Путешествие по Африке (1847–1849)

Рабы и охота за ними

Борьба народностей Судана с турецко-египетским правительством окончена, с рабами она продолжается еще и теперь; с ними она будет продолжаться до тех пор, пока родящийся свободным человек в состоянии будет защищать свое священнейшее благо, до тех пор, пока человеческое мужество, соединенное с презрением смерти, еще может бороться против хитрости и подлости, алчности и страсти к порабощению. Под именем рабов я понимаю сынов всех тех свободных народов, которым турецкое правительство объявило вечную войну, намереваясь обратить силу их мужчин и красоту их женщин в свою пользу путем рабства; потому что и на тех и на других оно смотрит не лучше, чем образованный человек на животных своих стад; потому что оно находит людей, покупающих людей. Несчастная участь — служить товаром — выпала на долю следующих племен Абиссинии: галла, или галлас, шоа, макатэ, амхар и различным негритянским племенам из южных земель по берегам Белого и Голубого Нила, из Такхале, Дарфура и других земель, лежащих на западе или юго-западе от Кордофана, как то: шиллук, динка, такхалауи, дарфурцы, шейбуны, кик, нуэр и др. Первые поступают в торговлю под именем габеши, остальные под одним общим названием аабид, то есть рабы. Война с ними называется рассуа, или рассвэ. Я намерен здесь сообщить то немногое об этих бедных людях и об охоте на них, что я узнал при помощи собственных наблюдений и из рассказов достоверных людей.

Земля черных людей простирается на северной стороне Африки, подобно широкому поясу, с запада на восток, через всю эту часть света. Ее границы лежат между 13 и 16° с. ш., на западе более к югу, на востоке более к северу. Приблизившись на такое расстояние к экватору, встречаешь уже черную (эфиопскую) расу. Как далеко простираются их земли за экватором по направлению к югу — неизвестно^[127]. На этом обширном пространстве Земли с самых древних времен производилась торговля людьми. В Восточный Судан не турки ввели эту торговлю. Они только переняли это варварство полудиких народов и снаряжали грандиозные охоты на людей, подобно тому, как они производились до их владычества.

Во время пребывания в Северо-Восточной Африке я познакомился с неграми, живущими на Голубом и Белом Ниле, в Такхале и Дарфуре. Обитатели Дарфура, Такхале и гор Таби, по верховьям Голубого Нила, более всех других приближаются в умственном и телесном отношениях к кавказской расе. Обитатели нижнего Белого Нила более похожи на животных; тело их худо, руки и ноги несоразмерно длинны; лоб, как у обезьян, отступает назад; череп, с макушкой, лежащей далеко сзади, суживается конусообразно. Почти безбородое лицо имеет толстые, мясистые, сильно вывороченные губы, широко приплюснутый бесформенный нос и расположенные несколько наискось глаза. Отсутствие ума и глупость видны во всех чертах. Страшное безобразие лица еще более увеличивается от странного обычая выбивать передние зубы нижней челюсти. Общий вид человека отвратителен. Это — шиллук и динка. По причине близости их места жительства к границам покоренных турками земель, их ловят и обращают в рабство гораздо в большем количестве сравнительно с другими. Это самые негодные и самые злые слуги своих угнетателей господ.

Однако не следует считать их дикими. Они занимаются земледелием и скотоводством, умеют плавить и ковать железо, искусно формуют и обжигают глину и изготовляют не совсем безыскусное оружие, платье и разные инструменты. Но во всем этом их превосходят живущие далее к югу колоссально высокие нуэры. Обрабатываемые ими хлебные растения — дурра и дохн. Стада их состоят из коров, вышеупомянутых маленьких коз и покрытых густою шерстью овец. Их хижины — тщательно сделанные токули, их оружие — копья, луки, щиты и дубины.

Копья шиллуков и динка состоят из тонких, гибких и эластичных бамбуковых тростей в полтора фута длиной с прикрепленным к ним куском железа, отделанного в виде вытянутого в длину скоблильного ножа. Трости часто бывают обернуты кожей ящерицы или змеи или тонкими железными полосами. Это оружие употребляется на войне или в поединках для бросания и колотья. Шиллуки и динка умеют искусно бросать и ловить эти копья своими маленькими щитами. Другой род копий, предназначенный преимущественно для поединков, представляет собой четырехстороннюю, очень постепенно заостряющуюся железную пирамиду, снабженную по лежащим на диагонали противоположным углам страшными крючками.

Их луки и стрелы довольно совершенны. Лук — это сравнительно толстая, к обоим концам утончающаяся, малогибкая бамбуковая трость, обмотанная узенькими полосками гибкого железа, с тетивой из кишечной струны. Стрелы состоят из гладких, тонких тростниковых палочек с железными наконечниками, которые часто бывают снабжены опасными крючками, а еще чаще отравлены и тогда неизбежно смертельны. Для отравления стрел негры употребляют сок какого-то не известного мне дерева, но ни в каком случае не млечный сок Asclepias procera, как это ложно утверждают. Копья они уверенно бросают на расстояние пятидесяти шагов, а стрелами попадают в цель на расстоянии восьмидесяти шагов.

Дубина бывает различной формы и величины. Она сделана или из эбенового дерева, или из какой-нибудь другой крепкой и тяжелой древесной породы. Иногда она снабжена, наподобие средневековой булавы, множеством деревянных шипов, иногда обвита железными лентами; в других случаях, как, например, тогда, когда она сделана из эбенового дерева, она гладкая и к концу несколько утолщена.

В хижинах этих негров находят разноцветные циновки, сделанные из искусно сплетенной соломы, расположенной изящными рядами, также небольшие стулья, не выше фута, вырезанные из одного куска, разные плетеные вещи, которые и нашим мастерам не стыдно было бы выдать за свои, и тому подобные хозяйственные принадлежности. В плетении и прядении негры проворностью и искусством превосходят суданцев. Они особенно искусно плетут из лыка свои висячие корзины, снизу похожие на сети, а к верхнему концу суживающиеся и собирающиеся в один узел; в этих висячих корзинах обыкновенно прячут деревянные тарелки и чашки, чтобы предохранить их от разрушительных челюстей термитов. Нужно видеть их жалкие рабочие инструменты, чтобы вполне оценить, до какой степени превосходны их изделия. Глиняная посуда, сделанная и обожженная неграми, также чрезвычайно ценится в Судане за свое хорошее качество.

Поистине чудовищны их трубки для табака, которые, хотя и не служат трубками мира, как у дикарей Северной Америки, но, во всяком случае, очень на них похожи. Трубка состоит из трех частей: собственно трубки, чубука и мундштука. Трубка, приготовляемая из обожженной глины, имеет колоссальные размеры и соответственную тяжесть; она вставляется в просверленную толстую бамбуковую трость, на которую насаживается мундштук — шарообразная, достигающая дюймов четырех в поперечнике «обезьянья тыква», наполненная наркотическими травами; просверленный стебель этой тыквы и есть собственно мундштук. Во время курения табачный дым проходит сквозь смоченные наркотические травы мундштука и вследствие этого действует на курящего опьяняющим образом. По всей вероятности, негры употребляют для наполнения своей громадной трубки не настоящий табак, а скорее какое-нибудь другое растение. Полученные от них пробы табака представляли обломки плотно спрессованных лепешек, сделанных из каких-то зеленых листьев; но узнать вид этих листьев невозможно. Дым их чрезвычайно крепок. Для зажигания своих трубок негры всегда имеют при себе железные угольные щипцы. Часто можно видеть, как динка или шиллук, даже находящийся в рабстве, с истинным наслаждением сосет свою трубку. Экземпляры этих громаднейших трубок, привезенные мною в Европу, я добывал обыкновенно у негритянок, хотя они расставались с ними очень неохотно.

Об одежде негра, собственно говоря, не может быть и речи. Все без исключения мужчины ходят голые; иногда они бреют себе голову и в этом случае покрывают ее особенной красной шапочкой, похожей на парик, в котором волосами служат толстые бумажные нити, длиной каждая около двух дюймов. У женщин и девиц бедра покрыты небольшим передником из кожаных полосок или из железных листочков, соединенных между собою наподобие панциря. Из украшений они больше всего любят разноцветный (а особенно голубой) стеклярус. При меновой торговле негр охотно отдает целый центнер слоновой кости за горсть этого жалкого товара.

Замечательно, что вся хозяйственная утварь, вся одежда, если только можно назвать одеждой только что описанную мной шапочку и пояс, все оружие негров и т. п. окрашено в красный цвет. Или они особенно любят эту краску, или другого красильного вещества, кроме красного, годного для окрашивания их произведений, у них вовсе нет.

Шиллуки и динка между собой смертельные враги. Одни стараются захватить других в рабство и без всякой церемонии убивают тех людей, которые осмеливаются заходить в чужие владения. Они плохие воины, но, как заметно даже по их телосложению, отличные бегуны. Во время военных походов очень часто можно видеть, как они бегут своею легкой, но скорой рысцой. Динка, живущие на правом берегу Белого Нила, в течение шести лет ограбили и разорили множество деревень^[128] поблизости от города Сеннар, увели с собой скот и забрали побежденных жителей в плен. Джезире во всю свою ширину отделяет эти деревни от их поселений; но, по уверению суданцев, динка, не утомляясь, пробегают в один день пространство по меньшей мере миль в двенадцать; поэтому их очень боятся в деревнях, лежащих в верховьях Голубого Нила, между городами Сеннар и Россерес.

О религии негров Белого Нила я узнал только то, что она не мусульманская. Суданцы и арабы называют их каффур^[129], то есть такими людьми, которые отвергают основные положения мусульманской религии, или Божие милосердие, — следовательно, язычники. Говорят, что их религия имеет лишь самые темные и сбивчивые представления о каком-то добром и о каком-то злом существах, которые они олицетворяют в своих идолах. При посредстве торговой экспедиции по Белому Нилу обыкновенно попадают в Хартум маленькие, вырезанные из дерева человеческие фигурки, которых ложно принимали до сих пор за идолов. Это не что иное, как изображения, сделанные родителями для воспоминания о своих умерших детях. Негры не хоронят умерших, а бросают их на съедение многочисленным крокодилам в волны Белого Нила. Дарфурцы все без исключения мусульмане, жители Такхале — мусульмане только частью, а Таби — язычники. Жителям Дарфура, Такхале и Джебель-Табине предстоит еще опасность попасть под турецкое владычество. Первая страна, хотя и не была до настоящего времени доступна европейцам, успела, однако, многое заимствовать из образования, нравов и обычаев Египта, Нубии, Кордофана и Марокко благодаря торговле, которую она вела временами с этими сравнительно более цивилизованными странами. У дарфурского султана есть огнестрельное оружие, и он умеет его употреблять. Народ его по большей части одет и во всех отношениях более похож на суданцев, чем на негров. Обширные безводные степи, многочисленность и храбрость их обитателей защищают эту страну от воинственных вторжений любителей завоеваний — турок. Против Дарфура не снаряжаются охоты на рабов. Дарфурский негр может попасть в руки других народностей, обращающих его в рабство, разве только украденный еще ребенком.

Такхале — дело иное. Эта горная страна лежит слишком близко к Кордофану, чтобы нельзя было нападать на нее оттуда. Номады и правительство Кордофана беспрестанно делают туда набеги и, возвращаясь из своих разбойничьих походов, приводят с собой жителей гор. Это чрезвычайно красивые способные негры, которых поэтому очень ценят как рабов. Хотя они употребляют такое же оружие, как и шиллуки и динка, но в настоящее время им уже знакомо и огнестрельное, кроме которого они еще имеют свое собственное, в высшей степени опасное оружие, называемое трумбаш. Это широкий и тяжелый серповидный железный инструмент, хорошо отточенный с обеих сторон. С силой брошенный искусной рукой, он, постоянно вертясь вокруг своей оси, со свистом прорезывает воздух и наносит смертельные раны. Такхалэ и таби умеют попадать им в человека на расстоянии более ста шагов или же употребляют его вместо меча.

Такхалэ лежит к югу от Кордофана. Его границы отстоят от Эль-Обеида лишь на несколько миль. Это горная страна. Ее деревни лежат на вершинах гор или в самых густых первобытных лесах. Хребет Таби, называемый также Джебаль-Табиа, состоит из многих гор, соединенных вместе. Он лежит между городом Россересом и Хассанскими золотыми приисками, господствуя над дорогой, идущей от одного места к другому. По словам многих турок и арабов, эти горы можно объехать в три дня, они очень плодородны, богаты источниками и дают приют четырем тысячам воинственных горцев.

Все попытки турок покорить Такхале или Таби разбивались до сих пор о храбрость негров и непроходимость гор. В горах пушки — бесполезная тяжесть. Эти горы вся защита и неприступная крепость осажденного народа. Здесь он сам, без посторонней помощи может защищаться против значительнейшего большинства. Такхале очень опасный сосед для жителей Кордофана. Таби своевольно закрывают дороги в Хассан. Обе эти страны составляют самое громадное препятствие для расширения владений государств, подвластных туркам.

О нравах и обычаях этих двух негритянских племен я решительно ничего не могу сказать. Турки считают их людоедами и настолько же их ненавидят, как боятся, так как они беспрестанно на них нападают. Жилища у них такие же, как и у других негритянских племен. И они, так же как другие, занимаются скотоводством, земледелием и меновой торговлей.

Рассуа ведется не только против негров; часто обращают в рабство и абиссинские народы. Абиссинцы — самые дорогие рабы, и потому их можно встретить только в домах знатных людей. К несчастью, различные племена находятся между собою в войне и продают своих пойманных врагов в рабство туркам в гораздо большем числе, чем эти последние могли бы добыть их во время разбойничьих походов; я говорю «добыть», потому что человек, предназначенный в рабы, и есть не что иное, как добыча.

Абиссинец, к какому бы племени он ни принадлежал, безукоризненного телосложения и обладает вполне красотой форм кавказской расы, к которой он и принадлежит, по мнению некоторых ученых. Он имеет перед негром множество преимуществ и очень близко подходит к белому рабу, или, как теперь говорят, — мамелюку. И он, так же как мамелюк, часто приобретает своим поведением любовь доброго господина, а с нею вместе и свою свободу.

Абиссинская девушка ценится дороже раба мужского пола и заслуживает этого или своей красотой, или известной привязанностью к своему, слишком часто жестокому господину. Красота делает ее обыкновенно наложницею ее обладателя. По турецкому закону всякая раба становится свободной, если она родила своему повелителю ребенка. Она получает тогда даже все права, которые принадлежат «законной» жене. Поэтому в турецких домах абиссинки часто бывают свободными и даже хозяйками дома. Не один европеец живет с абиссинкой в счастливом супружестве.

После всего сказанного казалось бы, что участь абиссинца в рабстве довольно сносна. Но это не так. К сожалению, абиссинец довольно часто служит турку в самой низшей сфере, в какой только может один человек служить другому, — в должности евнуха. Сделавшись евнухом, он становится похожим не на человека, а скорее на какого-то скверного демона. Ничего не может быть отвратительнее этого несчастного в преклонных летах. Даже по платью ара (так арабы называют скопца) отличается от других людей. В лице его есть что-то ужасное. Жирные, вспухшие, блестящие и безбородые щеки, широкие, толстые, надутые губы и поистине дьявольская усмешка в глазах — все это так и говорит наблюдателю само за себя. В чертах лица, собственно говоря, нет никакого выражения. Вся голова представляет какую-то губчатую жирную массу, осененную исполинской чалмой.

Характер очерченного выше субъекта соответствует его наружности. Он как будто мстит человечеству за причиненное ему зло. Он своенравен, упрям, коварен и мстителен и обращается с находящимися под его надзором гаремными женщинами с изысканной жестокостью. Благодаря тому что евнух необходим в турецком домашнем быту, он стоит выше всей остальной прислуги и тиранит ее самым ужаснейшим образом. На улицах какого-нибудь большого города часто можно видеть, как евнух при помощи поднятой палки пролагает себе путь через самую густую толпу, и хотя египетский феллах или суданец не знает, какого это высокого господина слуга, однако и без этого имеет известное уважение к этому спутнику высоко почитаемых во всей Османской империи женщин и потому остерегается чем-нибудь оскорбить его.

Прежде чем вслед за рассуа мы проникаем в первобытные леса, возвратимся несколько назад и придем на невольничий рынок в Египте.

До настоящего времени всякий путешественник, лишь только успеет вступить в столицу государства, прежде всего справляется о невольничьем рынке. Покоренный и насладившийся за немногие дни всем величием этой страны, удовлетворенный созерцанием одного из чудес света — пирамидами, пораженный еще великолепием гробниц калифов, мрачно настроенный городом мертвецов, упоенный неизменно ясным, безоблачным небом, оглушенный древним и вечно новым гулом и шумом города сарацинов, отправляется он на невольничий рынок, чтобы и здесь удовлетворить свое любопытство. Его проводник останавливается перед каким-то старым зданием. Путешественник очутился перед «векале эльаабид» (домом для продажи рабов).

Здесь открывается перед ним какая-то запутанная смесь дворов, конюшен, комнат и других помещений. Уже у самого входа он видит перед собой «товар». На дрянных рогожах, сплетенных из пальмовой мочалы, сидят убого одетые темные дети юга, напоказ иностранцу или купцу. Джелляби, лежа на анкаребе, спокойно покуривает свою трубку и приглашает приходящих осмотреть «эль фархатт» (молодых зверей).

Если посетитель хороший покупщик, то джелляби даже встает, чтобы проводить его туда, где сидят невольники. Тут, не обращая внимания на пол и возраст, заставляет он их показывать зубы, чтобы судить по ним о летах, — как это делают в Германии с продаваемыми лошадьми, — затем принимать всевозможные положения тела, чтобы показать его гибкость, и, наконец, раздеться, чтобы подвергнуться тщательному исследованию какого-нибудь бесчувственного и сластолюбивого варвара — исследованию, которое способно в глубочайшей степени возмутить чувство стыдливости даже дикаря. Рабы остаются перед купцами, по-видимому, совершенно бесчувственными; нисколько не изменяясь в лице, исполняют они все приказания джелляби, позволяют делать с собою все что угодно и переходят из рук в руки, не показывая ни малейшего чувства страдания. Между тем уже один вид раба ужасен для чувствующего европейца! Перед ним человек, уподобляющийся скоту и с которым обращаются как со скотиною. Возмущенный, он отворачивается и уходит из векале; он оставил рынок, на котором обходятся с рабами еще мягко и по-человечески, сравнительно с рынками Внутренней Африки. Он видел на этой мрачной картине немного светлых лучей; но лишь в Судане может он увидеть невольничество во всем его ужасе, лишь там встретит он охоту на рабов.

Когда рассуа, или несущаяся на своих быстроногих конях арабская орда, приближается к отечеству абиссинца или негра, то этим последним грозит порабощение и мучительная барщина, угнетение их туземных нравов, разрыв их священнейших уз, уничтожение их благороднейших чувств. Нечего удивляться, что человек с мужеством вступает в страшную борьбу с своим кровожадным, корыстолюбивым врагом; нечего удивляться, что за жестокость и он платит жестокостью. Турецкое правительство ловит людей затем, чтобы раздавать их вместо жалованья своим чиновникам; арабы хотят иметь рабов, чтобы употреблять их как слуг, которыми можно помыкать как угодно, или продавать их как прибыльный товар. Коричневый или черный житель гор или первобытного леса знает свою судьбу; он умеет постоять за свой очаг и стоит за него. Охота на рабов в настоящее время не так уж прибыльна, как была прежде, когда негр не успел еще узнать, что и его заклятый враг существо смертное. Теперь часто погибнет солдат более, чем удастся поймать врагов.

Еще недалеко то время, когда необразованный сын дикой природы смотрел на белого как на существо неуязвимое, священное, подобное божеству или дьяволу. В 1851 году итальянец Николай Уливи, тот самый купец, который проживал в Хартуме и был известен всему Восточному Судану за мошенника, обманщика, вора и убийцу, начальствовал над торговым флотом, ежегодно посылавшимся из Хартума к Белому Нилу, чтобы производить там меновую торговлю с туземными неграми племен динка, шиллук, нуэр и др. Алчность итальянца не удовлетворялась громадным барышом, получаемым таким способом. Однажды во время торговых сделок в стране кик один из нескольких тысяч негров, собравшихся около судов, поспорил с матросом, который, как ему показалось, надул его, что и было на самом деле. Люди на берегу начали было роптать на вопиющую несправедливость белых. Тогда Никола, устрашившись опасности, которая могла грозить его торговле, и желая показать бедным черным свою силу, приказал пятидесяти солдатам из негров, сопровождавшим торговую экспедицию, стрелять по собравшемуся на берегу народу. Более двадцати негров упали после первого же залпа.

Трепеща, как перед неотразимым судом всемогущих богов, наивные дети природы бросились перед этим преступником на колени; с криками невыразимого ужаса попадали они ниц; с плачем и рыданиями осматривали они тела убитых, из ран которых струилась горячая кровь. Как дети, не способные постичь неисповедимые судьбы Божьи, ощупывали они эти раны, из которых не торчало ни стрел, ни копий. Свинцовые смертоносные пули из оружия белых невидимо совершили свой жестокий путь. В то время огнестрельное оружие не было еще известно черным. Они знали преступника, но не знали, что за оружие было в руках этого преступника. Вот их братья лежат убитые, точно лесные звери! Они видят ужасное событие, но не видят причины его, и с воплем убегают от страшного места.

А Никола Уливи впоследствии похвалялся этим делом. За убитых отомстила только лихорадка.

Мне, быть может, возразят, что жестокость Уливи была печальной необходимостью, способом самосохранения. В том-то и дело, что нет. Несколько тысяч собравшихся негров непременно уничтожили бы эту кучку своих врагов, если бы только они знали, что могут победить их своим оружием. Это мы можем видеть из тех охот на рабов, которые производятся в новейшее время.

Не все негритянские племена остаются до сих пор в неведении относительно белых и их оружия, подобно обманутым кик. Шиллук и динка, такхалэ и дарфурцы, абиссинцы и таби знают, с каким врагом они имеют дело. А если негр убедился, что он сражается с смертным существом, то и белого он всегда победит. Потому эта преступная охота становится все реже, труднее и опаснее…

В том же самом году, который был свидетелем убийств Николы Уливи, Лятиф-паша снаряжал рассуа против такхалэ. Смелый князь, ибо этого имени заслуживает и черный, пытался отомстить врагам своей нации. Он перестал платить дань, которую турки наложили после одного счастливого похода на его землю. Он проник даже во владения турок, в провинцию Кордофан, разрушал там деревни, угонял стада, убивал и уводил в плен людей: он считал себя вправе отомстить за бесчисленные жестокости, которые причинялись когда-то его народу.

Лятиф-паша снарядил против этих земель значительное войско. Более тысячи солдат-негров с Голубого Нила, искони заклятых врагов племени такхале, четыреста конных арнаутов и шесть пушек с своей командой составляли эти военные силы. Подобные войска в прежнее время обыкновенно приводили от пяти- до шестисот пленных. На этот раз все войско было разбито наголову! Негритянский король, к величайшему удивлению, образовал войско, снабженное огнестрельным оружием и обученное перебежчиками. Всякий перебежчик, который являлся к нему со своим оружием, получал от него в подарок хижину и двух жен. Между своими сопленниками он чувствовал себя гораздо лучше, чем в неволе у притеснявших его турок: раб в состоянии забыть самых заклятых своих врагов.

Битва еще и не начиналась, как сотни солдат-негров вышли из рядов своих батальонов и перешли к противнику. Турки, вдобавок дурно предводительствуемые ничтожным полковником, одноглазым, или, как выражаются итальянцы, «отмеченным Христом», всеми солдатами ненавидимым Мохаммедом Ара, принуждены были, несмотря на всю храбрость арнаутов, проиграть битву. Мохаммед Ара встретил в короле страны Такхале уже не равного себе, а превосходившего противника. Он выказал в битве величайшее малодушие, а негритянский король величайшую храбрость. Удачно заманив неосторожных врагов в горы, последний с быстротой молнии напал на них и разбил. Турецкий предводитель только благодаря быстрому отступлению спас остатки своего войска. Из целого эскадрона в сто кавалеристов у него осталось лишь пять здоровых человек.

Охота на рабов — это совершенно партизанская война. С обеих сторон сражающиеся стараются превзойти друг друга хитростью и жестокостью. Я попытаюсь описать эту войну со слов одного подружившегося со мною правдивого турецкого майора.

Рассуа в полном сборе. Пушки и оружие в совершенном порядке; упряжных и вьючных животных достаточное количество, даже солдаты в самом веселом настроении духа. Верблюды навьючены солдатским багажом и небольшими ящиками со снарядами; солдаты идут таким образом налегке. Вот достигли они границ страны, подвластной туркам, и вступают во владения свободных черных, в первобытные, ничем еще не оскверненные леса. Колонны разделяются и с трудом пролагают себе путь под навесом вьющихся растений, сквозь чащу низких мимоз. Лес становится все гуще и гуще. Не видать ни одного врага. Изредка встречающиеся деревни пусты; солдаты довольствуются тем, что поджигают их. Войско все дальше и дальше проникает в лес. Трудности увеличиваются. Верблюды, непривычные к чуждому им климату, гибнут от укусов ли тысяч мух, как иные полагают, или от непригодности трав для их пищи. Южнее 13° верблюды уже не заходят. Груз, снятый с них, разделяется между солдатами. Медленнее подвигаются теперь их ряды. Вот они идут уже несколько дней, а все еще не заметили ни одного врага. Но черные лица давно уже следят за ними. Перебегая от дерева к дереву, прячась за каждым стволом, черные люди наблюдают за каждым их движением, считают или измеряют их силы и извещают единоплеменников о результате своих исследований. Наконец солдаты замечают их, но достаточно нескольких выстрелов, чтобы разогнать негров.

Незнакомые с первобытными лесами, уже едва-едва плетутся ряды воинов, ослабевших от всякого рода трудностей, сквозь почти непроходимую лесную чащу. Пушки по необходимости оставлены уже позади. Страшно утомленные воины отыскивают свободное место, годное для лагеря. После короткого отдыха все приходят в движение. Рубят мимозы, иглистые сучья которых, соединенные непроницаемыми рядами, защищают лагерь. Небольшое пространство дает приют всему тесно сбившемуся батальону.

На лес спускается темная ночь. Испытанные египетские солдаты попарно стоят на часах. Глубокая тишина. Вначале ночь в первобытном лесу тиха и темна, лишь позднее раздаются ночные звуки. Где-то вдали слышен глухой рев пантеры. Молочно-белый филин выкрикивает свое имя; томительно страшно раздается по лесу его «буум». Тихо, чуть слышно проносится над лагерем мелодическое, чистое, как колокольчик, стрекотанье кузнечиков. В отдаленном болоте квакают лягушки; в самой глубине леса ревет гиена. Густые рои жужжащих москитов, сотни летучих мышей кружатся около голов часовых, опирающихся на свои ружья.

«Не слышишь ли, брат мой? Там, в кустах, кажется, что-то зашелестело? Смотри, там что-то темное?»

«А это, верно, марафил^[130]. Не стреляй по нему! Почем знать, может быть, это один из тех проклятых, волшебник, аус билляхи мин эль шейтан, я рабби!^[131] — волшебник, принявший образ марафила».

«Будь проклят этот лес и его обитатели! Брат мой! У меня темнеет в глазах, я устал, устал! А я рабби!»

Утомленный солдат, несмотря на взаимные, частые ободрительные оклики прочих часовых, с трудом удерживается от сна; он не дремлет, правда, но от усталости у него мутится в глазах. Он не видит, как в темноте ночи, тихо, подобно крадущимся кошкам, приближаются какие-то черные, едва заметные для глаза люди, а они между тем уже как раз около него неслышно всползают на вал. Наконец он их заметил.

«Аллах ху акбар! Эсмаа я ахуи, гауэн аалиена я рабби, эль аббих-хт!»^[132] Больше он не сказал ничего: копье пронзило ему грудь. У самого плетня подымается несколько тысяч черных людей, раздается продолжительный, похожий на вой, пронзительный боевой крик… Из груди негра вырывается вой пантеры, рев гиены, смертельный крик филина; с этим ужасным боевым криком прорезывает воздух с силой брошенное смертоносное копье. И если оно попадает в лагерь, то попадает в самые густые толпы стеснившихся солдат; выстрелы нескольких ружей показывают этим последним, что и у нападающих есть также люди, умеющие владеть огнестрельным оружием. Сотни солдат пускают свои выстрелы в неприятеля, пушки гремят, пули наносят мало или совсем не наносят вреда. Нападающие давно уже скрылись. Густые деревья, земляные валы, холмы и ночь служат им защитой. Пули солдат свистят между ветвями мимоз, но теперь уже служат лишь для того только, чтобы удержать неприятеля от нового нападения.

Рассвет положит конец свалке. Солнечные лучи осветили поле битвы. Многие из солдат даже и не двинулись; смерть застигла их во время сна. Копья крепко пригвоздили их к земле, и только древки торчат наружу. Другие скончались в ужасных мучениях, в них вонзились отравленные стрелы. Некоторые лежат в предсмертной агонии. Из числа черных на месте битвы не осталось мертвых; уцелевшие унесли с собою тела своих братьев, чтобы похоронить их по собственному обычаю или предать их волнам священной реки.

В подобных случаях предводителю рассуа остается только пуститься в обратный путь. Его чернокожие солдаты вследствие военных неудач сделались склонными к возмущениям и легко переходят на сторону родственного племени, несмотря на то что всегда из предосторожности их посылают только на таких врагов, с которыми они с самого детства привыкли драться не на жизнь, а на смерть. Вначале их, конечно, встречают с радостью, но вскоре снова начинают смотреть на них как на ненавистное, совсем бесполезное бремя. Непривычным к стране арнаутам, кроме опасных врагов, угрожает еще верный их союзник — климат.

С закатом солнца бесчисленные рои москитов затемняют воздух и нарушают покой и без того уже истощенного чужеземца. Миллиарды этих ночных мучителей терзают посетителя берегов Белого Нила, или верховьев Голубого Нила, или девственного леса. Их так боятся в болотистых низменностях Бахр-эль-Абиада, что кик и нуэры спят в золе, чтобы только как-нибудь спастись от них. Они просовывают свое длинное тонкое жало через плотнейшую ткань и впиваются в кожу жертвы, кровью которой их прозрачное тело окрашивается в ярко-красный цвет; а от укусов их вскакивают чрезвычайно болезненные, невыносимо зудящие волдыри.

Европеец, проведший весь день в движении и работе, ночью лишенный необходимого покоя, нигде не находящий себе облегчения, не в силах устоять против лихорадки, свирепствующей в этой адской стране. Вода, которую он пьет, почерпнута из лесных болот или из медленно струящихся рек, вместо хлеба он употребляет неудобоваримую кисру, пищей ему служит лукме; мясо достается лишь изредка, потому что негры скрыли свои стада. Ядовитые миазмы болот, вредные испарения лесов одинаково опасны для него. Он становится жертвой губительной лихорадки. Больной, лежит он на голой земле, под жгучим солнцем Центральной Африки. Блестящее дневное светило посылает на него свои знойные лучи, но больного охватывает ледяной озноб; зубы его стучат, члены дрожат, как бы во время сурового мороза. Но вот лихорадочный жар охватывает беспомощного. То же солнце, которое не в состоянии было согреть его, становится теперь для него источником нескончаемых мучений.

«Брат мой, о брат мой, хоть каплю воды!» — молит он слабым голосом. Ему подают желаемое; он жадно проглатывает воду, но через минуту выплевывает ее среди еще усилившихся страданий. Вскоре он теряет сознание и в бреду оканчивает свою жизнь. Сильные конвульсии корчат все его тело, плечевые и шейные железы надуваются; раздается внезапный крик — и перед нами лежит труп!

В остальных солдатах пробуждается мужество отчаяния; они бешено требуют, чтобы их вели на противника; забывая мусульманскую покорность судьбе, они проклинают как его, так и свою злую долю. Больше людей гибнет не от негров, а от коварной болезни; более трети всего войска гниет в госпитале. Солдаты спаслись от одной смерти, чтобы погибнуть от другой; когда угрожает невидимый враг, то нечего бояться отравленных стрел, копий и дубин видимых врагов.

С штыком или ятаганом в руке они взбираются на горы и кидаются на деревни чернокожих. За каждым древесным стволом скрывается вооруженный человек; верная стрела неслышно скользит из его рук. Здесь мало пользы от огнестрельного оружия. Воины дерутся грудь в грудь. Выстрелы чернокожих солдат, которые не могут победить своего страха к огнестрельному оружию и стреляют, отворачивая лицо в другую сторону, пропадают даром и бесцельно; ни военное искусство, ни пушки не помогут в девственном лесу. Солдат, обученный по всем правилам европейской дисциплины, уступает в одиночной борьбе хитрому негру.

Счастье для последнего, если ему удается оттеснить противника, но горе ему, если ему это не удастся! Тогда деревню негров окружают со всех сторон и берут ее приступом. Солдаты, словно тигры, бросаются на свою добычу. Стариков, больных и негодных для рабства они беспощадно убивают, а женщин насилуют. С бешеной яростью мужчин также сумели справиться. Их всех обезоружили и защемили в шэбу^[133], в которой они сами пытаются задушить себя. В самом деле: перед их глазами убивают жен и детей, отцов и матерей; даже невинные домашние животные не находят пощады.

Всех пленных собирают в кучу и негодных убивают на месте. Победитель, забрав с собой и весь оставшийся в деревне скот, пускается в обратный путь. Окруженные солдатами, движутся пленники, подвергающиеся худшему обращению, чем стадо скота. Командующий приказывает остановиться. Все взгляды обращаются к пылающей деревне. Быть может, тяжело раненный находит себе смерть в пламени, быть может, замученная женщина, кусая землю зубами, чтоб хоть сколько-нибудь утешить свои страдания, видит, как быстрыми шагами приближается к ней разрушительный поток огня, а она не в силах подняться с места и в смертельном ужасе должна ждать предсмертной агонии; быть может, какой-нибудь забытый ребенок молит о помощи внутри объятой пламенем хижины; но какое дело до всего этого победителям? Совершенно таким же образом поступают они еще со множеством других деревень, пока не наберут достаточно рабов или пока солдаты не в силах будут бороться далее с климатом и со все возрастающим числом врагов. Тогда наконец возвращаются они в Хартум, обозначая свой путь пожарами, убийствами и грабежом.

Шествие подвигается довольно медленно вперед. Несчастные страдальцы, еще не вылечившиеся от ран, полученных на поле битвы, с шеей, натертой до крови шэбой, бедные, голодные, истощенные женщины, слабые дети не в силах идти быстро.

Я был свидетелем того, как прибыл в Хартум один транспорт негров-динка; это было страшное зрелище. Ни одно перо не в состоянии описать его; нет слов, чтобы выразить его. В течение целых недель преследовала меня постоянно эта картина ужаса.

Это было 12 января 1848 года. Перед правительственными зданиями в Хартуме сидели на земле в кружок более шестидесяти мужчин и женщин. Все мужчины были скованы, но женщины не носили уз; между ними ползали на четвереньках дети. Несчастные без слез, без жалоб лежали под палящими лучами солнца, устремив на землю безжизненный, словно окоченевший, но бесконечно жалобный взгляд; кровь и гной сочились из ран мужчин, и ни один врач не оказывал им помощи; лишь раскаленная земля служила для того, чтобы унимать кровь; они питались только зернами дурры, то есть той же пищей, которой насыщаются верблюды. Взгляд присутствующего невольно переходил от одной возмутительной картины к другой. Вот перед нами больная мать с своим истомленным грудным ребенком! Со слезами на глазах смотрит она на приползшего к ней на четвереньках ребенка; он тянется к материнской груди — но в ней уже нет более молока. Кожа у обоих висит большими складками на костях. Я видел мысленно, как над обоими парил ангел смерти, я слышал шорох его крыльев и молил Создателя, чтобы он скорее, как можно скорее послал его.

К нам подошел египтянин, чауш, или унтер-офицер взвода солдат, стоящих на карауле. «Видишь ли, господин, Аллах благословил наш поход, и мы были счастливы. Мы разорили пять деревень и умертвили более пятисот нечестивых. А я келяб, а я малаин, я аллах уркус^[134]. Постойте, я помогу вам!» Изверг схватил в одну руку хлыст, в другую музыкальный инструмент, тряхнул обоими и приказал неграм через толмача петь и плясать. Вот какова охота за рабами, которую открыто ведет правительство! Неудивительно после того, что ею занимаются и частные люди.

Между Обеидом и Белым Нилом живут кабабиши, разбойническое кочующее племя, номинально также подвластное туркам. Двадцать или тридцать из этих номадов садятся на своих быстроногих, выносливых коней и несутся к горам. Прежде чем весть об этом успеет дойти до отважных жителей гор, они врываются в какую-нибудь деревню, похищают десять или двенадцать детей; а когда негр схватится за оружие, то их уже и след простыл.

После этого набега в лагерь номадов являются торговцы рабами, покупают детей и уводят их в Обеид. Мальчиков или берут в солдаты, или делают из них, так же как из девочек, служителей, рабов для знатных и богатых. Счастье для них, если они достанутся кроткому египтянину или турку; но горе, если злая доля кинет их в руки нубийца, кордофанца или европейца. Хлыст из бегемотовой кожи разорвет им спину, прежде чем они достигнут юношеского возраста.

Жестокое обращение продолжается и после того, как они найдут себе господина. Правда, что негр в рабстве совсем другой человек, чем на свободе, в своих родимых горах. Как всякий притесненный и к тому же неразвитой человек, он становится коварным, хитрым и злым. Его энергия переходит в упрямство, военное искусство — в хитрость и коварство, его кровавая ненависть к враждебному племени — в преступность, прежний воин становится опасным убийцей. Раб, не могущий разорвать свои цепи, измышляет средства отомстить тем, которые сковали их для него. Ему все равно, достанется ли он мягкому или суровому господину; он одинаково ненавидит как того, так и другого. Но в этом виноваты одни белые! Они отняли у него, быть может, жену, детей, разлучили со всем, что было ему дорого, лишили его свободы и взамен всего этого предложили постыдное рабство, человека унизили до степени животного.

Путешественник, вступающий в столицу Кордофана, видит, что невольники исполняют должность служителей как знатных, так и простых; что на них навьючивают труднейшие работы и налагают тяжелые цепи, чтобы предупредить их бегство: неприятно отдается звук этих цепей в сердце каждого честного человека, который видит рабство во всей его отвратительной наготе. Возможно ли упрекать несчастного невольника, когда он стремится подышать чистым воздухом своих родных гор, вместо мучительной пыли степи, которую он должен превратить в плодородное поле? Неужели преступно его желание высвободить свою изорванную кнутом спину от гнетущего ярма и с копьем в руке свободно выступить против того, который годами держал его в постыдном рабстве?

Он убегает в цветущие леса своей родины, к своим братьям по племени. Но ужасное наказание ждет его, если эта попытка бегства не удается и его поймают снова! Рабовладелец не выпустит добровольно своего негра, которым может распоряжаться по произволу, точно бессловесным животным. И какое бывает горе, когда умрет такой невольник! Как жалеет его господин те двести или триста пиастров, которые он стоил ему!

Но в несравненно сильнейшую ярость впадает рабовладелец, если его рабу удастся убежать от него! Он наперед клянется в жестокой мести и в бесчеловечном наказании. Затем он отправляется к известному роду людей, исполняющих обязанность гончих собак Северной Америки; приводит их в свое жилище, показывает след убежавшего и обещает им известную сумму денег, если они поймают его. Человеческие ищейки приготовляются ловить его; вооружаются пистолетами, огнестрельным оружием и копьем и берут с собою цепи, гвозди и топор, чтобы на месте же смастерить шэбу. Из тысячи следов они умеют открыть след бежавшего.

После охоты, продолжающейся целые часы и дни, им действительно удается поймать раба или убить, если он не отдастся живым в руки. В первом случае они приводят несчастного обратно к его господину. «Свяжите его и привяжите к этой перекладине!» — приказывает он остальным. Приказание тотчас же исполняется. Палачи, которые должны наносить удары кнутом, получают столько опьяняющей меризы, сколько в состоянии выпить. Истязание начинается; мученик не издает ни единого звука. Кожа на его спине уже разорвана, кровавый кнут впивается в его обнаженные мышцы, оторванные куски мяса летят во все стороны. Мученик молчит: он потерял сознание или умер. Я сам видел одного человека, который вынес подобное истязание и остался в живых.

Мы находились в пограничной деревне Мелбес в Кордофане; это было в мае 1848 года. Мой слуга Мохаммед сдирал кожу с нескольких больших грифов, и мясо их лежало большими кучами вокруг нашей хижины. Грифы питаются только гнилым мясом и сами принимают его запах, так что в коллекциях дурно пахнут в продолжение нескольких лет, несмотря на камфару и другие сильные средства. Нубиец мой набил себе нос луковицами, чтобы иметь возможность выдержать вонь этих птиц.

Вдруг к нему крадучись подошел человек и с мольбой обратился по-арабски со следующими словами: «Я ахуи, берахметлилляхи, вурассулу Мохаммед, эти ни хаза эль лахем»^[135].

Удивленный, вышел я из моей ребуки. Передо мной стоял человек, нет, его уже нельзя было назвать человеком, передо мной стоял человеческий скелет, с безжизненными глазами, с ногами, скованными цепью, весом более чем в 10 фунтов, с спиной, покрытой восьмью или десятью гниющими ранами длиною в 4–8 дюймов, шириною в 1–2 дюйма. Все тело его дрожало от слабости: он опирался на палку, чтобы поддержать свой слабеющий, бессильный остов. «Уже одна походка человека показывает стремление его духа к высшему, небесному, божественному» — так объясняют обыкновенно то, что человек ходит прямо, на двух ногах. Возможно ли было сказать это в настоящем случае? Если бы это животное, которое стояло перед нами, не опиралось на палку, то было ли оно еще в силах ходить прямо, глядя на небо? Нет; оно едва было бы в состоянии проползти несколько шагов на четвереньках, но, несмотря на это, его отягощали еще тяжелой цепью и хлыстом понукали к работе!

«Несчастный, на что тебе это мясо?» — спросил я его.

«О господин, я съем его, я так ослабел; вот уже много месяцев как я не видел мяса, я подкреплюсь этой пищей».

Я ничего не ответил ему; у меня не нашлось для него слов. Молча исполнил я его просьбу. Если бы он попросил меня пустить ему в лоб пулю из стоящего подле ружья, то я бы исполнил и это! Вот каково рабство во Внутренней Африке; передо мной стоял невольник, который бежал, был снова пойман и три месяца назад подвергся наказанию!

Мне могут возразить, что чернокожие, как известно, едят без отвращения собак, змей, крокодилов и других животных, к которым нам было бы противно прикоснуться; но грифов они никогда не едят! Я думаю, что человеку, у которого есть какая-либо другая пища, невозможно дотронуться до этой отвратительной птицы. То же самое доказывало изумление и отвращение моего черного слуги при этой просьбе несчастного; это самое доказывали гиены, которые с жадностью пожирают всякую падаль, но колеблются есть мясо грифов. Эта мысль могла только прийти в голову человека, полумертвого от голода и почти потерявшего сознание, который в своем плачевном состоянии уже едва мог быть назван человеком.

Негры, попавшие в рабство детьми или рожденные в неволе, легко забывают свое рабство, потому что никогда не знали свободы; многие из мусульман обращаются с ними кротко, кормят и одевают их, делают из них почти членов семейства, словом, дают им все, кроме свободы. Но они даже и не тоскуют по этому, не знакомому для них благу; более того, они даже чувствовали бы себя несчастными, получив его. Лишь одни совсем бесчеловечные господа, к числу которых принадлежат иногда европейцы, разлучают родителей с детьми, чтобы продать этих последних; их сограждане сильно бы осудили их за это. Таким образом, случается, что негр, рожденный в неволе, уважается наравне с свободным человеком; потому что черный цвет его кожи не считается здесь, как в Америке, печатью стыда. Ислам соединяет все народности. Негр принимает нравы и обычаи того народа, среди которого он вырос, и остается рабом только по имени. В подобном положении находится большинство негров в Хартуме, исключая тех, которые принадлежат европейцам, потому что у этих последних они остаются рабами в полном смысле этого слова.

В Хартуме своеобразный обычай дозволяет негру переменять своего господина. Если невольник справедливо или несправедливо недоволен своим положением, то отправляется к другому, известному своим человеколюбием турку или арабу, и отрезает ухо одному из его ослов, лошадей или верблюдов. По закону или по обычаю, равносильному закону, несостоятельный преступник становится собственностью владельца изуродованного им животного, если только прежний господин не заплатит за убыток.

Верблюды и лошади в Хартуме ценятся дороже невольников, и потому хозяин редко соглашается заплатить выкупные деньги; к тому же невольник продолжал бы отрезать уши ослов или верблюдов до тех пор, пока хозяину его не наскучило бы платить за них.

Зная судьбу негров, в этом обычае нельзя найти ничего предосудительного, исключая мучения животных, но все-таки он доказывает известную долю коварства. Этот порок вместе с неблагодарностью встречается у негров постоянно. Мы сами по опыту убедились в последней. По прибытии нашем в столицу Кордофана мы узнали, что сын изгнанного из Дарфура «султана» Абу Медина^[136] живет здесь в крайней нищете. Барон решился взять его к себе и, если он будет согласен, увезти его с собой в Европу. Перед тем он уже был раз в Англии и ему так понравилось там, что он очень желал опять вернуться в Европу. Аабд-эль-Самаахт^[137] предстал перед нами в лохмотьях и, казалось, пришел в восхищение от представляющейся ему возможности улучшить свое положение. Он упал ниц, поцеловал ноги барона и воскликнул: «О господин, я твой раб, делай со мной что хочешь, я недостоин твоей милости!» Барон подарил ему платье и денег, ел с ним за одним столом и обращался с ним с любовью и уважением. Но не прошло и восьми дней, как неблагодарный принц обокрал и оставил нас.

Я мог бы рассказать факты, которые как бы подтверждают мнение, что чернокожие склонны ко всем порокам. Но это утверждение было бы основательно лишь в том случае, если бы мы признали белых беспорочными; а к несчастью, это далеко не справедливо, особенно относительно людей, удаленных от родины. Еще очень сомнительно — кто обращается более жестоким образом: негр ли с побежденным европейцем или европеец с попавшимся ему в руки негром. Одно воспоминание о только что описанной охоте за рабами не может расположить нас в пользу белых. Я нахожу очень понятным, что негр в неволе забывает все добродетели свободного человека и принимает зато все пороки раба; понятно также, что, наученный страданиями своих обращенных в рабство братьев, он до глубины души ненавидит белых людей. И эта часто слишком хорошо оправдываемая ненависть кажется туркам предлогом для жестокой охоты за рабами. Они не думают о том, что предшественники их посеяли худые семена, которые всходят теперь; они забывают, что сами заложили зародыш ужасной губительной войны. Негр, которого все путешественники по Белому Нилу единогласно описывают как добродушного, беспечного человека, превращается во время войны с турками в тигра. Неудивительно, что грубый, невежественный обитатель девственных лесов, чтобы спастись от угрожающей ему при появлении врагов страшной судьбы, защищает святейшее благо человечества, свою свободу, с мужеством, достойным более образованных и развитых людей; неудивительно также, что он кроваво мстит своим врагам, которые с огнем и мечом врываются на его землю; что он сам из мести грабит их собственность, преследует всех путешественников, принадлежащих к ненавистному народу, и вообще всех белых и объявляет открытую и тайную войну всему племени своих мучителей. Мы менее строго будем судить об ужасном обычае абиссинцев убивать всех пленников, если вспомним, что путь этих врагов обозначался ужасом и проклятием, несчастием и отчаянием. Ненависть темнокожих племен вполне оправдывается; жестокость, с которою они убивают всякого попавшегося им в руки белого, есть только следствие этой ненависти, которая, к несчастью, имеет слишком хорошее основание. Охота за рабами — вот что преграждает путешественнику дорогу во Внутреннюю Африку.