Путешествие по Африке (1847–1849)

Первые дни в Египте

Через несколько минут по прибытии нашем в гавань бесчисленное множество лодок окружило пароход. Перевозчики на трех или четырех языках обращались к пассажирам, уговаривая сесть в лодку и съехать на берег. Но мы еще не получали на то дозволения от санитарного начальства порта. Желанная лодка с желтым карантинным флагом причалила к нашему судну, но вместо свободного паспорта, на который мы надеялись, дежурный офицер строжайше запретил нам сходить с корабля, объявляя его в карантине. Только на следующий день дело объяснилось. За несколько дней перед тем другой пароход австрийского Ллойда провинился против карантинного начальства несоблюдением каких-то полицейских санитарных правил, а нам пришлось за это отвечать. Ворча и досадуя, покорились мы своей участи; нечего и говорить, с каким страстным нетерпением смотрели мы на близкий берег. Медленно тянулись эти сутки, хотя все наше общество прибегало ко всевозможным средствам, чтобы как-нибудь убить время. Довольно долго забавлялись мы тем, что стреляли в чаек, которые стаями летали вокруг. Жара египетского июля была нам не под силу; не предвидя еще опасностей этого нового для меня климата, я вздумал во время прогулки по палубе для освежения головы снять шляпу. Через несколько минут я уже понес наказание за такое невежество: почувствовал жестокую головную боль, которая все усиливалась и оказалась лишь предвестницей ужасной болезни, до тех пор знакомой мне лишь понаслышке, — солнечного удара. Египет оказывал мне плохое гостеприимство.

Через 24 часа после нашего прибытия императорско-королевскому австрийскому консулу удалось-таки выхлопотать нам пропускной лист — по-здешнему называемый pratica.

С трудом достав себе лодку, — трудности, впрочем, были вызваны не недостатком их, а чрезмерным обилием, причем лодочники просто штурмовали нас, — мы высадились на берег. Тут нас встретила толпа погонщиков ослов, поднялся крик, руготня, каждый расхваливал свою скотинку и поносил собратьев по ремеслу; наконец нас схватили, волей-неволей посадили на ослов и привезли в город.

В первое время в Александрии мне казалось, что я все вижу как бы сквозь сон, однако впечатление, произведенное на меня городом, на первых порах было крайне неблагоприятно. Для новоприезжего в высшей степени любопытно и занимательно проехаться по оживленному, многолюдному базару арабского квартала; требуется довольно долгое время, чтобы удержать в памяти впечатления этой новой картины, присмотреться к жизни, знакомой нам только из восточных рассказов; но вся свежесть поэтических впечатлений этого первого арабского города бледнеет, как только придешь в столкновение со столь известными формами европейской жизни.

В Муски, то есть в той части Александрии, которая обитаема исключительно европейцами, арабский отпечаток совсем пропал. Не привив Александрии ни красот, ни удобств европейского города, эта полуцивилизация, или, так сказать, европеизация, только уничтожила здесь восточный характер, лишив эти улицы всякой прелести и местного колорита. Для иностранца это тотчас заметно, от этого Александрия вскоре приедается и наскучивает.

Наши расторопные погонщики очень скоро доставили нас на большую площадь Эзбекиэ, прямо к европейской гостинице. Моя головная боль между тем до того усилилась, что пришлось посылать за доктором. Явился медик — наш земляк, очень любезный человек, — пустил мне кровь, прописал лекарство и обещал скорое выздоровление. После кровопускания мне в самом деле стало лучше. Барон, желавший как можно скорее продолжать свое путешествие, прибыв, немедленно нанял пополам с одним англичанином и его женой большую парусную лодку для проезда по Нилу в Каир. Нам сказали, что на дахабие^[26] так же удобно и спокойно, как и в гостинице, поэтому, невзирая на свою головную боль, и я изъявил готовность пуститься в путь. Сделав все необходимые приготовления и покупки, мы наняли себе драгомана по имени Мохаммед, который должен был служить нам за повара и лакея, и заказали ослов для проезда до канала, соединяющего Александрию с Нилом.

Тридцать первого июля вечером мы покинули гостиницу, выехали из Александрии через Баб-эт-шерки (Восточные ворота) и уже глубокими сумерками, проехав колоссальные колонны Помпея, приблизились к каналу Мамудие^[27]. Длинная аллея из акаций привела нас в бедную деревушку, названную по имени загородной виллы одного знатного турка, Мохаррем-бей; деревушка эта лежит на правом берегу Мамудие, где наша лодка должна была ожидать нас. Однако ночь наступила до того быстро, что мы никак не могли отыскать лодку и принуждены были прибегнуть к гостеприимству местных жителей.

Мохаммед привел нас к одному из наибольших домов. Навстречу вышел слуга и проводил нас в приемную хозяина. Выслушав нашу просьбу из уст красноречивого драгомана, хозяин принял нас очень приветливо, угостил пряным кофе, чересчур сладким виноградом, превосходным табаком и через несколько часов дал нам опрятные и хорошие постели. В прохладной спальне мы очень приятно переночевали, на следующее утро получили опять то же угощение, что накануне, и с благодарностью покинули ласкового хозяина и его уютное жилище.

Наше маленькое судно вскоре было отыскано, нагружено нашей несложной поклажей и пущено в ход. Попутный ветер быстро гнал нас по направлению к Нилу. В полдень навстречу попалась барка вице-короля, влекомая горячими лошадьми; кроме этого, во весь день мы только и видели, что небо, воздух, воду, тину, барки да людей, более или менее обнаженных; канал очень однообразен. К вечеру мы достигли Фум-эль-Мамудие, устьев канала, и Адфэ — шлюзов, соединяющих его с Нилом. Мы высадились на берег, прошли пешком через селение с пристанью и остановились перед Нилом.

Священная река, окаймленная цветущими берегами, катила свои серебряные волны, которые в это время находились на самом низком уровне. Против нас, на противоположном берегу, виднелся городок Фуах. Зрелище чисто восточное: вся дельта в густой зелени, пальмы отягчены плодами; их легкие вершины, колеблемые ветром, могучие густолиственные сикоморы и воды священного потока образуют кайму, в которой группируется живописная масса белых домов с мавританскими решетками и высоких минаретов, опоясанных несколькими рядами галерей. Мы остановились глубоко пораженные бесконечной прелестью этого пейзажа, позлащенного заходящим солнцем. Глаза наши перешли к реке, вспомнилась ее история — история целых тысячелетий, — мысли обратились к далекому прошлому… Но вскоре воздух, солнце, вода, пальмы привели нас к действительности и к сосредоточенному наслаждению созерцанием. Только новоприезжий может понять все очарование подобного зрелища; нужно свежими глазами смотреть на пальмовые рощи, чтобы вполне оценить красоту этой царицы древесного мира, потому что привычка отнимает прелесть у самых привлекательных предметов.

Хотя наш судохозяин — он же и капитан (по-арабски реис) — намеревался совершать путешествие с истинно восточной флегмой, но мы так энергично протестовали и так положительно изъявили свое желание ехать поскорее, что он вынужден был повиноваться, и в тот же вечер мы двинулись далее. После полуночи мы, однако, пристали к берегу, чтобы заночевать у одной небольшой деревни. На следующее утро Нил представился нам оживленной дорогой, вдоль которой деятельно сновали взад и вперед промышленный люд и легкокрылые птицы. Мы встречали много судов и с удовольствием наблюдали пестрые стаи пернатых обитателей Нила. Среди реки, нимало не стесняясь идущими мимо судами, беззаботно промышляли пеликаны, ловившие рыбу; еще доверчивее были миловидные, снежно-белые чепуры (Ardeola bubulca): они целыми дюжинами разгуливали по окрестным полям и садились на спину антилоп, разыскивая в их шерсти насекомых.

Я, впрочем, мало был способен заниматься и наслаждаться всеми новыми зрелищами, какие доставляло нам плавание по Нилу. Во время переезда болезнь моя значительно усилилась. Никак не могу описать ее; знаю только, что у меня были жестокие припадки головной боли, отдававшейся преимущественно внутри черепа, как бы в мозгу; когда же они становились невыносимыми, то получалось сравнительное облегчение в том смысле, что я надолго впадал в беспамятство, бредил и уже вовсе ничего не сознавал и не чувствовал. Только крепкое телосложение спасло меня от гибели, потому что от этой болезни не только многие европейцы, но и туземцы умирают.

Короткий переезд до Каира не обошелся без приключений. 3 августа (1847 г.) рулевой зазевался, и наше судно, шедшее на всех парусах, наскочило на другое, у которого при этом натиске сломался руль. К несчастью, на нем было множество женщин, и при столкновении они подняли такой ужасный, пронзительный визг, что мы в испуге выскочили из своей каюты.

Между тем с палубы того корабля четыре обнаженных матроса бросились в воду, подплыли к нам и влезли на нашу барку. Один из этих непрошеных гостей овладел рулем и стал править, остальные вступили с нашими людьми в ожесточенную драку и подняли при этом страшный крик. Хотя мы тут ровно ничего не понимали, но, опасаясь, чтобы эти, очевидно разъяренные, люди не напали на нас, мы вооружились саблями и пистолетами и с угрожающим видом стали у входа в каюту. Реису, вероятно, показалось, что это отличное средство избавиться от докучливых посетителей, и через переводчика он стал просить нас помочь ему отбиться от этих «разбойников и грабителей». Мы немедленно перешли из оборонительной позиции в наступательную. Барон бросился на обнаженного штурмана и так хватил его по голове своей саблей, остро наточенной в Вене, что тот стремглав упал за борт и насилу мог удержаться на воде. Я с одним кортиком в руке кинулся на остальных и несколькими ударами обратил их в бегство; наш спутник, англичанин, только тогда взялся за оружие, когда его подруга, удалая француженка, звонкими пощечинами побудила его к деятельности. Впрочем, мои три противника не дождались его появления на месте битвы; тотчас после падения своего раненого товарища они поспешили к нему на помощь и побросались в Нил. Все четверо благополучно достигли берега, оказавшись около своей барки, которая причалила туда же.

Тогда там поднялся страшнейший шум. Явилось целое скопище людей, вооружившихся дубинами, и все они принялись бежать вдоль берега вслед за нашей лодкой, провожая нас яростной бранью и угрозами мщения. Они были очень похожи на американских дикарей: совсем голые, с обритыми головами, на макушке которых оставлена длинная прядь волос, а цвет тела до того темен, что их легко можно принять за краснокожих. Мы зарядили свои пистолеты пулями, принесли ружья и основательно приготовились на всякий случай ко вторичному нападению. Казалось, что они и в самом деле замышляли его: через некоторое время они завладели небольшой лодкой, сели в нее и поплыли в нашу сторону. Однако когда переводчик по нашему требованию закричал им, что в случае приближения мы не на шутку будем стрелять по ним, они перестали нас преследовать и воротились на свою барку.

Наше поведение в этом случае только тем и оправдывается, что мы вовсе не знали ни страны, ни ее жителей. Два года спустя я бы, конечно, не саблей, а просто плеткой прогнал этих матросов. Бедняки, о которых мы себе составили такое неправильное мнение, и в мыслях не имели нападать на нас, а хотели только получить с нашего капитана вознаграждение за убыток, причиненный им раздроблением руля. Всякий человек, знакомый с местными нравами, и не подумал бы беспокоиться, когда эти люди так кричали, ревели и шумели на всевозможные лады, потому что арабы при всяком удобном случае шумят и кричат; но все-таки мы тут не очень были виноваты, так как введены были в заблуждение ложными представлениями реиса, который побудил нас защищаться. Бессовестность этого человека чуть не стоила жизни нескольким людям, да и нас могла вовлечь в беду.

Во время этой сватки у барона слетела с головы шляпа и ее унесло ветром: не прошло и нескольких минут, как он также получил солнечный удар и к следующему утру лежал уже в бреду. Я просто не знал, что делать, и наконец решился беспрерывно прикладывать холодные компрессы к голове моего товарища, лежавшего в сильнейшем лихорадочном жару, а между тем я и сам был так болен, что через силу держался на ногах. Только на чужбине, в путешествии, узнаешь, как люди нужны друг другу. Мы были оба больны и принуждены обоюдно один за другим ухаживать; барону пришлось самому себе открыть кровь.

Мы находились в самом печальном настроении, когда наконец 5 августа на горизонте показались памятники давно прошедшего величия. На плоской равнине высились пирамиды, и «эти вечные чудеса зодчества гигантскими треугольниками рисовались на ясном небосклоне, в знак того, что и здесь, среди непрестанных переворотов и течения земной жизни, среди изменчивых вещей и времен, может и должно быть нечто такое, что несокрушимо и неизменно». При этом зрелище и мы были глубоко проникнуты почти такими же размышлениями. То, что, будучи ребенком, так давно знал я из детских книжек, а школьником узнал от учителей, теперь во всем величии действительности стояло перед нами. Мне опять показалось, будто я это во сне вижу. С тех пор я сто раз видел пирамиды, много раз стоял перед ними, никогда не мог постигнуть их величия, но никогда больше не испытывал того возвышающего чувства, какое овладело мною при первом взгляде на них. Это впечатление останется во мне неизгладимо и неизменно, как самые священные памятники великого, издревле знаменитого народа. Правду сказал цитированный выше автор: и на нашей планете есть уже нечто неизменное и несокрушимое.

В это время мы находились в Баттн-эль-Бахр и вскоре достигли основного русла Нила. В юго-восточной части горизонта показались стройные минареты цитадели Махерузета. Прелестные виллы по обоим берегам реки свидетельствуют о приближении к столице. В 10 часов утра мы прибыли в Булак, оживленную пристань Каира. Мохаммед достал нам ослов, на которых мы с трудом могли держаться и медленно проехали по улицам Булака. Потом мы въехали в тенистую аллею чинар, которая вместе с многочисленными садами, окружающими город, еще скрывала от нас знаменитую по своей красоте, великолепную Маср-эль-Кахиру^[28]. Через полчаса утомительной езды мы с большой радостью достигли одной из европейских гостиниц Каира.

Наши физические силы до такой степени истощились, что мы, приехав, тотчас должны были лечь в постель. Для медицинского совета нам привели итальянского врача, а для ухода за нами наняли арабского слугу. До 11 августа мы лежали неподвижно. Головные боли становились часто до того сильны, что у нас обмороки следовали один за другим. Мне помнится, что не много было дней, когда мы оба были в полной памяти и могли разговаривать между собою.

В один из таких дней, 7 августа, мы в изнеможении, обессиленные, лежали в своих кроватях и жаловались на невыносимую духоту в воздухе. Вдруг мы услышали как бы раскат грома, вопли и крики на улицах, рев животных и быструю беготню по коридорам отеля; наши кровати зашатались, двери захлопали, оконные рамы и разбитые стекла со скрипом и звоном полетели на пол, штукатурка в нескольких местах растрескалась и обвалилась, мы не могли понять, что все это значит. Затем последовал новый, сильнейший удар, мы услышали, как где-то по соседству обрушились стены, и почувствовали, что наш дом покачнулся на своем фундаменте. Тогда мы с ужасом поняли, в чем дело: в Каире было землетрясение. А мы, больные и слабые, одиноко и беспомощно лежали на своих постелях, едва могли шевелиться и не были в состоянии, подобно другим путешественникам, выбежать вон из здания; наше положение было ужасно. Вся катастрофа длилась не более минуты, но нам это время показалось вечностью. До сих пор я очень хорошо помню мучительные мысли, овладевшие нашими испуганными умами: опасаясь, что дом сейчас разрушится, мы в смертельном страхе смотрели на треснувшие стены и с отчаянной решимостью ожидали своей участи. Но дом, построенный европейцами, устоял против ужасного потрясения; через несколько минут слуга, бежавший мимо нашей комнаты, возвестил нам о спасении. По соседству семнадцать человек погибли, раздавленные развалинами своих жилищ.

На восемнадцатый день моей болезни я мог в первый раз выйти. Я был еще очень слаб, но не знаю хорошенько, от самого ли недуга или по милости шарлатана, лечившего нас. В течение моей непродолжительной болезни он три раза пускал мне кровь и поставил 64 пиявки, словом, вытянул из меня столько крови, что я имел полное право приписать свое изнеможение этому дьявольскому лечению. Для окончательного излечения он еще выдумал ставить мне горчичники к икрам и для этой операции прислал цирюльника-араба: этот злодей позабыл снять их вовремя и только через 12 часов вспомнил о больном, порученном его попечению.

По мере возвращения сил росли в нас также бодрость и веселость. Желая разом окунуться в самую суть «несравненного» города, мы поехали к цитадели по наиболее шумным, оживленным и многолюдным улицам. Я попал в новый мир; мне стало чудиться, что я владею не прежними своими пятью чувствами; я был точно пьяный или накурившийся гашиша^[29], который видит во сне разные пестрые, запутанные, чуждые образы, но не может получить о них ясного представления. Воздух, небо, солнце, тепло, люди, звери, минареты, купола, мечети, дома — все, все мне было ново. Эти-то моменты и образуют собою одно чудное целое.

Такого движения, криков, тесноты и давки мне никогда и во сне не грезилось. По улицам, как бы беспрерывно, катится гигантский клубок, который непрестанно спутывается, разматывается и опять наматывается. В одно и то же время видишь пешеходов и всадников на ослах, на лошадях или высоко взгромоздившихся на спину верблюда; полуобнаженные феллахи и купцы в высоких чалмах, солдаты в лохмотьях и офицеры в расшитых золотом мундирах, европейцы, турки, греки, бедуины, персы и негры, торговые люди из Индии, из Дарфура, из Сирии и с Кавказа, восточные дамы, закутанные в покрывала, в черных шелковых платьях, и феллахские женщины в простых голубых сорочках и длинных узких вуалях; верблюды с своими гигантскими вьюками, мулы, нагруженные товарами, ослы, запряженные в скрипучие тележки, коляски с великолепной сбруей и дорогими лошадьми и с бегущим впереди скороходом-невольником, который звонко хлопает длинным бичом; богато одетые знатные турки верхом на роскошно оседланных благородных конях в сопровождении неутомимого конюха с красным платком (знаком его достоинства) на плече; водонос, звенящий своим кувшином, и тащущий на спине огромный бурдюк или не менее громадный глиняный сосуд; слепые нищие, разносчики сладкого печенья, продавцы фруктов, булочники, торговцы сахарным тростником и т. д. Это такой шум, в котором своего собственного голоса не расслышишь, такая теснота, в которой насилу продерешься вперед. «Оаа я сиди тахерак, ридьлак йеминак, джембак, шмалак, рахсак, оаа эль джеммель, эль Бархеле, эль хумар, эль хоссан, оаа вишак, оаа я сахтир, тастур я сиди»^[30], — раздается со всех сторон. Каждую минуту видишь что-нибудь новое, и через несколько секунд только что виденное уже стареет. Ко всему этому прибавьте прохладные, кривые, уютные улицы, которые кверху все суживаются, иногда вовсе покрываются сплошным навесом и поэтому почти темны; дома все отделаны мелкой, искусной резьбой, высокие минареты так и рвутся к небесам, которые обдают их могучим египетским солнцем; между строениями там и сям высятся стройные пальмы, а в перерывах между уличными навесами, вверху, синеет вечно безоблачное небо, между тем как чистый, чудный воздух так и нежит грудь; представьте себе все это и получите слабое понятие об одной из главных улиц Каира, но не базара — там опять совсем иная жизнь.

Мы не могли насмотреться на эти разнообразные картины, душа утомилась от созерцания. Тогда мы остановились перед высоким сводчатым порталом, слезли с мулов и вошли в мечеть султана Гассана. Нас объял божественный покой; тишина мечети была так поразительно противоположна кипучей уличной жизни, что мы невольно почувствовали себя в доме божием. Нам надели башмаки, и мы вошли внутрь храма.

Мраморный пол устлан циновками и коврами; с куполов висят на массивных медных цепях бесчисленные лампады, каждый выступ испещрен изящнейшими арабесками; самое смелое воображение начертало план этих высоких куполов, широко раскинувшихся арок и стройных колонн.

«Все то, что для тех же целей состоит в распоряжении христианской церкви: картины, образа, блестящие украшения алтаря, музыка, ладан, цветы — все это воспрещено для мечети; ей дан один камень, и из него она творит чудеса!»

Стены покрыты надписями, простая кафедра украшена изречениями из Корана. Нет ни хоров, ни галерей, которые бы пересекали смелое очертание сводов и стрелок, ни одной молельной скамьи, которая теснила бы внутренность церковного корабля. Все пространство свободно, все купола, стрелки, арабески и мраморная мозаика составляют одно целое.

На соломенных циновках лежали распростертые в молитве правоверные. Другие, благоговейно наклоняя головы, читали Коран. Нам показали гробницу строителя и доску, врезанную в стене и имеющую до трех футов в поперечнике, в память о золотых временах правления этого строителя, когда хлеб величиной с эту доску стоил всего один пара или один геллер (около 2/8 коп. серебром). На дворе мечети видели мы бассейн, окруженный пальмами, в котором правоверные совершают омовения, предписанные им законом.

Отсюда мы поехали к цитадели. Дорога к ней довольно крута, она идет широкой дугой по склону Мокадама^[31], на котором стоит крепость. Проехав трое ворот, мы проникли во внутренние укрепления, построенные французами. Нам показали знаменитый колодезь Иосифа^[32] и то место, с которого при поголовном истреблении мамелюков 1 марта 1811 года один из благороднейших предводителей их, теснимый со всех сторон, махнул на своем арабском коне через стену и упал с высоты шестидесяти футов. Лошадь при этом скачке разбилась, а сам всадник спасся; Мохаммед Али наградил «смелого прыгуна» подарками и назначил ему маленькую пенсию. Он потом долго еще жил в Каире как последний представитель мамелюков.

С одной из батарей мы полюбовались очаровательным видом Каира и его окрестностей; перед нами расстилалась живописнейшая из всех панорам Египта. В южном освещении есть что-то волшебное: глаз не может вполне схватить всей прелести пейзажа, освещенного таким образом. У ног наших лежал сказочный Каир, город, имеющий более трехсот тысяч жителей, с тысячью куполов, минаретов и мечетей, с предместьями, из которых каждое само по себе составляет порядочный город; кругом ландшафты, утопающие в роскошной растительности земли фараонов и перерезанные громадной рекой; непосредственно за ними виднеются сторожевые оплоты против сыпучих песков пустыни, чудо света — пирамиды; на горизонте же тянулась пустыня — однообразная, бледно-желтая, как бы беспредельная и неизмеримая полоса, в которой глаз теряется; таков был вид, представившийся нашим восхищенным взорам. На райской картине ложились вечерние тени, Нил золотой лентой извивался вдаль, через цветущие луга, легкий западный ветер колыхал вершины пальм. Изумленные, мы без слов стояли перед этим зрелищем. Как дальний гром доносился к нам снизу гул оживленной толпы. Наступил час вечерней молитвы, солнце опускалось в бесконечный океан песков, тогда высоко над нами, с вершины стройного минарета мечети, раздался звучный напев муэдзина, глашатая веры; он взывает к народу: хай алл эль саллах! Благочестивый мусульманин спешит на молитву, да и христианин чувствует, что в его сердце также отзывается воззвание муэдзина: «Приступи же к молитве!»

Во время нашего пребывания в Египте мы узнали, что в непродолжительном времени католическая миссия отправляется из Каира внутрь Африки. Нам было чрезвычайно интересно познакомиться с этими смелыми проповедниками Евангелия. Рекомендательное письмо от генерального консула фон Лорена открыло нам доступ к ним. Обширные планы этих миссионеров до такой степени расшевелили нашу страсть к путешествиям, что барон решился обратиться к ним с покорнейшей просьбой — присоединить нас обоих к миссии. Не только эта просьба была тотчас уважена, но миссионеры радушно предложили нам занять несколько комнат обширного дома, занимаемого ими в Булаке. Мы немедленно с благодарностью воспользовались их приглашением. Таким образом, нам представилась возможность проникнуть во внутренность Африки в сообществе образованных людей, вполне знакомых с местным языком и условиями. До тех пор пока мы только и мечтали как-нибудь добраться до Хартума, города, лежащего в тропической полосе, в одной из стран Внутренней Африки, находящихся в зависимости от Египта.

Миссия состояла из пяти лиц духовного сословия, посланных из Рима с целью обратить в христианство язычников Белого Нила. Мне хочется забежать немного вперед и описать здесь в нескольких чертах наших будущих спутников.

Начальник миссии был известный иезуит, отличившийся при восстании друзов и маронитов, во время войны Ибрагима-паши с Портой; Рилло — человек одаренный редкими способностями и поистине страшной энергией, но иезуит с головы до ног. Когда мы с ним познакомились, он уже страдал дизентерией, которая постоянно усиливалась. Врачи советовали ему для верного лечения хоть на несколько недель возвратиться в Европу; но от начальства пришло повеление как можно скорее отправляться во Внутреннюю Африку. Он повиновался и, наперед зная, что это будет стоить ему жизни, поспешил к месту своего назначения. Во время переезда он испытал всевозможные труды и неудобства, добрался до Хартума и там вскоре умер. Вот мужество, которым часто отличаются католические монахи и в особенности иезуиты, в противоположность большинству протестантских миссионеров; не будь Рилло иезуитом, я бы искренне удивлялся ему.

Душой миссии был знаменитый и прославленный в Германии патер Игнатий Кноблехер из Лайбаха^[33]. Впоследствии я имел случай ближе узнать этого человека и благоговеть перед ним. Его любезность равнялась его учености; он был неутомим в труде, в обращении со своими спутниками, весел, скромен и отличался высокой степенью нравственности. Он обладал не только глубокими и обширными познаниями в языках, но также занимался и другими науками; кроме цели, предписанной ему его начальством, он постоянно имел в виду извлечь из своих путешествий еще и научные данные, притом без всяких корыстных соображений. Пока его товарищи тратили время на бесполезное или, по крайней мере, безучастное молитвословие, он не только исправлял все нужные дневные работы, но в то же время вел превосходный ученый дневник, очень пространный и подробный. Его настойчивость, подобно остальным качествам его души, имела в себе что-то величественное.

Третий монах этой миссии был падре Петремонте, который между нами был прозван Падре Муса. В отношении духа он — хотя также иезуит — далеко отстал от вышеописанных, страстно любил охоту и одержим был самым отчаянным прозелитизмом^[34]. В особенности мучило его, кажется, желание присоединить меня к своей церкви, вне которой, как известно, нет спасения. Аккуратно каждый день угощал он меня длиннейшей проповедью, которую также неизменно начинал словами: «О figlio mio, la strada della saluta e apperta per voi!»^[35], а затем в самых черных красках изображал мне помрачение, в котором должна была находиться моя душа, опутанная сетями еретическими. Несмотря на эти неудачные попытки, мы с ним все-таки остались большими друзьями.

Остальные духовные лица были Падре дон Анджело Винко и епископ монсиньор Ди Маурикастер. Первый был человек недалекий, притом исполненный необъяснимых противоречий. При каждом порыве ветра дон Анджело, боясь утонуть, отчаянно льнул к мачте нашей нильской барки, при каждой воображаемой им опасности наполнял воздухом свой каучуковый матрац, чтобы в случае кораблекрушения употреблять его наподобие спасительного плота; а впоследствии, мне известно, что он прожил многие годы под 4° с. ш., между полудикими неграми, и ничего не боялся.

Я узнал после, что царь нуэров хотел женить его на своей дочери и страшно рассердился, когда Падре Винко объявил ему, что в качестве католического священника он ни под каким видом не может согласиться на такое недуховное предложение. Наш патер был иезуит, но очень добродушный, правдивый и вполне достойный уважения. Разительной противоположностью ему служил пятый монах — епископ. Он не был членом миссии, а должен был сопровождать ее только до Хартума и оттуда тотчас возвратиться. Он отнюдь не сообразовался с христианским законом, гласящим, что «епископ должен быть человек безупречный». Он, например, вовсе не соблюдал правил целомудрия, жил в свое удовольствие и ограничивался тем, что в присутствии строгого постника падре Рилло ежедневно читал часослов.

Кроме того, к миссии присоединились еще трое светских.

Один из них, барон С. С., бывший директором плантации в Батавии^[36], намеревался разводить в Судане кофе и рис в пользу миссии, однако же оказался пьяницей и по этой причине был отправлен обратно в Египет, двое других — молодой мальтиец и несносный левантинец — должны были служить при патерах в качестве закупщиков, прислужников и переводчиков.

Следовательно, причислив сюда и нас, все общество состояло из восьми европейцев и двух «восточных людей», к которым позже присоединилось еще несколько слуг из нубийцев. Отъезд был отложен до конца сентября, из-за чего у нас осталось довольно времени, чтобы объездить окрестности Каира, исподволь приготовиться к предстоявшему дальнему путешествию и обдумать свои планы. Большая часть времени ушла на покупки необходимейших вещей. Путешествие во Внутреннюю Африку ведь не то что какая-нибудь другая поездка. Едешь в такие страны, где нет ни мастеровых, ни художников, ни купцов, ни трактирщиков; нужно же к этому приготовиться, нужно запастись всем, что бывает потребно в хозяйстве, начиная от стола и кончая иголкой; приходится обдумать все свои нужды, чтобы потом не подвергаться слишком чувствительным лишениям. Путешественник должен везти с собой платье, белье, бумагу и писчий материал, провизию, уксус, масло, водку, спирт, вино — и всего этого, по крайней мере, годовые запасы; также целую аптеку, ланцеты, банки, топоры, сечки, пилы, молотки, гвозди, оружие, огнестрельные снаряды, книги с описаниями путешествий, карты и т. д., словом, приходится тащить за собою сотни вещей, о которых обыкновенно только тогда и вспомнишь, когда они понадобятся.

К тому же если и найдешь что-нибудь порядочное на одном из базаров Верхнего Египта и Судана, то сейчас же заломят неслыханную цену. Перед отправлением в путь следует всякую вещь тщательно уложить и закупорить в ящики, нарочно для того заказанные, и содержать в величайшем порядке. Особенно затруднительно уложить все таким образом, чтобы, во-первых, хорошо сохранить, а во-вторых, чтобы нетрудно было отыскать в случае скорой надобности.

В этих скучных хлопотах господа миссионеры много помогли нам и советом и делом. Я отнюдь не хочу отвергать тех выгод, которыми мы пользовались от сообщества с членами миссии, но впоследствии твердо убедился, что исследователь природы должен путешествовать сам по себе или, по крайней мере, совершенно независимо от своих сотоварищей, если хочет принести действительную пользу науке, как то и следует. Однажды потеряв случай завладеть какой-нибудь дельной и ценной добычей, уже редко нападешь опять на такой же. Мы были вовсе не знакомы с краем, а под покровительством миссии имели время и случай познакомиться с нравами и обычаями народов, между которыми приходилось жить, и настолько познакомились, что при последующих самостоятельных путешествиях нам это очень пригодилось; пример миссионеров научил нас также побеждать те бесчисленные затруднения, которые встречает в этом деле каждый новичок; но тем не менее мы были в подчинении и зависимости. А это нам много повредило впоследствии.

Двадцать четвертого сентября патеры наняли за две тысячи пятьсот пиастров нильскую барку для проезда через Асуан (последнего египетского города на границе с Нубией). Барку оснастили и нагрузили поклажей. За несколько дней перед тем до нас дошли зловещие слухи: во время восстания друзов и маронитов Рилло своими вдохновенными речами к народу больше наделал вреда могущественному Ибрагиму, чем все атаманы горных племен вместе взятые. Паша назначил большую награду за голову этого опасного возмутителя, а Рилло был настолько дерзок, что сам приехал в Египет. Оказалось, что Ибрагим-паша далеко не позабыл, чем он угрожал иезуиту в Сирии; одному шейху бедуинов отдано было приказание задержать наш караван и все наши вещи захватить себе в добычу в награду за усердие. Падре Рилло воспрещалось живому возвращаться в Египет. Он и в самом деле не воротился.