Нельзя описать, что это была за сумятица!

В таких увеселениях прошло несколько часов. Наконец мы сильно проголодались. Тогда принесли ужин. Прежде всего появился слуга с множеством салфеток на левой руке; каждому из присутствовавших он расстилал салфетку на колени; за ним шли двое других слуг с турецким умывальным прибором, тишт и берик. Первый несколько похож на рукомойник, но сверху покрыт прорезной крышкой с полочкой наверху, на которой положен кусочек мыла. Через эту сквозную крышку нечистая вода постоянно стекает вниз. Берик — кружка с крышкой, длинной шейкой и с длинной, изогнутою, очень узкой сточной трубкой. И таз и кувшин обыкновенно металлические. Слуга берет тишт на левую руку, берик в правую, становится перед гостем на одно колено, подставляет ему тишт под руки, а из берика льет воду на них. Каждый гость, вымыв себе руки и рот, вытирается салфеткой; слуга переходит ко второму, третьему и т. д., покуда вымоются все.

Затем софреджи, или официант, расстилает на полу циновку или ковер, ставит на него маленький стол фута в полтора вышиной и накрывает его толстой скатертью. Двое других слуг ставят сверху полированную зинние. Хозяин встает со своего места и со словами «Буерум» («Кому угодно») или «Тефаттелан» («Если вам угодно») приглашает гостей расположиться вокруг зинние. По окраинам металлической пластины разложены маленькие, только что испеченные булки и резные ложки^[161], деревянные или роговые, на выбор.

Наконец приносят еду, и кушанья быстро сменяются одно другим. Во-первых, приносят небольшую миску очень вкусной похлебки: хозяин опять повторяет приглашение, а гости вместо предобеденной молитвы произносят слова: «Бе исм лилляхи эль рахман эль рахим»^[162] — и погружают ложки в миску. Знатнейший из собеседников берет первым, остальные протягивают свои ложки по рангам вслед за ним. По знаку хозяина суповая миска исчезает, и в то же мгновение ставится второе кушанье. На больших обедах обыкновенно это бывает превосходнейшая шоурма. Это овца, жаренная на вертеле, начиненная рисом, сладким миндалем, коринкой, каштанами, орехами и т. п. и подающаяся целиком. Подходит софреджи, откидывает назад оба рукава своей куртки и руками разнимает овцу на многие части. Каждый из гостей протягивает три первых пальца правой руки и выбирает по вкусу себе самые сочные хребтовые части жаркого; вилок и ножей не водится. Такая трапеза далеко не привлекательна, однако же аппетит берет свое, особенно когда вспомнишь, что каждый из присутствующих только что вымыл себе руки и притом отрывает мясо только в одном каком-нибудь месте. На этот раз жених сам желал служить нам и собственноручно разорвал шоурму. Рис с начинкой, находящейся в брюшной и грудной полостях овцы, едят пальцами или выгребают ложкой. Если же хозяин желает оказать кому-нибудь из гостей особое почтение, то скатывает в руках маленькие шарики из риса и толкает их в рот избранного.

Такая честь, между прочим, оказана была и мне: капризничать было невозможно, я должен был проглотить, попирая все традиции европейских приличий как бесполезные предрассудки. Но я отомстил ему. Одним из шариков я чуть было не подавился и решился немедленно заплатить ему тем же. Я свалял нашему ласковому хозяину такой огромный шар, что он насилу протолкал его в рот.

«Халиль эффенди, — сказал он, — ты еще совсем не умеешь благопристойно есть по-турецки». О, наивность! Он и не подозревал, что с моей стороны это было коварство.

После шоурмы кушанья быстро последовали одно за другим. Мясные приносятся в небольших чашах и нарублены так мелко, что каждый кусок равняется глотку; мучнистые кушанья разламываются тут же пальцами. Сладкие и кислые яства беспрестанно сменяются одно другим. Трапеза кончается пилавом — этим общеизвестным блюдом, без которого не обходится ни один турецкий обед. Для пилава рис разваривают только вполовину и оставляют его размякнуть на пару, который подымается от стекшей из него воды. Потом его обливают растопленным салом или густым абрикосовым киселем или подмешивают к нему мелко нарубленные кусочки жаркого. Каждый европеец так привыкает к пилаву, что под конец он ему делается так же необходим, как и турку.

Сегодняшний ужин состоял примерно из тридцати перемен. В прежние времена роскошь требовала, чтобы на больших обедах турецких магнатов подавалось до ста кушаний.

Во время трапезы турки пьют обыкновенно только воду. За спиной гостей стоит слуга с кулой и каждому желающему немедленно подносит воду в широкой чашке. Однако наш хозяин касательно запрещенных Кораном напитков имел, по-видимому, свои понятия и без зазрения совести пил бургонское вино. Наконец он забастовал, несмотря на Контарини и других европейцев, которые в свою очередь хватили уже чрезмерно.

Когда пресыщенные гости пальцами или ложками съели еще понемногу пилава, они повскакали с мест и, приветствовав хозяина словами: «Эль хамди лилляхи» («Благодарение богу»), а собеседников «Аниан» («На здоровье»), каждый поспешил в диван, чтобы, так же как перед обедом, вымыть себе руки и лицо. Стол исчезает с остатками кушанья так же быстро, как и появился. Слуги приносят каждому гостю трубку, набитую превосходнейшим джебели^[163], и на короткое время опять удаляются за кофе. Тут опять начинаются разговоры, пока наконец гости один за другим не откланяются хозяину и не уйдут.

Томус-Ара придумал нам еще одно особенное увеселение: вошли двое арабов в самых странных фантастических костюмах и начали исполнять комедию. Представляли сцену ареста или взятия под стражу: один из актеров играл роль полицейского, а другой — шутника, который своими богопротивными остротами оскорбил судью, или кади, и халифа, или князя церкви; оскорбил он их непростительным образом. Полиция на него набросилась, но народ (который, впрочем, на сцене не показывался) помогал ему. Новые остроты и шутки, большею частью отрывки из какой-то грязной фантазии, взорвали полицейского: происходит драка; шутник побеждает и, подобно петрушке в наших уличных марионетках, утаскивает полицейского. Все турки, сидевшие в диване, от души смеялись и забавлялись этим жалким представлением, пока наконец Томус-Ара самолично не принял в нем участия, столкнув обоих актеров в глубокий бассейн своего фонтана.

Под конец явились еще танцовщицы, молодые, красивые, стройные бледнокожие хассание, и стали плясать. Танцы их становились все вольнее, необузданные движения страстнее, а взгляды томнее; тогда иезуиты сочли неприличным оставаться долее; они стали прощаться, и уход их послужил сигналом к отбытию всей публики.

Тринадцатого июля я оставил Хартум и разбил свою палатку вблизи селения Омдурман на левом берегу Белого Нила. Я надеялся на хорошую добычу вдоль реки, которая была еще очень оживленна. Пребывание в палатке было очень неприятно: днем томили знойные южные ветры, предвестники дождей, а ночью мучили скорпионы и тарантулы. Вода, сочившаяся теперь в расселинах растреснувшейся земли, прогоняла их из нор, и, как только наступала ночь, они со всех сторон наползали к моему походному костру.

Темные дождевые тучи с каждым днем становились грознее и заставляли меня опасаться одного из тех тропических ливней, против которых палатка ровно ничего не защищает.

Хотя мне хотелось поближе ознакомиться с одной из этих тропических гроз в ее полной красоте, однако, изрядно ослабев от лихорадки, я должен был избегать всякой простуды и каждый вечер перед спаньем с тоской посматривал на почерневший и тяжело нависший небесный свод. К счастью, во время моего короткого пребывания на реке дождей не было. 22 июля я воротился в Хартум с изрядной коллекцией птиц, но, по всей вероятности, и в это время успел расстроить свое здоровье, потому что 24 июля снова испытал жесточайшую лихорадку, которая не оставляла меня больше ни на один день, пока я жил в Хартуме.

Со времени этой поездки началась собственно моя яростная ненависть к крокодилам, которая впоследствии многократно была мною доказана. С тех пор каждая пуля, посланная моею рукой в бронированную шкуру одного из этих чудовищ, была не что иное, как акт моего мщения. Я подстрелил орлана, который, долетев до реки, упал в воду. Я тогда еще очень ценил этих птиц. Орлан, бывший мне в редкость, быстро уносился волнами вдоль берега и уже приближался к водовороту, находившемуся среди реки. Дело было совсем пропащее. Но я увидел араба и начал просить его достать мне птицу.

«Нет, господин, — отвечал он мне, — здесь я в воду не пойду; здесь слишком много крокодилов; еще недавно они здесь захватили двух овец, приходивших напиться, и утащили в воду; одному верблюду перекусили ногу, а лошадь моя насилу ушла от них».

Я обещал арабу на водку, обозвал его трусом, поддразнивал и всячески понуждал к мужественному поступку.

«Хотя бы вы мне давали амуаль эль тунье (сокровища всего мира), и то не пойду», — отвечал араб.

Я неохотно разделся и сам прыгнул в воду. Сначала я еще чувствовал дно под ногами, потом я поплыл, вдруг послышался громкий крик араба: «Господин, ради милосердия Божия воротитесь, крокодил!»

Я испугался и направился обратно к берегу. С противоположной стороны реки плыл громаднейший крокодил; колючая броня его виднелась над поверхностью воды. Он плыл прямо на мою птицу; приблизившись к ней, нырнул вглубь, разинул громадную пасть с несколькими рядами страшнейших зубов — такую пасть, в которой бы и я очень удобно поместился, и, овладев моею добычей, скрылся в мутных волнах.

Я стоял на берегу совершенно обессиленный и внутренне обещался с этих пор всегда обращать внимание на предостережение арабов. Но крокодилам поклялся я отомстить и сдержал свое слово. Никогда с тех пор не жалел я выстрела, если находился на приличном расстоянии, и, по всей вероятности, не один старый столетний крокодил еще и поныне носит в своем теле полученную от меня пулю.

Тридцать первое июля. Сегодня под высоким предводительством его превосходительства, генерал-губернатора, наместника Аабд-эль-Халид-паши здесь происходили маневры негритянского батальона в Хартуме. Лихорадка помешала мне присутствовать на этой феерии. Впрочем, впоследствии и я имел удовольствие или неудовольствие быть очевидцем этих упражнений негритянских солдат. Это была бесполезная перестрелка, ни к селу ни к городу, не твердо разученная и еще хуже понятая европейская тактика; поле расположено было бессмысленно, а движения производились крайне плохо. Я пришел к тому убеждению, что огнестрельное оружие в руках негров очень смешно, а маневры в Хартуме сущие пустяки.

На закате солнца раздались пушечные выстрелы, многочисленные ракеты взвились в воздухе и базар осветился. То было начало постного месяца Рамазана.

В этом году дожди наступили необыкновенно поздно. Только 4 августа была настоящая гроза с дождем. Несколько дней спустя гроза повторилась ночью, причем во всей природе происходила неописуемая суматоха. Потом дожди установились через обычные промежутки. Вскоре мы почувствовали на себе вредное действие этого нездорового сезона, еще в Кордофане сильно ослабевшее. Суданские лихорадки мучили нас беспрерывно. К счастью, я пережил эту болезнь. Бесконечно долго тянулись печальные дни. Египет казался нам теперь раем, в который мы стремились постоянно.

Двадцать восьмого августа мы получили известие, что Халид-паша, тогдашний генерал-губернатор, приказал предложить к нашим услугам две барки, шедшие в Египет. То были одни из лодок, которые в Египте называются нахр. Они выстроены из крепкого мимозового леса очень прочно, малого размера и принадлежали одному египетскому вельможе. Барки были нагружены корабельным лесом и для нас вполне были пригодны. В тот же день мы отправили туда свой багаж и зверинец, поместили все под соломенный навес и с наступлением ночи сами перебрались на барки.

На рассвете следующего дня мы покинули Хартум. Реис и все матросы читали фатха, первую главу Корана, надеясь этими священными словами, произносимыми перед всяким важным предприятием, низвести на наше путешествие благословение свыше. Раздались мерные удары весел, мы быстро проплыли мимо домов и, выехав из городских пределов, предоставили лодки течению. На закате солнца причалили у Воад-Раммла и там ночевали. Одна из наших гиен воспользовалась остановкой, чтобы вылезти из своей клетки, однако уйти не могла, потому что крепкий ночной ветер превратил пригорок, на котором мы ночевали, в настоящий остров. На следующее утро беглянку открыли и, несмотря на ее отчаянное сопротивление, поймали и притащили назад.

После полудня матросы причалили у одного местечка, в котором был базар, и пошли закупать провизию, а мы отправились на охоту. На одном из островов бегали очень редкие и ценные птицы, которых нам очень хотелось достать. Барон напал на какую-то выдолбленную колоду, объявил, что это челнок, и немедленно полез в него. Все мои отговаривания ни к чему не повели: он схватил нечто вроде весел и погнал свою валкую лодку в кипящие волны широкого речного рукава. Не успел он переплыть и половины, как челнок перевернулся и барон упал в воду, а за ним и его ружье. Так как он умел плавать, то вскоре достиг противоположного берега, но на твердую землю воротиться не мог и, совершенно беспомощный, стоял на островке.

Я позвал нескольких арабов и просил их помочь моему товарищу. Они немедленно поплыли к острову, вытащили на берег наполнившийся водой челнок, посадили в него барона и привезли его обратно. Обещав им хороший бакшиш, мы побудили отважных пловцов усердно нырять в реку в поисках потонувшего ружья, и благодаря их терпению им действительно удалось после многих тщетных попыток найти его. К счастью, невольное купание не принесло никакого вреда здоровью барона.

Первого сентября в полдень мы достигли Метеммэ, а через час спустя Шенди. Здесь барон посетил начальника одного из полков арабского войска по имени Аабдим-Бея. Этот воин принял его очень приветливо, но вслед затем стал просить араки (водки), потому-де, что в Шенди уж очень ему скучно. Аабдим-Бей уверял, что никогда не пьет вина, но этот отличный напиток, араки, еще не известный во времена Пророка, не воспрещен Кораном^[164], а ему для освежения совершенно необходим. Нельзя было устоять против такой убедительной просьбы. Мы послали ему желанную водку и за это получили откормленную овцу.

На следующий день мы покинули Шенди, 3 сентября миновали устье Атбары или Такассэ (последнего притока Нила) и вечером пристали у Бербер-эль-Мухейреф, близость которого мы угадали еще издали по трем пушечным выстрелам, возвещавшим окончание Рамазана. Тотчас приехав, все высшие сановники города сделали нам визит.

Мы принуждены были почти четыре дня пробыть в Бербере, потому что матросы только здесь затеяли постройку дополнительных снарядов, употребляемых для проведения барок через пороги. Отсюда к нашему обществу присоединился еще один спутник: Али, родом из Эйдина близ Смирны, заслуженный турецкий солдат, усердно просивший нас взять его с собой в Египет. Старый служака был ранен в последнем сражении с абиссинцами, получил раздробление локтевой кости правой руки и к службе был более не годен. При отсутствии медицинской помощи он необыкновенно страдал от своей раны^[165], еще больным был отставлен от службы и просто выгнан на все четыре стороны, причем его негодяй полковник, Мохаммед Ара-Ваннли, не уплатил ему даже давно задолженного жалованья.

Совсем больной солдат бродил по Судану, чувствуя себя все хуже, обнищал и был теперь в самом бедственном положении. Смиренно просил он нас дать ему местечко на корабле, обещая уплатить нам за него верной службой. Мы сжалились над бедняком, взяли его с собой и вскоре нашли, что Али очень полезный слуга и честнейшая душа. Он был мне очень полезен, а под конец сумел сделаться необходимым.

Седьмого сентября мы отплыли из Эль-Мухейрефа и 10-го пристали к селению Атмур, где барон вознамерился остановиться, чтобы отпраздновать какую-то семейную годовщину. Для большого торжества наши слуги и матросы получили в свое распоряжение барана и приличное количество меризы и до полуночи пели, аккомпанируя себе на тарабуке и тамбуре^[166], или нубийской цитре.

На следующее утро все нарядились. Началось торжество, но покоя нам не было. Необходимые съестные припасы мы должны были доставать силой, причем, по обыкновению, немало пошумели. Вечером поплыли дальше и после заката причалили к большому острову Комгалли.

Двенадцатое сентября. Берег реки пустынен; страна очень печальная. Вечером достигли Абу-Хаммеда, лежащего на окраине большой Нубийской пустыни. Место самое жалкое, оставляет впечатление настоящей пустыни. На желтом песке разбросаны бедные соломенные шалаши, между раскаленными черными утесами стоят дрянные хижины. Шалаши так низки, что в них можно влезать только ползком; некоторые хижины состоят из нескольких пальмовых стволов, торчком вбитых в землю и замазанных нильским илом; другие похожи на известные нам рекубы. Здесь живут бедные хеджинин, содержащие почту между Египтом и Хартумом.

От Абу-Хаммеда вниз по течению начинается так называемый третий нильский порог (катаракт). Он, так же как и второй порог, носит на себе отпечаток самых пустынных местностей Нубии и заключает несколько водопадов и быстрин, которые туземцам хорошо известны и носят различные названия. Плавание в этих местах очень опасно и во всякое время требует большой отваги. Мы миновали третий порог быстро и благополучно. При описании второго своего путешествия по долине порогов постараюсь подробнее рассказать про эту страну, теперь же заношу лишь краткие заметки из своего путевого дневника.

Пятнадцатое сентября. Перед нами шеллаль Сабиха. Аабд-эль-Рази^[167] известил нас об этом, не скрывая своего беспокойства, которое, как оказалось, было вполне основательно. Течение с неудержимой силой захватило нашу барку и со стремительной быстротой гнало ее вперед прямо на угловатый подводный утес, о который мы опасались разбиться. Нас спасла только кипучая подвижность волн, которые перекинули наш кораблик, как игрушку. Матросы перестали грести и только молились.

Только мы подумали, что миновали опасность, как вопли и крики женщин, наших спутниц, снова вызвали нас из-под навеса. Несмотря на все усилия матросов, барка наша неслась к водопаду около восьми футов вышины. Против такого напора воды никакие весла не помогли бы. «Ложитесь на пол и крепко держитесь за доски!» — скомандовал реис. Мы повиновались. Через мгновение мы как будто лишились чувств: грохот водопада оглушил нас. Громадные волны обрушились через борт, и барка страшно заскрипела. Однако она вынырнула, поднялась на хребте другой волны и быстро понеслась по гладкой поверхности безопасного фарватера. Мы были спасены. Дыры тотчас заткнули, воду вычерпали, и с молитвой на устах арабы поверглись ниц. Ночевали мы в Вади-Каддахе.

На следующий день опять испробовали прочность барки: ее нанесло на скалы; два весла разбились, точно стеклянные, но постройка из мимозового дерева выдержала страшный удар. Мохаммед эль Шейки, один из наших матросов, с удивительной смелостью и ловкостью нырял в страшном водовороте, стараясь выловить обломки весел.

Вечером причалили у селения Кассига. Джебель-Баркаль у нас на виду: следовательно, уже миновала долина ужасов.

Семнадцатое сентября. Вскоре после солнечного заката завидели пирамиды Нури. Они невелики, ни одна не превышает восьмидесяти футов; выстроены из плохого песчаника и вместо цемента скреплены нильским илом. Мы насчитали их четырнадцать.

В полдень остановились у города Мареун. Здесь имеется индиговый завод, пришедший в упадок, очень плохой базар, довольно хорошо сохранившаяся мечеть; но большая часть города в развалинах. Кашеф, кади и один военный офицер — все городские сановники — почтили нас скучнейшим посещением. Промучив нас часа три глупейшими вопросами, эти господа объявили, что, к своему величайшему сожалению, не могут продолжать приятную беседу, потому что завалены делами. Мы вздохнули свободнее, когда эти бичи человечества сдержали свое слово.

Барон ездил в Джебель-Баркаль, но воротился оттуда очень недовольный. Развалины великолепных храмов, относящихся к глубокой древности, ныне большею частью представляют одни кучи мусора.

Между Джебель-Баркалем и селением Эль-Таббэ, расположенным на конце большой извилины Нила с запада на восток, лежит одна из плодоноснейших местностей Нубии. Рощи финиковых пальм перемежаются с роскошными нивами дурры. Подводных камней здесь нет, но по Нилу ходят мало. Здесь обитал прежде смелый народ шейкие, который, принеся своих сынов в жертву отечеству, чуть ли не перестал быть народом. Напротив, на левом берегу реки, лежит Корти, ныне беднейшая деревушка; на этом месте погибли тогда храбрые женщины, которые предпочли смерть постыдному рабству.

Двадцать первого сентября мы достигли Новой Донголы. Удачная охота продержала нас здесь до 26-го числа. Утром 2 октября пришли в шеллаль Далэ, а два часа спустя к шеллалю Акашэ. Корабельная прислуга поклонилась праху святого, покоившегося тут под сенью своего памятника, и бросила перед ним в реку финики: приношение за помощь, оказанную им при опасном переезде через пороги. В тот же день мы миновали пороги Тангур и Амбуколь, и к закату солнца оказалось, что мы прошли сегодня такое расстояние, на которое при плавании вверх по течению потребовалось бы двенадцать дней.

На следующий день мы переплыли бурливый шеллаль Земми и вечером пристали у Абкэ. Тут стояло много барок, принадлежавших правительству и нагруженных александрийским листом. Начальник этой маленькой флотилии, Осман-эффенди, знакомый нам и очень добродушный турок, обещал всевозможную помощь для предстоявшего назавтра перехода через большой порог Вади-Хальфа, а впрочем, настойчиво советовал нам не подвергаться этому риску, на который до нас не решался еще ни один европеец.

Порог Вади-Хальфа в самом деле самый опасный из всех нильских порогов. Не проходит года, чтобы не случилось тут какого-нибудь несчастья. Гибнут не только корабли, но даже отважные нубийские пловцы. Все увещевали нас не «испытывать бога», но мы стояли на своем и непременно хотели попробовать и эту опасность.

Однако, во всяком случае, мы не хотели рисковать потерею своих драгоценных коллекций и потому отправили их вперед на верблюдах с турком Али в селение Вади-Хальфа. Павиана Перро, который не умел плавать, с трудом удалось увезти от нас; а нубийским слугам предоставили мы на выбор: добираться водой или сушей, и все без исключения сошли на берег. Матросы смотрели на наше упорство как на самое дурацкое упрямство и дерзость и предоставили нас покровительству Бога, его святейшего Пророка, — Аллах муселлем ву селлем аалейху! — и Мусы, патрона и покровителя всех плавателей.

Мы лежали на берегу на высоких анкаребах. Ночь спустилась на землю; во чреве скал гремел водопад, а вокруг нас благоухали мимозы. Ожидание предстоящего путешествия не давало нам сомкнуть глаз; мы и наяву грезили. К нам подошел Абд-Алла («раб господень»), старый лоцман. Длинная белая борода обрамляла его важное лицо, а смуглое тело закутано было в местную одежду — простой голубой хитон с широкими рукавами. В его особе олицетворялась для нас самая почтенная личность древнего юга, внушающая уважение и непосредственно действующая на сердце. Одежда его походила на талар жреца, а слова — на пророческие речи. Он пришел еще раз увещевать нас и, кажется, не подозревал, как красноречиво было его увещевание и как глубоко оно на нас подействовало.

«Сыны чужбины, — начал он, — посмотрите на меня, я старик; уже семьдесят лет как солнце озаряет мою голову и убелило ее сединами, а тело мое стало дряхло; вы могли бы быть детьми моими. Итак, слушайте, мужи франкской земли, внимайте тому, что я скажу вам, и да будет моя речь речью благонамеренного советника! Оставьте свой замысел, ибо вы беззаботно и в неведении подвергаете себя великой опасности: я же знаю ее. Если бы вы, так как я, видали эти подводные скалы, которые, суживаясь, преграждают путь волнам; если бы вы слыхали, как эти волны, насильственно пробиваясь вперед, с гневным громом и клокотаньем мощно бьются о крепкие утесы, как они задевают их и с ревом кидаются в стремнину, и если бы вы знали притом, что одна милость Божия — субхаану ву таалэ^[168] — руководит нашей утлой ладьей и направляет ее, — тогда бы вы последовали моему совету. Подумайте о матерях своих! Они поникнут под бременем горя, если милосердный Бог не сжалится над нами!»

Трудно было нам противостоять просьбам старика, всем известного за честнейшего человека. Мы отвечали ему: «Раббена гауэн аалеина, Аллах керим!»^[169] «Ну, да будет над вами покров Бога и благословенного Пророка его, — отвечал он, — я буду молиться за вас в час опасности». «Аминь, о реис, благодарим тебя, да будет мир с тобою!» «Леилькум саадэ!» Покойной ночи! Мы улеглись и преспокойно проспали всю ночь.

Пятое октября. На закате солнца палуба маленького корабля оживилась. Пришли важные реисы, люди опытные и бывалые, бодрые и крепкие матросы, и все предлагали нам свою помощь. Наш лоцман выбрал из них лучших и наиболее крепких. По нашему желанию явился наконец и Беллаль, наш прежний старый реис, пришедший помочь молодым людям своими советами. У каждого весла стало по два гребца, а на руле трое лоцманов. На берегу поставили матроса с громадным деревянным молотком, который должен был развязать канат, державший нашу лодку. Он уже был наготове.

«Мужи и сыны Нубии, читайте фатха», — скомандовал Беллаль. И все присутствовавшие хором громким голосом стали произносить первые строки вечной книги — Корана. «Помилуй нас, Господи, от беса окамененного тобою!» «Во имя всемилостивейшего!»

«Слава и хваление Создателю, всеблагому, царствующему в день Судный! Тебе послужим, тебе помолимся, да направишь нас на истинный путь, на путь тех, к которым ты милостив, а не на тот путь, по которому ходят заблудшие, возбудившие праведный гнев твой! Аминь!»

Тогда Беллаль сказал: «Эшхнту ину ла иль лаха иль Аллах!», и все отвечали ему: «Ву нешхэту ину Мохаммед рассуль Аллах!»^[170], и по данному знаку все весла опустились в воду.

Таково было краткое общепонятное богослужение пред началом опасного плавания. Оно было вполне достойно здешнего народа. И слова, и деяния религии вовсе не пустые формулы для мусульманина; для него это глубоко прочувствованные истины. Пока мы все молились, чтобы Бог отвел нас от пути заблуждающихся, они молились в то же время, чтобы Аллах показал им сегодня истинный путь. Молитва этих иноверцев и на нас произвела глубочайшее впечатление: не страх опасности смирил нас, а уважение к религиозности этого полудикого народа, который не начинает ни одного дела, ни за что не берется, не сказав перед тем: «Во имя Бога всемилостивейшего!» — именно так, как сотни лет перед тем повелел им Пророк. Религия действительно руководит и управляет всеми действиями благочестивого мусульманина, влияет на всю его жизнь.

Удивленная река медленно несла нашу барку вниз по течению. Продолжая молиться, нубийцы гребли по направлению к лабиринту утесов, расстилавшемуся перед нами, и вскоре достигли первого порога. С ужасной силой рвались волны через подводные камни, едва скрытые под поверхностью воды; барка трещала и стонала по всем швам; весла бездействовали, и судно, не повинуясь рулю, беспорядочно качалось в бушующей пене. Волны, перебросившись через борт, окатили нас, и мы каждое мгновение ожидали, что барка рассядется. Гул водопада был оглушителен; в этом хаосе звуков невозможно было расслышать никакой команды. Береговые утесы теснились все более и, казалось, хотели совершенно заградить нам путь. Тоскливо вперяли мы глаза в узкое ущелье, видневшееся между высокими черными массами блестящего сиенита.

В этом узком отверстии кружились и бушевали исполинские волны. С некоторым замиранием сердца приближались мы к нему. Внезапно все пали ниц, так как корабль с треском ударился о подводные утесы. Однако последствием этого удара, лишившего нас всякой бодрости, был лишь небольшой пролом и легкая течь. Притом же повсюду кругом рассеяны скалы, на которые при нужде можно выплыть и спастись; стало быть, чего же бояться? Мы собрались с духом и подготовились как можно спокойнее вступить в опасное ущелье, в котором должны были очутиться через секунду. Мы стояли, по крайней мере, двенадцатью футами выше уровня реки по ту сторону водопада. Но это продолжалось одно только мгновение, потому что сила течения уже захватила нас. С обеих сторон нависали над нами отвесные скалы на расстоянии каких-нибудь восьми футов от барки, и все весла убрали. Но если барка разобьется об эти утесы, какая возможность взлезть на них? Конечно, никто не взлезет, и мы тут погибнем.

Но вооружимся мужеством! Вперед! Эти страшные волны не погубят, а спасут нас: они захватывают, подбрасывают корабль и стремительно несут его дальше. Как стрела из лука, летит наша барка через ущелье между скалистыми стенами. Как вдруг — о Аллах! — прямо перед нами на том конце водопада возвышается громадный утес: упрямая вершина его выставляется из бушующей бездны и, вместо того чтобы сломиться под напором кипящих волн, служит только тому, чтобы усилить их бушевание. Высоко взбивается пена; белый прибой охватывает вершину утеса, словно седые кудри рассыпаются вокруг этой исполинской головы — и прямо на нее летит наша барка!

«Во имя Божие, гребите, гребите, молодцы мои, вы смелые, вы сильные мужи, гребите, гребите!» — кричит и стонет реис. Впереди летит, раскачиваясь и ныряя, наша вторая барка, проворно забирает она влево, юркнула вниз — раздается радостный крик ее матросов — она вне опасности.

«За нею, за братьями вашими, молодцы мои, братцы-молодцы!» — умоляет, командует, льстит старый реис. Но это оказывается невозможным: мы летим вниз, также не задев за утес, но с другой стороны. За нами идет дахабие, принадлежащая правительству. Она слишком длинна, чтобы с достаточной быстротой повиноваться движениям руля; хотя она и забирает влево, но волны сильнее ее, раздается ужаснейший треск — дахабие налетела на утес! Великан добился своей жертвы и грозно держит ее на голове своей. Тщетно силится горсть матросов сняться с утеса; он крепко держит их. Реис в отчаянии подымает руки к небу, кричит, зовет нас на помощь, умоляет, мы не можем разобрать ни слова из того, что он говорит; да и какую помощь можем мы оказать ему? Мы сами пока принадлежим реке. Однако дахабие еще может спастись как-нибудь, потому что она принадлежит правительству.

Вот уж один отважный, искусный пловец бросился в разъяренные волны; плывя от одного утеса к другому, он доберется до берега и принесет недобрую весть своим товарищам матросам, собравшимся в Абхэ. Так или иначе, наверное, пустят-таки дахабие в ход, хотя это будет стоить неимоверных трудов. Между тем оставшиеся на ней матросы занялись, кажется, починкою проломов.

А где же мы? Чего еще высматривают наши реисы, с таким беспокойством оглядывая окрестные скалы? И действительно, нам кажется, что отсюда нет выхода. Мы заблудились, попали в какой-то лабиринт. Тоскливое опасение овладевает всей прислугой. Ни матросы, ни лоцманы не могут понять, куда мы попали. Некоторые матросы уже скидывают одежду, чтобы пуститься вплавь до берега: о спасении барки никто больше и не думает. У весел нет гребцов, у руля нет лоцмана. Барка все еще стремится вперед между скалами, но со всех сторон вода сбывает, наш фарватер становится все мельче. В этот страшный час раздается голос семидесятилетнего Беллаля, этого «Абу-Реизина», отца лоцманов; голос его пересиливает вопли матросов и грохот водопада: «За весла, герои!^[171] Не с ума ли вы сошли, дети неверных? Работайте, работайте! собаки! мальчишки! Молодцы мои, бравые удальцы! Машаллах! Аллах керим! Иа аллах амаль!»^[172], а сам хватается за руль. Тут влево открывается широкий рукав реки, туда Беллаль направляет барку, искусно попадает в течение и твердою рукой выводит нас в настоящий фарватер. Опасность миновала, и мы ружейными выстрелами приветствуем показавшееся на горизонте осененное пальмами селение Вади-Хальфу. Арабы падают ниц и, как перед началом плавания, восклицают: «Слава и восхваление Тебе, Создателю мира!»

Полчаса спустя мы приплыли в Вади-Хальфу. Как лестно для нас сознание, что мы счастливо избегли такой ужасной опасности! Однако в другой раз я бы уже не согласился переплывать водопад у Вади-Хальфы, изведав однажды все его ужасы.

Между тем наступил уже вечер. Матросы получили барана и расположились теперь на берегу под пальмами вокруг костра, на котором жарится баранина. Красота тихого вечера подействовала, кажется, и на них. Вон уже раздались звуки тамбуры, и мелодия становится все громче. Мало-помалу отдельные группы начинают танцевать, и до поздней ночи слышатся веселые возгласы и хлопанье в ладоши. Один из матросов где-то уже достал меризы, и, следовательно, все благополучно. Мериза располагает к пению. Один из молодых нубийцев долго жил в Египте и там выучился петь одну из прелестных местных песен. Он начинает, и все с величайшим вниманием слушают. Вот эта песня:

Седьмое октября. Вчера вечером мы вышли из Вади-Хальфы, а сегодня причалили у скалистых храмов Абу-Симбель. Впечатление, произведенное на меня этими священными памятниками, сегодня было сильнее и возвышеннее, чем в первый раз, когда я их увидел. Тогда в моей душе еще не изгладились светлые идеальные красоты древних греческих зданий; теперь же я ехал из Судана и вполне понял всю их красоту и величие.

Десятого октября мы пристали у Асуана по сю сторону селения Шеллаль. Наш реис, родом из этой деревни, уже 35 лет не бывал на родине. Почти из всех домов вышли старухи, желавшие приветствовать того, который уже так давно, будучи юношей, покинул их, тогда еще маленьких девочек. Пришлось позволить ему присутствовать на «фантазии», сочиненной по случаю его приезда, и потому мы здесь пробыли весь остальной день.

На утро следующего дня пришел реис первого порога и предупреждал нас о необычайной опасности предстоящего плавания через этот незначительный шеллаль. Добродушный реис! Он принимал нас за англичан, а мы вовсе не расположены были расточать великолепные бакшиши. Мы отлично знали, что падение реки на этом пороге не больше восьмидесяти футов, да притом, растянутый на три четверти мили, он совершенно безопасен. Однако мы отлично понимали, к чему клонятся все эти увещания и предостережения, так как во время путешествия уже довольно много встречали туристов-англичан, то дело было знакомое. Мы же не имели решительно никаких причин обращать внимание на требования этого реиса и слушать его предостережения. Поэтому на все красноречивые увещевания этого самохвала мы отвечали только: «Плут, повезешь ли ты нас или нет?»

«Нет, господин, не могу и не должен. Надо сначала получить дозволение от асуанского губернатора, иначе я и не пойду на вашу барку».

«Мерзавец, ты лжешь, иди сейчас же на корабль или, клянусь бородой Пророка, получишь пятьсот ударов по пятам! Опасайся фирмана нашего могущественного султана!» С этими словами мы развернули перед ним докторский диплом барона Мюллера, напечатанный очень большими буквами, и этот документ отлично послужил нам вместо настоящего фирмана. Реис немедленно переменил тон и смиренно сказал:

«Господин, я знаю, что в Асуане подвергнусь тяжкому взысканию, но кто же может противостоять вам? Для вашей милости я бы и без пропускного листа поехал; сделаю все что пожелаете, и пусть ваша воля падет на мою голову и на мои глаза; я ваш смиренный слуга».

Десять минут спустя мы отплыли и через час были в Асуане. Реис не подвергся взысканию, но не получил зато никаких особых наград; мы дали ему только установленный за такие услуги бакшиш, так как наша барка считалась собственностью правительства.

Так-то достигли мы наконец страстно желанного рая — Египта. Впереди не было больше ни одного порога. Арабы насчитывают их тридцать один, но опасных немного. Приведу их все по порядку, обозначив самые опасные звездочкой:

Абд-Алла — название местечка.

Арман

Джимэс

Роян

Ум-эль-хаджар — «мать камней».

* Хумар (только летом) — «осел».

* Вакхер — название местечка.

Абу-Хаммед

* Ракабэ-эль-джемель — «шея верблюда».

Рахманэ — «помилованный».

* Собиха — «пловец» (?)

* Маханэ — «потрясающий».

* Кааб-эль-абид — «дом невольника».

Эль Тин — «тинистый».

Хандак — название местечка.

Шабан — «обильный, то есть многоводный».

Катбар — название местечка.

Аттабэ

* Далэ

* Акашэ

Алла-мулэ — «божья благодать».

Тангур — название местечка.

Тибшэ — название местечка.

Амбуколь — «травянистое место (здесь совершенно неприменимое название)».

Земнэ — название местечка.

Кадиджена — название на берберийском наречии.

Гасколь

Морджанэ — «коралл».

Абу-Сир — «у гробницы шейха, блаженного Сира Вади-Хальфа».

Хамболь

Асуан

Двенадцатого октября таможенные чиновники посетили и осмотрели нашу барку, после чего мы немедленно отплыли из Асуана и с возможною поспешностью продолжали путь. Северный ветер был нам неблагоприятен; вечером мы пришли в Ком-Омбо, на другой день — в Эдфу^[173], а 15 октября — в Эсне^[174]. За городом все поля превратились в озеро, по которому плавали тысячи водоплавающих птиц и расхаживали целые стада буйволов. Охота моя была очень удачна.

В ночь мы поехали дальше, на восходе солнца достигли Луксора, а 17 октября приехали в Кенэ^[175]. Тут адмирал нильского флота Эхередин-Бей угостил нас званым обедом, а итальянец Фиорани водкой. В доме этого последнего видели мы католического монаха, состоявшего под австрийским покровительством, жившего в Наяде и просившего нас довезти его до Сиута^[176]. Этот отец Франциск, надо признаться, был довольно бессовестен, но, впрочем, добродушен и притом ограниченного ума. Он красноречивейшим образом жаловался на свою бедность и, подробно исчислив нам все свои доходы, убедил нас в том, что католическое духовенство в Верхнем Египте обретается в беспримерной нищете.

В Кенэ я нажил себе сильную глазную боль и душевно был рад уехать из этого пыльного места. Отец Франциск сопутствовал нам. Мы с бароном решили побывать у каждого европейца, живущего в Египте, как только узнавали его местопребывание. Мы заранее были уверены, что повсюду встретим хороший прием; поэтому 19 октября мы пристали у Фаршиута, сахарного завода, принадлежащего Ибрагиму-паше, с намерением посетить поселившегося там французского инженера Ролле. Мы были у него, под его руководством осмотрели завод и вечером пустились в дальнейший путь. На следующий день миновали Джирджей^[177] и Ахмим, а 22 октября прибыли в Сиут (Ассиут). Здесь мы избавились от доброго отца Франциска, побывали у нескольких европейцев и вечером отправились дальше.

Раздались веселые звуки рожка. Мы проснулись, протерли себе глаза и с изумлением вытаращили их на берег: мимо нашей барки скакал кавалерийский египетский полк. Перед нами лежал городок Монфалут^[178]. Следовательно, ночью мы причалили против этого местечка.

За селением Ма-абдэ, на горных вершинах, возвышавшихся перед нами, должны были находиться пресловутые крокодильи пещеры. Мы много о них наслышались и даже читали некоторые поверхностные описания их и потому хотели сами осмотреть эту диковинку. Мы послали в город одного из своих слуг, чтобы закупить необходимую провизию и собрать некоторые сведения. Тем временем мы приготовились к предстоящей поездке к пещерам: произвели нескольких матросов в проводники, одному поручили фонарь, свечи и спички, другому хлеб, вино, яйца и неизбежную кофейную посуду, третьему охотничьи принадлежности, четвертому бурдюки, наполненные водой.

Таким порядком весело миновали мы приветливый городок, наняли маленькую барку и на ней переправились на другой берег. Нас встретили двое арабов, объявивших себя в качестве проводников к пещерам. Мы согласились принять их услуги, но с условием, что в случае благоприятного окончания экспедиции вручим им щедрый бакшиш, а в противном случае так же щедро наградим плетью.

Во время переправы течение унесло нас далеко вперед, и пришлось около полумили возвращаться назад, берегом, прежде чем добрались мы до подошвы высоких и крутых известняковых гор. Там, на вершине, на страшной высоте находилось жилище одного полоумного святого: жилище это было смело прикреплено к утесу, вроде орлиного гнезда, и было не что иное, как небольшая искусственная пристройка у входа в просторную пещеру, которую мусульмане прозвали монастырем и очень уважают. Медленно взбирались мы на крутые стены скал и немало пролили пота, прежде чем достигли первой вершины. Пустыня расстилалась перед нами бесконечной равниной, там и сям прерываемой низменными рядами холмов. Проводник указал нам в особенности на один из этих холмов, где, по его словам, был вход в крокодилью пещеру.

Мы поспешно перешли равнину, как бы усеянную бриллиантами: вся почва была покрыта чистейшими кристаллами кварца, группировавшимися в целые щетки; шестигранные остроконечные призмы блестели и переливались на солнце — просто великолепие! Через час мы пришли ко входу в пещеру. То была небольшая шахта в десять или двенадцать футов глубиной, отчасти прикрытая свесившимся над ней громадным обломком утеса. Кругом белели на солнце кости мумий, сухие мышцы и т. д.; финиковая кора, финиковые ветви и перегнивший холст навалены были кучами. Проводники разделись и осторожно слезли в шахту. Мы последовали за ними и зажгли свечи. Изнутри пещеры прошибло крепким противным запахом.

Один из наших проводников лег на землю и пополз в узкую пыльную дыру; мы последовали его примеру и чуть не задохлись от пыли и жара. Проход был очень узкий, и мы то и дело задевали за угловатые камни. Мало-помалу, однако, пыль редела, проход расширялся, становился просторнее и выше. Тысячи тысяч летучих мышей укрывались в этих пустотах и сплошной массой висели одна около другой, уцепившись ногами за свод, точно мухи. Спугнутые нами, они срывались с мест, кучами летали вокруг нас и при этом производили шум, который, постепенно усиливаясь, отдавался в пещере, подобно отдаленным раскатам грома. Не один раз летучие мыши тушили наши свечи; нескольких мы поймали, но должны были тотчас выпустить, потому что они яростно кусались.

Стены и почва всех проходов были покрыты каким-то липким веществом. Осветив хорошенько это вещество и рассмотрев его, мы убедились, что это не что иное, как прах мумий, перемешанный с калом летучих мышей. Все камни окрасились этой смесью в черный цвет, что подало повод посетителям пещер выразить совершенно неосновательное мнение, будто тут происходил когда-то сильнейший подземный пожар. Если бы таковой случился, то нет сомнения, что все мумии были бы сожжены дотла.

Длинный ход привел нас в просторный зал, который мы никак не могли осветить своими плохими и немногочисленными свечами. Отсюда во все стороны расходились более или менее просторные коридоры. Мы вошли в один из них и принуждены были снова пробираться ползком: проход был очень узкий, мы не раз вязли и с трудом могли пролезать дальше. Наконец проход расширился, но в то же время двигаться стало гораздо труднее из-за неровности почвы: мы то и дело должны были перелезать через нагроможденные каменные глыбы; вправо и влево виднелись большие трещины и провалы, в которые очень опасно было свалиться.

Наконец мы протискались через узкую лазейку и очутились в новом коридоре, который был так же неровен и шероховат, как и предыдущий. Тут мы нашли великое множество пальмового лыка и обрывков холста, а запах в этом месте был просто невыносим. Один из проводников рассказывал, что тут однажды задохнулось двое англичан. Это было очень правдоподобно, и я охотно поверил рассказчику, потому что зловонные испарения, окружавшие нас, были чрезвычайно вредного свойства. Пройдя еще немного, проводники объявили, что мы достигли цели: всего-навсего мы ползли не больше десяти минут.

Мы очутились в просторной сводчатой пещере и взлезли на вершину бугра, который при ближайшем рассмотрении оказался сложенным из человеческих трупов. Очень немногие мумии были еще совершенно целы: прежние посетители пещеры уже развернули их, повытаскали из ветхих покровов и переломали. У одних были оторваны головы, у других руки, ноги и т. д. Все эти члены кучами лежали еще под сводом. Из этой коллекции можно было себе выбрать что угодно. Между ними набросаны были массы холста. Проводники предупреждали нас, чтоб мы осторожно обращались со свечами, чтоб не заронить искр на эти тряпки, которые в высшей степени легко воспламеняются. Все мумии и остатки их так сильно пропитаны покрывающей их мастикой (смолистая смесь), которой обыкновенно бальзамировали мумий, что одна искра могла, без сомнения, вызвать здесь страшный пожар. Мы скоро выбрали себе несколько отлично сохранившихся мумий, но, чтобы вытащить их на свет божий, у нас оказалось недостаточно свечей. Поэтому и мы оторвали у них только головы, чтобы хоть что-нибудь взять себе на память.

Еще несколько дальше, в другой обширной сводчатой пещере, лежат крокодилы: их тут многие тысячи, всевозможных размеров — от десяти дюймов длины до двадцати футов и более, расположенных слоями один на другом. Есть поломанные экземпляры и обломки, половины и наконец целые. Некоторые, впрочем немногие, развернуты и обнажены, другие еще совершенно целы и обвязаны плетенками из финикового лыка. Мелкие экземпляры, до полутора футов длиной, сохранялись по шестидесяти и восьмидесяти штук сложенными в сплетенные из пальмовых веток корзины, по обоим концам заостренные, а наверху завязанные наподобие мешков. В таких же корзинах были яйца старых крокодилов.

Из всего этого мне показалось ясным, что древние египтяне еще больше боялись крокодилов, нежели почитали, и всеми возможными почтительными способами старались извести их. Нельзя же предполагать, чтобы все покоящиеся здесь чудовища погибли естественной смертью; гораздо вероятнее, что они сначала были умерщвлены, а потом набальзамированы, как бы в извинение за насильственную смерть. Иначе зачем было бы насушить и сберегать столько яиц? Трупы людей, здесь же положенные, принадлежали, по всей вероятности, тому классу, на котором лежала обязанность ловить, умерщвлять и бальзамировать крокодилов. Честь погребения в крокодиловой пещере, очевидно, простиралась и на семейства людей этого класса, потому что здесь много и женских мумий.

Своды пещеры покрыты надписями и именами прежних посетителей. На одном довольно гладком участке стены римской ученой экспедицией большими буквами высечено было на камне: «Speditione romana». В местах, где резец или долото соскребли со стен грязную кору, каменная порода пещеры просвечивалась сквозь царапины и так как она состоит большею частью из кварца, то даже и при скудном освещении нашими свечками все эти надписи блестели, как бы выложенные великолепными алмазами.

Через полтора часа ходьбы мы, очень усталые и измученные, пришли к своей барке. Наступил вечер, и заходящее солнце озарило розовым светом горы, которые мы только что посетили; последние лучи вечерней зари румянили «нильский горный хребет Иохэн».

Медленно ударяя веслами и распевая песни, матросы повлекли нас вниз по реке; мы подъезжали все ближе и ближе к несравненной Махерузет с ее цветущим благоуханным Эзбекие. Мало-помалу наступила неизъяснимо прекрасная египетская ночь; все вокруг стихло, успокоилось, даже матросы перестали петь и грести. Хотя сегодня вовсе не было звезд на темном небе и луна не озаряла своим блеском чудную пальмовую долину, но миллионы звезд мелькали в теплых струях реки и своим таинственным светом освещали темноту чудной ночи.

Словно лебедь, наш корабль беззвучно скользил вниз по течению. Дневные приключения, пестрой вереницей проходя передо мной, отгоняли сон. Но все мягче и мягче раздавались мелодические звуки волн, разбивавшихся о переднюю часть суденышка; все разнообразнее становились образы и представления, роившиеся в моей душе. Наконец все эти образы слились воедино: мне привиделась родимая долина, мирные места, где прошло мое детство, я был так счастлив, так блажен — я спал и грезил.

Двадцать четвертого октября мы приехали в Миние и были очень радушно приняты в доме французского инженера Мюнье. Этот любезный француз занимался здесь устройством большого сахарного завода для Ибрагима-паши. Года три спустя я видел завод на полном ходу. Мюнье был женат на абиссинке и жил с нею очень счастливо. Мы оставили его гостеприимное жилище только к ночи. 26 октября мы посетили другого европейца, доктора Кастелли, в Бэни-Суефе и тут прожили более суток. Отсюда мы продолжали путь и всей душой стремились вперед; цель всех наших желаний, Каир, был уже недалеко.

Двадцать восьмого октября на горизонте показалась пирамида Майдун, следовательно, врата победоносного города сегодня же должны открыться перед нами. Мы положили поближе около себя свои ружья и порох, чтоб немедленно салютовать городу халифов, как только завидим стройные минареты его цитадели. Вот уже над зеленым морем пальмовых вершин показались верхушки пирамид Джизэх, а города все не видно. Наконец вдали, в тумане, показались минареты; в ту же минуту долина Нила огласилась залпом наших выстрелов, зазвенели стаканы, мы пили благородное бургундское вино, подаренное нам инженером Мюнье; да и матросы, позабыв на ту пору повеление своего Пророка, отведали французского красного вина. Но как тихо подвигалась теперь наша барка! Как мало повиновалась она нашим желаниям! Мы не могли долее выдержать и, видя, что она не может идти скорее, подозвали маленькую легкую лодку, распустили паруса, и при помощи весел она понеслась к Каиру.

Вот она, Богом охраняемая столица, во всей красе своей древней и вечно юной прелести. Мне ли выразить то впечатление, которое Каир производит на зрителя, тогда как столько талантливых писателей тщетно старались дать о том приблизительное понятие? Не могу описать, с каким чувством я смотрел на этот вид! Теперь конец всем тяжелым трудам и заботам, я готов был забыть все лишения, и моему очарованному воображению представлялось уже, что вот сейчас, в объятьях этой чудной красавицы, буду я наслаждаться всеми ее прелестями. Я вовсе не принадлежу к числу людей, которые и счастье хотят отмеривать себе на вершки и футы: я хватаю его целиком и большими глотками пью из чаши радостей, когда она приближается к моим устам.

В Старом Каире мы наскоро сели на ослов и поскакали к воротам «Маср». Жизнь и движение по улицам города, в своем роде в самом деле необыкновенные, поразили нас сегодня гораздо сильнее, чем год тому назад; мы чувствовали себя совершенно точно так же, как какие-нибудь неразвитые, полудикие обитатели лесов Внутренней Африки, которые, покинув свои токули, в первый раз в жизни попадают в настоящий город и не могут надивиться на толпу; так и мы с изумлением поглядывали на этот пестрый людской поток, в котором участвовали представители чуть ли не всех наций в мире.

Первый визит мы нанесли нашему консулу г-ну Шампиону, который принял нас с своей обычной добротой и передал множество писем, присланных нам из дома. Затем мы отправились в европейскую гостиницу и, улегшись на мягком тюфяке и подушках, долго и тщетно старались заснуть: сегодня сон положительно бежал от нас.

Следующий день был воскресенье. Мы зашли в кофейню и глядели на народ, сновавший мимо нас взад и вперед по улице. Благовонный джэбели и превосходный мокка вскоре привели нас в приятнейшее расположение духа. На европейцев, шедших мимо, смотрели мы довольно равнодушно, но первая европеянка, которую мы завидели, привела нас в восторг. Еще бы! Целый год мы не видали ни одной.

Спутник мой поселился в Hotel d’Orient, в одной из первых гостиниц города, а я возвратился на барку, чтобы привести в порядок наше имущество. Несколько дней спустя мы наняли квартиру в Булаке и только тогда насладились давно не испытанным отдыхом.

Второго ноября поступил к нам в услужение немец Карл Шмидт (из Лара в Бадене). Он был прежде подмастерьем у ткача и благодаря этому путешествовал по всей Германии, объехал Швейцарию, Италию, Венгрию, изъездил большую часть Европейской Турции, из Константинополя попал в Малую Азию, пробрался к святым местам в Иерусалим и оттуда наконец в Каир. Впоследствии он был нам очень полезен и оказался человеком аккуратным, трудолюбивым и верным, словом, настоящий немец, каким ему следует быть.

Вместе с ним 28 ноября выехали мы из своей квартиры и отправились с ученой целью исследовать озера Нижнего Египта. Всего пригоднее для наших целей казалось нам озеро Мензале. Реис спокойной дахабие, нанятой нами для поездки, вскоре после отплытия поднял паруса, так как ветер был самый благоприятный, и мы устремились вниз по течению, точно на пароходе. 30 ноября мы уже достигли Мансура, очень промышленного и оживленного городка в Нижнем Египте; здесь около десяти тысяч жителей, несколько хороших базаров, бумагопрядильная фабрика, завод для механической очистки льна, который здесь сеется во множестве, и т. д.

При помощи рекомендательных писем, которыми нас снабдил наш консул в Каире, мы познакомились с здешним мудиром, Халид-пашою; он принял нас со всевозможным почетом и надавал открытых листов и паспортов к разным шейхам этой области. Между здешними европейцами нашли мы одного хартумского знакомца д-ра Савуара, который в свою очередь познакомил нас с г-ном Му (Мои) — маленьким, развеселым французом, большим спорщиком.

От Мансура^[179] к Мензале^[180] идет канал Бахр-эль-Сорхеир, разветвляющийся во все стороны; на этом канале было теперь множество санадаль^[181], и мы наняли одну из них. Канал, который в марте почти весь пересыхает, теперь был совершенно полон и доставлял жителям низменностей пресную воду, сохраняемую ими в цистернах. Канал с обеих сторон выступил из берегов и образовал обширные болота, в которых мы нашли баснословное количество птиц, принадлежащих большей частью к европейской орнитофауне. Охота за ними задержала нас так долго, что только 8 декабря прибыли мы в городок Мензале.

Это местечко прежде было очень значительно, а теперь представляет не более как феллахскую деревню. От окончательной погибели спасает ее только торговля рисом, который здесь разводится в огромном количестве, отличается наилучшими качествами и прокармливает многие сотни людей. Шеллавит-Тубар, самый богатый землевладелец и шейх этого места, несноснейший из арабов, хотя принял нас с подобающим почетом, но ясно было видно, что все это делается только ради наших рекомендательных писем. Он делал нам различные пакости, стараясь прикрыть их самыми льстивыми фразами, рассыпался в учтивостях, а на деле был самый отъявленный негодяй, какого мне когда-либо доводилось встретить.

Чем знатнее турок, тем он вежливее, а чем богаче египтянин (знатных феллахов не бывает; они могут быть только богаты), тем он грубее, вульгарнее и нелюбезнее.

Озеро лежит у самого города и окружает его с трех сторон: в длину оно имеет до десяти немецких миль, а в ширину от двух до четырех. К востоку оно тянется до пределов Палестины, к западу до Дамиата^[182]; с южной стороны оно граничит с областью Гесемской, а на севере простирается почти до Средиземного моря, с которым соединено несколькими рукавами. Глубина его значительна, обилие рыбы чрезвычайно, а многочисленность птичьего населения превосходит всякое описание; так что ему я намерен посвятить особую статью в этой книге.

Почти все окрестные жители рыбаки. В непосредственной близости озера Мензале лежит двенадцать местечек, населенных исключительно рыбаками, которые управляются чиновником, избираемым из собственной их среды. Правительство сдает в аренду рыбную ловлю озера за 3400 кошельков, равняющиеся 113 300 прусским талерам; плата чиновникам и рыбакам особая. Одно это дает уже понятие о баснословном обилии рыбы в Мензале. Свежая, только что пойманная рыба изумительно дешева: мы купили трех угрей, каждого по три фута длиной, только что выловленных, и заплатили за них один зильбергрош^[183]. Очень немного рыбы продается в свежем виде, огромное большинство солят и под именем фазих развозят по всему Египту, Сирии и Малой Азии, где ее считают лакомством.

Менее прибыльно, но все-таки еще очень обильно и выгодно здесь добывание соли во многих местностях озера и ловля птиц. Соль получается путем выпаривания на мелких местах, отгороженных плотниками. В деревне Материе количество соли, равняющееся обыкновенному ослиному вьюку, покупается за один пиастр. Солеваренные сковороды называются мелахиат или в единственном числе «мелахэ».

Рис, разводимый в окрестности, обдирается в ступах; его нередко подмешивают в домашнюю соль. Одно ока (2 фунта 6 лотов венского веса) наилучшего риса в розничной продаже стоит на месте один пиастр. Для вывоза рис упаковывают в короба, сплетенные из пальмовых листьев и называемые куффа, из которых каждый вмещает в себя два с половиной арабских центнера. В Дамиате многие христианские семейства обогатились благодаря торговле рисом; а феллах, используемый при этом вместо рабочего скота, по обыкновению, никогда не наживается.

До 29 декабря мы оставались в Мензале, где наняли себе небольшой дом. Охота каждый раз доставляла нам множество добычи. Однажды барон ездил в Дамиат к нашему консульскому агенту Кахилю. Я за множеством занятий не в состоянии был сопровождать его. Но спутник мой очень скоро возвратился и привез с собою молодого европейца, на мой взгляд сущую диковину. Господин Филлипони, сын итальянца, родившийся на Востоке, был воспитан в Константинополе и Дамиате, очень бегло говорил по-итальянски, по-французски, по-новогречески, по-турецки и по-арабски, но почти ни на одном из этих языков не умел твердо читать и писать, одарен был всеми пороками уроженца Востока и ни одной из местных добродетелей; еще менее можно было найти в нем хороших качеств европейца; он был невыносимо скучен, постоянно преследовал меня глупейшими вопросами и в семнадцать лет от роду вел себя как самый неразумный мальчишка. Для меня он представлял явление очень любопытное, потому что в нем выражался живой пример того, какого рода воспитание дается детям на Востоке.

Мы постарались как можно торжественнее встретить праздник Рождества. В сочельник, с вечера, перед высокой террасой нашего дома водрузили мы наш, то есть австрийский, торговый флаг, а в полночь салютовали двадцать одним выстрелом. Мы устроили ужин и были очень веселы: собрались мы, немцы, втроем, пили немецкое вино за здоровье милых сердцу и сделали друг другу подарки, нечто вроде елки. Сначала мы было решились все праздники провести в безделье; но от этого нас охватила такая смертная скука, что мы не выдержали и отменили свое решение.

Тридцатого декабря мы вошли в одну из маленьких рыбачьих лодок, построенных нарочно для этого озера, и поплыли к западному берегу в рыбачью деревушку Китх-эль-Назара, лежащую близ Дамиата; мы хотели совершить обратный путь в Каир по нильскому рукаву через Дамиат. Китх-эль-Назара состоит из нескольких строений. Название местечка означает «песчаное место христиан»; откуда такое странное название — неизвестно. Каиль прислал нам сюда лошадей, которыми, впрочем, только барон воспользовался, потому что я ради охоты за разным зверьем пешком пошел к ближайшему городу и там нашел барона уже водворенного в благоустроенном доме консульского агента.

После Каира и Александрии Дамиат самое значительное место в Египте; он насчитывает 30 000 жителей, имеет великолепные базары, ведет обширную торговлю и оживленные сношения. Река проходит через город сильно изогнутой дугой и придает ему чрезвычайно живописный вид. На левом берегу помещаются казармы, госпиталь и поселение солдатских жен; настоящий город лежит на правом берегу нильского рукава.

Из общественных зданий всего замечательнее громадная бумагопрядильня, паровая машина для отбирания риса, присутственные места, несколько мечетей, множество купален, удобных и отделанных с большим вкусом, обширный крытый базар, или векалэ, и т. д. Верфь также довольно значительна и производит не только много барок для плавания по Нилу, но также бриги и шхуны для хождения по морю.

В Дамиате можно купить всевозможные европейские произведения почти так же дешево, как в Александрии; а жизнь в этом последнем городе втрое дороже, чем тут, почему многие купцы ведут свою торговлю здесь. Рис, без сомнения, составляет самую важную отрасль дамиатской промышленности. Почти весь рис, возделываемый в Дельте, свозится сюда, а отсюда поступает в продажу.

Во время полноводья небольшие морские корабли привозят свои товары непосредственно в Дамиат, а в засуху, когда вода в Ниле спадает, сюда доходят с моря лишь очень немногие суда, и то чаще плоскодонки. Большие корабли останавливаются тогда у приморского селения Эсбэ, лежащего отсюда около мили вниз по течению. Почти все европейские державы имеют в Дамиате своих консулов. По воскресеньям жилища европейских агентов украшаются каждое своим флагом. Европейцев в Дамиате немного, но зато многие левантинцы, здесь поселившиеся, находятся под покровительством европейских держав. В общине коптов насчитывается до 2000 душ.

В самый день нашего прибытия мы поместились в удобной дахабие. Сзади к барке прицепили маленькую лодку, в которой стоял ящик с двадцатью живыми пеликанами. Во время путешествия мы намерены были выпускать их одного за другим. Новый год приветствовали выстрелами.

Наша барка очень медленно шла против течения, потом ветер задул противный, и мы решились тянуть дахабие на бечеве. 4 января 1849 года добрались до городка Мансура, который отстоит от Дамиата очень недалеко. Тут барон сошел на берег и кратчайшим сухим путем поехал в Каир, а я еще восемь дней обретался на лодке, терпя вместе с нашим слугой Карлом всякие невзгоды от противного ветра и холода. 12 января мы пристали к Булаку.

До 25 января мы заняты были сборами барона к отъезду в Европу. В этот день мы окончательно водворили всех своих живых и убитых зверей на дахабие и, отплыв из Булака, быстро пошли вниз по течению, повернули в нильский рукав Решид и благодаря необычайному усердию и усилиям матросов 28 января уже миновали Адфехские шлюзы.

Повсюду, где мы ни останавливались, народ сбегался посмотреть на гиен и на павиана, обращавшего на себя особое внимание публики. Для кормления гиен мы изредка стреляли по дороге полудиких бродячих собак и, помимо этого, никакой охотой не занимались.

В ночь поднялся ветер, и утром 29 января мы уже прибыли в Александрию. Сев на ослов, мы поехали по улицам города, выстроенного совсем на европейский лад. Полтора года назад мы этого вовсе не заметили, но зато теперь это тем резче бросилось в глаза: нам просто показалось, что мы попали в европейский город. Через все улицы сверкали нам вдали синие очи необозримого моря, поверхность которого сияла как гладкое зеркало, а «многомачтовый лес кораблей» теснился в гавани еще в большем количестве, чем прежде.

В числе членов здешнего генерального консульства свели мы приятнейшее знакомство с доктором Константином Рейцем, который впоследствии был консулом в Хартуме. Он деятельнейшим образом старался избавить нас от неприятностей, сопряженных с пребыванием в незнакомом городе, нанял нам квартиру, достал ломовых извозчиков и во всех отношениях оказался милейшим человеком.

На трех фурах перевезли мы свое добро с дахабие на квартиру, и во все время переезда за фурами бежала навязчивая толпа народа, глазевшего на обезьяну и гиен. Перро утащил у одной собаки, жившей на улице в конуре, очень красивого щенка и ни за что не хотел с ним расставаться. Он ловко нес щенка на руке, нянчился с ним и качал его с родительскою нежностью, мужественно защищался от неоднократных нападений собаки и тем возбудил к себе горячее участие со стороны арабов.

Море омывало своими волнами самый фундамент нашего нового жилища. Одна из комнат была довольно опрятна, уютна и окнами выходила на море: отсюда видны были маяк, иглы Клеопатры и часть города. Цена квартиры была довольно умеренная для Александрии, а именно за две комнаты с постелями мы платили 12 пиастров в сутки. Добродушная хозяйка и дочка ее Джузеппа (девица 14 лет, впрочем уже взрослая и очень красивая) делали все что только могли, чтобы скрасить наше пребывание в Александрии.

Спутник мой намеревался отплыть из Египта в Германию на первом отходящем почтовом пароходе Ллойда, увозя с собой двух чернокожих слуг и все наши коллекции; я же остался на земле фараонов и должен был по желанию барона Мюллера и на его счет предпринять второе путешествие во Внутреннюю Африку в сопровождении проводников и с необходимым снаряжением. Буря и запоздавшая ост-индская почта были причиной тому, что в назначенное время пароход не мог отправиться в море. Только 10 февраля можно было сдать багаж и грузить судно, а в тот же вечер и мы сами отправились на красивый пароход «Шильд» и на нем переночевали вместе с доктором Рейцем, которого успели за это время еще короче узнать и больше полюбить. На следующее утро на корабль прибыли еще и другие пассажиры, а на море водворилась тишина, которой только и ждали, чтобы тронуться в путь.

Грустно мне было расставаться с бароном! С ним я покинул родину, вместе объехали Северо-Восточную Африку вплоть до негритянских областей, в продолжении двух лет делили радость и горе; испытали много хорошего, перенесли и много всяких зол, жили в одной палатке, спали под одним одеялом и одной чашкой черпали и пили воду из колодцев пустыни. Хотя не раз он бывал ко мне несправедлив, но, вообще говоря, мы сжились, как родные братья. И вдруг пришлось разойтись в разные стороны: он стремился в милую, дорогую отчизну, а я опять должен был тащиться в дальние южные страны. Еще раз крепко обнялись мы, еще раз простились — и расстались. Вместе с Рейцем мы сошли с парохода, который уже начал пускать темные клубы дыма, и на маленькой лодке поплыли к берегу. Долго еще мы издали махали друг другу платками, между тем как кабестан грохотал, а колеса зарылись в синие волны. Расстояние между нами все увеличивалось; «Шильд» все дальше уходил к берегам Германии, а наша лодка пристала к африканскому берегу.