Путешествие по Африке (1847–1849)

Альфред Эдмунд Брем и его путешествия

Альфред Брем известен всему свету как автор «Жизни животных»^[1], переведенной на большинство языков. Гораздо менее известен у нас Брем как путешественник, хотя некоторые книги и статьи его, посвященные путешествиям, и были переведены на русский язык — в том числе предлагаемая читателю книга. Несомненно, путешествия Брема сыграли большую роль в накоплении им зоологического опыта, широко использованного впоследствии при составлении его знаменитой «Жизни животных». Поэтому в нашем биографическом очерке Брема мы обратили особое внимание на его путешествия.

Альфред Эдмунд Брем родился 2 февраля 1829 г. в живописном местечке Рентендорф, в лесистой и холмистой Тюрингии^[2], в семье пастора Христиана Людвига Брема. Усадьба, в которой жил пастор с семьей, напоминала помещичий дом средней руки, да и сам пастор, добросовестно выполнявший свои обязанности по отношению к опекаемой им «пастве», вел жизнь скорее помещика, проводя гораздо больше времени на лоне природы, чем в церкви. И немудрено: он был не только завзятым охотником, но и знаменитым орнитологом, одним из основоположников этой науки в Германии, да, пожалуй, и не в одной Германии! Недаром окрестное население называло его «der Vogelpastor»^[3]. Его личная коллекция птичьих тушек и чучел достигала 9000 экз… из них одних хищных 700! Ученому миру Людвиг Брем был хорошо известен как автор ряда ценных трудов по орнитологии, в первую очередь замечательных «Материалов к познанию птиц» («Beiträge zur Vogelkunde»), вышедших в трех томах в годы 1820–1822, «Монографии попугаев» и др. Сельский пастор был также основателем первого немецкого орнитологического журнала «Ornis».

Будучи сам энтузиастом природы, и особенно птичьего мира, Людвиг Брем обладал замечательной способностью зажигать этим энтузиазмом сердца молодых исследователей природы. Немудрено, что в число таких «прозелитов» орнитологии попали и сыновья пастора — младший сын от первого брака Оскар и сыновья от второго брака — Альфред Эдмунд и Рейнгольд. Несомненно, для формирования незаурядной личности Альфреда определяющую роль сыграло то, что он вырос на воле, среди раздолья тюрингских тисов, и с малых лет имел такого наставника, как отец, которого он часто сопровождал на экскурсиях. Уже когда ему исполнилось 8 лет, он получил от отца в подарок охотничье ружье, причем, как он рассказывает в своих воспоминаниях, в первый же день застрелил из него желтую овсянку.

Отец передал также сыновьям совершенное знание повадок и голосов пернатых. Итак, все условия для того, чтобы из братьев получились хорошие натуралисты, были налицо. Но этого мало: если Альфред Брем по линии отца стал, можно сказать, «наследственным» орнитологом, то по линии матери он сделался писателем — больше: подлинным художником слова! Берта Рейц, вторая жена «птичьего пастора», была незаурядной женщиной. Хорошо образованная, она обладала богатым воображением, даром выразительного чтения и любовью к литературе. Вечерами она собирала вокруг себя детей и читала им вслух произведения классической немецкой литературы, в первую очередь, конечно, властителей дум — Шиллера и Гёте. Несомненно, Альфред Брем очень многое получил от своей матери — богатое воображение, прекрасный голос, блестящую память и дар выразительного чтения.

В этом отношении можно сказать, что его личность была вылеплена природой по тому же образцу, как личность его великого соотечественника — Гёте, который сам резюмировал происхождение определяющих черт своего характера известным четверостишием:

Уже в зрелые годы Брем мог цитировать на память целые страницы из произведений Шиллера и Гете, не говоря о стихотворениях поэтов-современников: последнего немецкого романтика Йозефа Эйхендорфа, этого певца германских лесов, и увлекавшегося экзотикой Фердинанда Фрейлиграта, который был положительно влюблен во все экзотическое. Начав писать стихи, он сюжетами их избирал обычно бурю на море, кораблекрушения, самум и миражи, пустыни, эпизоды из жизни арабских шейхов, негритянских вождей, корсаров, даже такие сюжеты, как «Негр, катающийся на коньках!». Хотя поэт-энтузиаст сам никогда за пределы Европы не выезжал, он силой художественной интуиции создавал в своих звучных стихах яркие картины тропической природы — охота льва в саванне и т. д. Несомненно, экзотические стихи Фрейлиграта оказали большое влияние на воображение молодого любителя природы и литературы, и лучшие из них он знал на память. Впоследствии он часто пользуется отрывками из Фрейлиграта в качестве эпиграфов. Казалось бы, что прямой путь для молодого Брема должен был вести к занятиям наукой и путешествиям в далекие страны, воспетые Фрейлигратом. В конце концов он и привел его туда, но только окольными тропами.

Первоначальное образование Альфред получил, разумеется, в Рентендорфской сельской школе. Характерно, что когда однажды школу посетил строгий ревизор, он обратил внимание на замечательные познания ясноглазого мальчика Альфреда Брема и, не подозревая, чей он сын, рекомендовал родителям обратить внимание на его способности и по окончании школы дать ему высшее образование. Однако, как это ни странно, окончив в 1843 г. начальную школу, 14-летний Альфред поступил не в гимназию, которая открыла бы ему двери в университет, а в строительный техникум, ибо он пожелал стать архитектором, а не ученым и путешественником. Быть может, здесь сыграли свою роль артистические наклонности, переданные ему матерью. Как бы то ни было, годы 1843–1847 Альфред проучился в Альтенбурге, в художественно-ремесленном училище (Kunst-und Handwerks-Schule), в качестве Mauerlehrling, ученика-каменщика, причем, как сказано в его аттестате, «прилежание его было хорошим, успехи — отличными, а поведение — безупречным».

Надо думать, что четыре года изучения архитектуры не прошли для молодого Брема даром, так как впоследствии, при описании своих путешествий, он обращал особое внимание на архитектурные памятники и высказывал по поводу их правильные суждения (так было, например, при посещении Афинского Акрополя). И вот, получив в училище аттестат, молодой Брем вышел в жизнь; высокий, статный молодец, шатен с серо-голубыми глазами, орлиным носом, звучным голосом баритонального тембра — при желании он мог бы стать певцом! Привычка зачесывать длинные волосы назад открывала высокий белый лоб красивого юноши. Для этого возраста он был хорошо образован — обладал прекрасным знанием зоологии, литературы, архитектуры, латинского и французского языков. В эту пору жизни он, воспитанный отцом-священнослужителем, несомненно, сам был верующим христианином; по общественным взглядам он вряд ли поднимался над уровнем благомыслящего бюргерства и разделял националистические предрассудки многих своих соотечественников, — по крайней мере, в его книгах нет и следа свободолюбивых идей, все больше и больше захватывавших Европу.

Неизвестно, как сложилась бы в дальнейшем карьера юного «каменщика», если бы жизненный путь его не скрестился с нашумевшей карьерой некоего барона Джона фон Мюллера — капиталиста, орнитолога, афериста и авантюриста.

Род «баронов фон Мюллеров» отнюдь не мог похвалиться древностью: дед Джона Мюллера, Иоганн Мюллер, в молодости эмигрировал в Южную Африку, где занимался торговыми спекуляциями, поставившими его во главе банка и давшими ему в конце концов в руки значительное состояние. Это позволило ему в 1824 г. по возвращении на родину купить под Вюртембергом старинный рыцарский замок Кохерштейнсфельд, а заодно и баронский титул. В этом замке в 1824 г. родился его внук Иоганн Вильгельм, впоследствии почему-то переименовавший себя на английский лад в «Джона».

Еще на школьной скамье юный барон увлекся путешествиями в далекие страны и орнитологией. Увлечения эти разделял, между прочим, и школьный товарищ барона — его ровесник Теодор Гейглин, впоследствии действительно сделавшийся известным зоологом-путешественником.

Окончив в 1845 г. университет, молодой Мюллер принялся осуществлять свои мечты, совершив для начала путешествие в Алжир и Марокко. Вернувшись на родину, он стал разрабатывать планы более широкой «экспедиции» в страны Ближнего Востока — Грецию, Египет, Малую Азию, Валахию^[5]. Ему нужен был хороший препаратор-чучельщик, поэтому, когда он узнал, что у рентендорфского сельского пастора (одновременно и орнитолога) Людвига Брема есть 18-летний сын, хорошо подготовленный орнитолог и препаратор, пока еще нигде не пристроившийся, энергичный барон предложил юноше сопровождать его в качестве… секретаря. Мигом было забыто трезвое намерение стать строителем, оно было оттеснено с новой силой вспыхнувшими мечтами — посетить далекие, сказочные края, воспетые Фрейлигратом! И вот Альфред заключает контракт с бароном и 31 мая 1847 г. покидает родной кров. Отец проводил его до деревни Таутендорф и трогательно простился с сыном.

«Иди с богом, мой сын!» — напутствовал он его, заставив юношу прослезиться. Брат Рейнгольд провожал его до Альтенбургского вокзала.

Миновав Лейпциг, молодой путешественник встретился со своим принципалом в Вене. Довольно много времени ушло на сборы, необходимые для столь дальней «экспедиции». С некоторым удивлением молодой секретарь «начальника экспедиции» должен был заказать себе в Вене… форму егеря, так как барон намеревался выдавать его на Востоке за своего «главного лесничего» (Forstmeister).

Лишь 5 июля оба члена «экспедиции» прибыли в Триест, где Альфред первый раз в жизни увидел море. Впрочем, к этой коварной стихии он в дальнейшей своей жизни всегда был довольно холоден. 6 июля путешественники погрузились на пароход «Мамудие», который 9 июля доставил их в Корфу. В Афинах путешественники не только основательно ознакомились с археологическими достопримечательностями древней столицы Аттики^[6], но успели даже совершить орнитологическую экскурсию в Кератские горы. 29 июля пароход «Imperatrice» доставил их в Александрию.

Не имеет смысла подробно излагать дальнейший маршрут путешествия, описанию которого посвящена предлагаемая книга, мы только отметим его главнейшие этапы и проанализируем самый «стиль» путешествия барона фон Мюллера и его юного «форстмейстера», ибо это во многих отношениях предопределило не особенно блестящие результаты путешествия. Прежде всего барон оказался отчаянным забиякой и в стычках с туземцами без всякой надобности пускал в ход оружие, чем восстанавливал их против себя. Так было, например, во время переезда водным путем от Александрии до Каира.

Далее, оба путешественника с трудом переносили знойный климат Египта и на первых же порах пострадали от тепловых ударов, сильно задержавших их отъезд. В Каире барон решил расширить маршрут своей «экспедиции» и, не ограничиваясь Египтом, сделать попытку проникнуть хотя бы до Хартума. Случай помог обоим путешественникам проделать большую часть этого пути на нильской барке (дахабие) в обществе членов католической духовной миссии, людей, во всяком случае, более уравновешенных и опытных. Однако и здесь барон ухитрился сцепиться с одним матросом барки и чуть не заколол его кинжалом. Члены духовной миссии сошли в Донголе, и остающийся отрезок маршрута — через полупустыню Бахиуду — путешественники проделали на верблюдах, причем по дороге много охотились.

Шестого января 1848 г. они прибыли в столицу Судана — Хартум и прожили здесь до 25 февраля, охотясь в окрестностях города и знакомясь с бытом населения как местного, так и пришлого: хозяев положения — турок, а также египтян и европейцев. Нельзя сказать, что оба члена экспедиции серьезно занимались научным изучением фауны; главной заботой барона было настрелять возможно большее количество птиц и отпрепарировать их в виде шкурок, и он сделал серьезный нагоняй своему «форстмейстеру», приготовившему их только 130 к 8 февраля. Большего он при всем желании не мог сделать, так как, прибыв в Хартум, тотчас же заболел малярией, к которой оказался очень предрасположенным.

В Хартуме путешественникам представился второй благоприятный случай — они смогли присоединиться к опытному путешественнику, английскому геологу Петерику, и проехать частью водой, частью на верблюдах в малоизвестную страну Кордофан^[7], лежащую уже в зоне саванн.

Поездку эту надо считать во всех отношениях неудачной: и барон Мюллер, и Брем большую часть времени страдали от приступов малярии и дизентерии. Хотя и на Ниле, и в саваннах они впервые ознакомились с крупными млекопитающими суданской фауны — гиппопотамами, газелями и др., однако по-настоящему на них не охотились, ограничиваясь птицами. Грубость барона по отношению к местному населению привела и в Кордофане к новой стычке, которая могла кончиться плохо. Впрочем, барон ухитрился поссориться и с мистером Петериком. Его неумение ладить с людьми, излишняя доверчивость в одних случаях и необоснованная подозрительность — в других не позволили ему и его спутнику совершить интереснейшую экскурсию в горную страну Такхале, ограничивающую Кордофан с юга и населенную негроидным земледельческим племенем нуба. По дороге туда они встретили несколько погонщиков верблюдов, которые напугали их, рассказав, что негры только что разгромили и ограбили их караван. При таких обстоятельствах барон счел за лучшее не рисковать и вернуться в Хартум.

По словам кордофанцев, жители Нубии^[8] были какие-то изверги, с которыми невозможно иметь дело. Между тем, по отзывам позднейших путешественников, это миролюбивый и безобидный народ; их враждебность по отношению к туркам и арабоязычным суданцам объяснялась притеснениями со стороны пришельцев, грабивших и часто уводивших нубийцев в рабство.

Барон и его спутник сделали большую ошибку, путешествуя всюду в турецкой одежде, почему простодушные жители часто принимали их за турок, в которых видели своих угнетателей.

В сущности, неудачной экскурсией в Кордофан вторая африканская экспедиция была закончена. Вернувшись 28 июня в Хартум, Мюллер и Брем прожили здесь до 28 августа, а затем пустились в обратный путь, который проделали целиком по воде, не без риска спустившись по опасным катарактам, или порогам, у Вади-Хальфа. 24 октября они прибыли в Каир, 28 ноября выехали в южные районы Дельты — главным образом на остров Мензале^[9], — где удачно охотились до 29 января 1849 г., когда прибыли в Александрию. Здесь Брем распростился со своим принципалом, который, забрав все добытые довольно значительные коллекции, вернулся в Германию подготовлять третью, гораздо более обширную, африканскую экспедицию. Его секретарь и препаратор должен был дожидаться в Египте. Ожидание это очень затянулось. Почти год находился Брем то в Александрии, то в Каире, дожидаясь барона или хотя бы денег от него на прожитье и предварительные работы по организации третьей ученой экспедиции.

Впрочем, любознательный юноша не терял времени даром. Обладая уже сносным знанием арабского языка, он, облачившись в турецкий костюм, охотился в Дельте Нила, бродил по Каиру, знакомился с его памятниками древности и бытом пестрого городского населения. Больше того, пригласив опытного учителя Хаджи Мосселема, он систематически изучал под его руководством арабский язык и переводил священную книгу мусульман — Коран. Многие европейцы считали уже его отступником, переменившим религию Христа на религию Магомета.

Третья африканская экспедиция барона фон Мюллера была задумана в грандиозных масштабах: предполагалось, добравшись Красным морем до Суакина, доехать на верблюдах до Хартума, а оттуда подняться по Нилу до области негров бари, то есть до 4° с. ш. После более или менее продолжительного пребывания среди них и приобщения их к европейской культуре экспедиция должна была повернуть на Запад, «достигнуть Атлантического океана в районе Фернандо-По»^[10].

Одним словом, легкомысленный барон взял на себя задачу, которую позднее с большим трудом смогли по частям выполнить такие исследователи, как Сэмюэль Бэкер и Стэнли. Одновременно он добился в Вене, чтобы его назначили «генеральным консулом Центральной Африки». Но когда дело дошло до материальной базы для экспедиции, барон спасовал: вместо 5600 прусских талеров, в которых выражалась составленная Бремом весьма скромная смета экспедиции, барон прислал только 2000 талеров (потом дополнительно 500 талеров), что было явно недостаточно, так как число участников экспедиции сильно выросло: правда, сам барон пока не приехал, обещая быть в Хартуме к июлю, но он пригласил для участия в экспедиции орнитолога (одновременно медика) доктора Фирталера и Оскара Брема, брата Альфреда, которые прибыли в Александрию в ноябре 1849 г., привезя деньги и крайне недостаточное снаряжение. Оскар Брем, хороший энтомолог, должен был обеспечить сборы насекомых и других беспозвоночных, которыми явно пренебрегал его брат.

В качестве технических помощников были наняты два немца, обязанности толмача исполнял турок Али-Ара. Альфред Брем был начальником экспедиции. 24 февраля 1850 г. экспедиция под начальством А. Брема тронулась вверх по Нилу на быстроходной дахабие.

Неудачи и несчастья начали преследовать путешественников почти с первых шагов. Оскар Брем схватил лихорадку, что сильно сказалось на его работоспособности. 8 мая во время купания в Ниле недалеко от Донголы Оскар, не умевший плавать, утонул буквально на глазах брата! Это был страшный удар для Альфреда и непоправимая потеря для экспедиции. Оправившись от тяжелого удара, Брем все же нашел в себе силы доставить своих спутников до Хартума.

Положение участников экспедиции, истративших всю денежную наличность, было поистине плачевно. Не только не прибыл сам хозяин — барон, но от него не было ни денег, ни даже писем! В конце концов через консульские круги распространилось известие, что барон фон Мюллер… обанкротился. Что было делать? Юный заместитель начальника оказался совершенно без средств, в окружении подозрительных авантюристов, составлявших европейскую колонию Хартума.

«Экспедиция» распалась, так как д-р Фирталер отделился от Брема, оставшегося в нанятом им доме с шестью туземцами-служителями. Брем попробовал было обратиться за денежной помощью к итальянцу Никола Уливи, но тот потребовал с него 5 процентов в месяц. Разъяренный юноша схватил его за бороду и избил плеткой из шкуры гиппопотама. Теперь Брем вовсе уже не был тем неопытным юнцом, почти слугой взбалмошного барона, каким он оставался в первый приезд, год назад. Хотя и лишенный средств, он был совершенно самостоятелен, и властность его натуры могла проявляться свободно. К сожалению, он уже усвоил некоторые варварские приемы колониалистов и слишком часто злоупотреблял плеткой из кожи гиппопотама. Не следует, впрочем, особенно удивляться этому — ведь сто пятьдесят лет назад в армиях, во флотах и в школах всей Европы царили телесные наказания, а в крепостной России рукоприкладство считалось естественной формой обращения с крепостными.

К счастью, Брема выручил новый губернатор Судана, Лятиф-паша, родом черкес, давший ему заимообразно из средств казначейства 10 000 пиастров (666 талеров). Это позволило молодому человеку совершить в сопровождении Фирталера две поездки вверх по Голубому Нилу на парусной дахабие — первый раз в районе Волед-Мединэ^[11], второй раз до устья реки Диндер в районе Россереса^[12]. Здесь Брем ознакомился с фауной прибрежных лесков Голубого Нила, которые он неосновательно величает «девственными лесами Внутренней Африки». Во время этих поездок он собрал значительную коллекцию птичьих тушек; хотя ему неоднократно приходилось иметь дело с гиппопотамами, видеть буйволов, слышать трубные звуки слонов и почти каждую ночь — рыканье льва, на крупных млекопитающих он не охотился: он был убежденным охотником «по перу», но никак не «по пуху». Даже когда туземцы приглашали его принять участие в охоте на льва, он наотрез отказался. Как и два года назад в Кордофане, его работе сильно мешали постоянные мучительные приступы малярии.

Возвратившись в Хартум и лишний раз убедившись, что помощи от барона Мюллера ждать нечего, Брем решил вернуться в Европу — что оставалось ему более? Осуществить это намерение помогла ему дружба с петербургским купцом Бауэргорстом, который, закончив выгодные торговые операции в Хартуме, тоже возвращался домой.

Простившись с Лятиф-пашой и доктором Фирталером и погрузив на дахабие свои коллекции и зверинец, оба друга пустились в обратный путь, уже до тонкостей изученный Бремом, так как он проделывал его четвертый раз. Прибыв 26 октября в Каир, Брем познакомился здесь с уже упомянутым путешественником Теодором Гейглином (см. выше), в компании с которым оба друга — Брем и Бауэргорст — совершили весьма интересную поездку на Красное море и гору Сербаль (почитаемую за библейский Синай).

Целую зиму отдыхал Брем в Египте. Вскоре выяснилось, что финансовые дела барона Мюллера поправились, и он официально через австрийского консула предложил Брему оплатить все его долги… в обмен на собранные коллекции. Подсчитав, что коллекции эти стоят много больше, чем сумма сделанных долгов, Брем отказался.

Шестнадцатого июля 1852 г. он прибыл в родной Рентендорф. Так закончилась столь широко задуманная третья африканская экспедиция барона фон Мюллера. Научные результаты ее были невелики и сводились к описанию (самим Бремом и его отцом) нескольких видов птиц, зато жизненный опыт, приобретенный любознательным юношей, богатые впечатления своеобразной природы, пестрого населения Египта и Судана были исключительно велики.

Конечно, по возвращении на родину Брем больше уже не думал о карьере архитектора. Прекрасно сознавая пробелы полученного им естественно-научного образования, он немедленно поступил в университет — сначала в Йенский, где его отец изучал когда-то теологию, а потом в Венский.

Велика была популярность среди товарищей и граждан патриархальной Йены «веселого студента», как прозвали молодого Брема. Впрочем, товарищи чаще величали его «фараоном» и любили посещать его квартиру, которая была настоящим зверинцем, ибо вместе с «веселым студентом» проживали обезьяны, попугаи и прочие питомцы юга. Брем очень любил животных и обладал необыкновенным умением приучать и дрессировать их, укрощая даже наиболее диких. В Хартуме за эту способность некоторые даже считали его колдуном.

Еще будучи студентом, Брем сотрудничал в различных орнитологических журналах. Ко времени окончания обучения в университете (1855 г.) вышло в свет первое трехтомное издание «Путешествия по Северо-Восточной Африке». Написанная с блеском литературного таланта, полная интереснейших фактов о нравах местного населения Египта и Судана, ярких описаний природы и метких характеристик животных, эта книга положила начало широкой популярности Брема.

Гонорар, полученный за книгу, позволил Брему совершить в 1856 г. со старшим братом Рейнгольдом поездку в Испанию. Эта поездка тоже была богата приключениями, но даже встречи с бандитами не помешали молодому ученому деятельно коллекционировать птиц. К сожалению, эта поездка так и осталась не описанной Бремом. По возвращении Брем поселился в Лейпциге и занялся литературным трудом, став постоянным сотрудником распространенного тогда научно-популярного журнала «Die Gartenlaube».

В значительной мере на основании наблюдений, сделанных обоими братьями в Испании, они в соавторстве с отцом опубликовали в 1858 г. ценную статью «Орлы-ягнятники и их жизнь» («Die Geieradler und ihr Leben»)^[13].

Конечно, яркие поэтические описания царственной птицы и ее окружения принадлежат в этой книге Альфреду. «Ягнятник, — пишет он, — так же неотделим от высокогорья, как крутой обрыв скал, бурлящий горный поток, альпийская роза (рододендрон), вечные снега».

Полученный за эту работу гонорар опять позволил Брему расширить свой кругозор, совершив поездку на далекий Север — в Норвегию и Лапландию^[14]. Суровая, величественная природа норвежских фиордов и шхер произвела на Брема сильнейшее впечатление, особенно ее шумные птичьи базары. С энтузиазмом отдался он орнитологическим наблюдениям, уделяя больше всего времени и внимания гаге и гагачьему промыслу. Вернувшись в Лейпциг, он описал свои впечатления в ярком очерке: «Lapplands Vogelberge» («Птичьи горы Лапландии»).

С юных лет наблюдая и коллекционируя птиц, он хорошо изучил птиц всех широт — от тропиков до Полярного круга. Потребность в доступной форме передать свои знания широким кругам любителей природы побудила Брема написать большую популярную книгу «Жизнь птиц». В первой части книги излагается биология птиц, вторую составляют написанные в виде художественных очерков характеристики наиболее интересных представителей, преимущественно среднеевропейской орнитофауны (из экзотических птиц описаны лишь альбатрос, фламинго и бескрылый чистик).

Книга вышла в свет в Лейпциге в 1861 г., в день 74-летия отца и учителя автора — Христиана Людвига Брема, с соответствующим трогательным посвящением: «Кому, как не тебе, мой возлюбленный отец, я должен посвятить эту книгу?.. Вот уж много лет, как ты открыл мне богатую сокровищницу твоего знания, много лет, как ты щедро наделил меня из нее: теперь я могу возвратить тебе часть твоей же собственности. Это ведь наилучший дар, который может тебе предложить сыновнее почтение, благодарность и любовь!»

Не довольствуясь неверным литературным заработком, Брем хотел упрочить свое материальное и общественное положение. Он поступил преподавателем географии в частную мужскую гимназию д-ра Цилля, одновременно давая уроки и в женской гимназии. Это дало ему возможность обзавестись семьей: в 1861 г. молодой ученый женился на своей родственнице Матильде Рейц, сделавшейся до конца дней верной спутницей его жизни, отчасти и путешествий. «Медовый месяц» молодые провели весьма экзотично: в Африке на подступах к Абиссинии^[15]. Герцог Эрнст Саксен-Кобург-Готский, большой любитель охоты, решил организовать грандиозную охотничью экспедицию в предгорьях Абиссинии и пригласил участвовать в ней Брема как опытного путешественника и натуралиста. Он даже командировал его вместе с молодой женой для выбора подходящего района охоты и разбивки постоянного лагеря.

Высадившись в Массауа на Красном море, Брем с супругой поднялся в горы и остановился в стране Богое на плато Менда средней высотой 2400 м, с отдельными вершинами свыше 2500 м. Богатая и разнообразная природа этой местности, ее леса и озера позволили Брему охарактеризовать ее как африканскую Швейцарию.

Двадцать седьмого августа 1861 г. прибыл герцог со своей свитой, в составе которой были художник Кречмер и писатель Герштекер. Для герцогини и прочих дам соорудили токули из ветвей и соломы, мужчины жили в палатках. Охота была достаточно добычлива — охотились даже на слонов, приходивших к озеру на водопой. Здесь Брем мог ознакомиться с жизнью африканских горных животных. К сожалению, натуралисту и здесь не повезло: поохотившись всего несколько раз, он, несмотря на целительный горный климат, снова схватил малярию и, провалявшись в постели весь апрель 1862 г., вынужден был покинуть «высокое общество» и вернуться в Лейпциг. Обработав там свои наблюдения и сборы, Брем уже через год (1863 г.) опубликовал книгу «Ergebnisse einer Reise nach Habesch» («Результаты поездки в Абиссинию»).

Книга эта носит гораздо более основательный и специальный характер, чем юношеские записки о Судане. Описывая богатую растительность плоскогорья Менда, автор жалеет о своем ботаническом невежестве. Вторая глава книги посвящена описанию образа жизни наиболее примечательных млекопитающих и птиц. Особенно интересны данные о плащеносных павианах-гамадрилах. К сожалению, книга о поездке в Абиссинию, несомненно, наиболее основательное произведение Брема географического и фаунистического характера, так и не появилась в русском переводе. Зато переведена другая его книга, вышедшая в том же 1863 г., — «Лесные животные» («Tiere des Waldes»), которую он написал вместе с известным натуралистом Россмеслером, его лейпцигским другом. Работа над этими двумя книгами навела автора на мысль: почему бы не дать любителям природы большую научно-популярную сводку, в которой они нашли бы описание образа жизни представителей всех классов животного царства и всех стран мира? Ведь знаменитая многотомная «Естественная история» Бюффона, написанная на уровне знаний конца XVIII в., но по которой воспитывались и образованные люди первых десятилетий XIX в., успела сильно устареть. Конечно, мысль была заманчивая, но выполнение ее было бы не под силу даже такому опытному популяризатору и натуралисту как Брем, который к тому же, как мы знаем, не очень-то разбирается в беспозвоночных.

Хорошо понимая это, Брем привлек в качестве соавторов задуманной «Жизни животных» двух известных зоологов — Ташенберга, который взялся за обработку насекомых и паукообразных, и Оскара Шмидта, которому достались прочие беспозвоночные.

Большая работа трех авторов затянулась на несколько лет, в течение которых и в личной жизни Брема произошли немаловажные перемены. В 1863 г. он бросил преподавание, покинул Лейпциг и взял на себя ответственный пост директора Гамбургского зоологического сада. Слов нет, лучшего директора трудно было представить: обширная зоологическая эрудиция, большой опыт в содержании и приручении диких животных, наконец, личные связи в посещенных им странах Европы и Северной Африки — все это создавало Брему блестящую репутацию в глазах так называемого «Зоологического общества», бывшего фактическим хозяином Гамбургского зоопарка. Вместе с тем и для самого Брема, трудившегося тогда над первыми томами «Жизни животных», посвященными млекопитающим и птицам, эта должность была интересна и выгодна. Через его руки проходили сотни редких экзотических животных, привозимых кораблями из всех стран света в такой большой порт, как Гамбург, и частично оседавших в зоопарке, где ученый мог вести над ними наблюдения.

Однако властный и импульсивный характер Брема, еще со времени первых стычек с Мюллером не терпевшего над собой начальства, не позволил ему ужиться с заправилами «Зоологического общества».

Брем проработал в зоопарке три года, поставив его на образцовую высоту. Но затем он поссорился с хозяевами парка и уехал в Берлин, чтобы организовать там на центральном бульваре Unter den Linden аквариум с морской и пресной водой, более обширный, чем был им устроен в Гамбургском зоопарке. В 1864 г. он испытал большое горе: умер на 78-м году жизни обожаемый им отец.

В 1869 г. Брем благополучно завершил два своих замысла: в Хильдбургхаузене вышел последний (шестой) том его «Жизни животных» и был официально открыт Берлинский аквариум. «Жизнь животных» прославила имя автора на весь мир и вскоре была переведена на все европейские языки (первый полный русский перевод в 1870 г.). Еще при жизни автора, в 1876 г., понадобилось второе издание. К общей оценке «Жизни животных» мы еще вернемся, а сейчас должны несколько остановиться на Берлинском аквариуме.

Это был не только аквариум, притом первоклассный, но и террариум, поскольку в нем содержались крокодилы, гигантские черепахи, змеи — больше того, это был виварий: в обширных, светлых вольерах распевали сотни самых разнообразных птиц. Большое внимание было уделено обезьянам, особенно человекообразным, и первые опыты длительного содержания в неволе гориллы были произведены в Берлинском аквариуме. Брем вкладывал в свое детище всю душу, проводя в его помещениях целые дни. Еще бы! Нежные тропические животные требовали тщательного ухода — каждое утро надо было «опрыскать» не более не менее как 100 хамелеонов! Когда Брем входил в большую птичью вольеру, привыкшие к нему птицы слетались со всех сторон и буквально его облепляли. Громадный опыт по содержанию в неволе птиц позволил Брему опубликовать в 1870–1875 гг. двухтомную сводку «Птицы в неволе» («Gefangene Vogel») — лучшее, что есть по этому вопросу в мировой литературе.

Однако властный, не терпящий компромиссов характер Брема проявил себя и здесь: в 1874 г. он поссорился с городскими властями и покинул место директора аквариума. В этом же году он заболел опасным воспалением мозга, но могучий организм поборол болезнь; оправившись, он отдыхал в живописных Исполиновых горах^[16], на курорте Кунерсдорф, а потом до конца жизни уклонялся от какого бы то ни было служебного поста. Зачем ему было себя связывать? Успех «Жизни животных» и других книг давал ему солидный доход, и он жил как свободный художник, временами выступая с публичными лекциями — лектор он был превосходный: речь текла гладко и образно, звучный баритон и эффектная наружность длинноволосого «пророка» покоряли аудиторию. Но Брем еще не достиг такого возраста, чтобы долго «сидеть сиднем». В 1876 г. ему представилась прекрасная возможность совершить в хорошей компании новое, интересное путешествие в неизведанные страны — на этот раз в пределы нашей родины.

Германское географическое общество (первоначально называвшееся Немецким обществом исследователей Северного полюса) организовало экспедицию в Западную Сибирь и Северный Казахстан, пригласив для участия двух известных натуралистов-путешественников — Альфреда Брема и Отто Финша. К двум зоологам присоединился ботаник граф Карл фон Вальдбург-Цейль-Траухберг, путешествовавший на свои личные средства (любопытно, что экспедицию щедро финансировал иркутский купец А. М. Сибиряков).

Прежде чем описать экспедицию, которая представляет особый интерес для русского читателя, небесполезно будет сказать несколько слов о докторе Отто Финше. Несомненно, этот талантливый человек тоже принадлежал к типу «ученых авантюристов», но только значительно более высокой марки, чем бывший принципат юного Брема — барон фон Мюллер. Родившись в 1838 г. в семье мелкого торговца, Финш не получил систематического образования и был настоящим самоучкой. В молодые годы он много бродил по Венгрии и Болгарии, временами занимал должность домашнего учителя. Сделанные им орнитологические наблюдения и сборы позволили юному самоучке уже в 1859 г. опубликовать статью по орнитофауне Болгарии. Мечтой его жизни было изучение стран далекого Юга — Новой Гвинеи, островов Тихого океана; но эту мечту он смог осуществить лишь много лет спустя. Работая в естественно-историческом музее Лейдена и в зоопарке Амстердама, Финш написал к 1867 г. двухтомную монографию о попугаях, которая сразу сделала его известным орнитологом. В 1873 г. он путешествовал по Лапландии, а в следующем году был приглашен принять участие в Западносибирской экспедиции.

Западносибирская экспедиция была организована по тому же типу, как ряд таких экспедиций по Сибири в XVII–XIX вв., участниками которых были приезжавшие в Россию «знатные иностранцы» вроде А. Гумбольдта, П. Палласа и др.

Заручившись в Петербурге содействием царского правительства, путешественники получали в Сибири полную поддержку, а подчас и гостеприимство со стороны губернаторов и прочих «властей предержащих», среди которых было немало русских немцев. Так было и в нашем случае. Представившись царю Александру II в Петербурге и генерал-губернатору в Москве и получив от них рекомендации, путешественники через Нижний Новгород, по льду Волги, на тройках прибыли в Казань, где задержались на несколько дней.

Интересный случай произошел с Бремом при посещении татарской школы (медресе). «Добряк мулла, — пишет об этом О. Финш, — знакомый с арабским языком только по книгам, был немало удивлен, когда д-р Брем заговорил с ним по-арабски. Студенты медресе удивились не меньше ученому иностранцу, который был в состоянии основательно проэкзаменовать их знание Корана». Итак, даже через 30 лет сведения, почерпнутые в Каире на уроках Хаджи Моссалема, не изгладились из памяти Брема!

Из Казани маршрут привел путешественников в Пермь, где они пересели из саней в тарантасы, потом через Екатеринбург и Тюмень в Омск, откуда они по Иртышу поднялись до Семипалатинска. Любуясь с палубы парохода развертывающимися видами, Брем наизусть декламировал целые страницы из «Фауста» Гёте. В Семипалатинске путники были радушно приняты губернатором — генералом Полторацким. Последний решил показать «знатным иностранцам» быт подвластных ему казахов и организовал для гостей в Акатских холмах охоту на архаров, к которой съехалось множество казахов в ярких национальных костюмах. На охоте Брему, одному из всех европейцев, удалось подстрелить архара, что было высокопарно воспето народным певцом — акыном:

Певец имел в виду губернаторшу, присутствовавшую на охоте.

Ознакомившись с бытом казахов, путешественники с восторгом насладились и горными ландшафтами Джунгарского Алатау, живописными берегами озера Алаколь, а затем, перевалив Тарбагатай, проникли на территорию Китая, где в городе Чугучак получили аудиенцию у «его невыразимости» Джан Дзун-Джуня, губернатора китайской провинции Тарбагатай. Ознакомившись с китайским Алтаем, путешественники вернулись на русскую территорию через Бухтарму и, побродив по русскому Алтаю, отдохнули в Томске. Отсюда они пароходом спустились по Оби до Обдорска^[17]. Странствуя здесь по тундрам и водой, и на оленях, они добрались до самого берега Карского моря, откуда снова вернулись в Обдорск. Эта часть пути дала им возможность хорошо узнать жизнь зверей и птиц за Полярным кругом, а также антропологию и быт ненцев и остяков. Затем путешественники снова поднялись пароходом вверх по Оби до Тобольска, а оттуда через Тюмень и Екатеринбург вернулись в Европу.

Все их путешествие длилось шесть месяцев, причем ими было пройдено 12 000 верст на территории одной лишь Сибири. Привезенные обоими натуралистами коллекции были не так уж велики, ибо непосредственно коллекционированию они могли посвятить не более 16 дней. Но сделанные ими наблюдения представляют собою, несомненно, значительный интерес. Брем обогатил свой опыт натуралиста близким знакомством с природой тундры, тайги, североказахской степи и гор. Всегда интересуясь человеком, он близко изучил быт казахов, остяков, ненцев, западных китайцев, каторжников и ссыльных поселенцев Сибири. С особой симпатией описывает он характер и быт полюбившихся ему казахов.

К сожалению, Брем не опубликовал полного описания своего сибирского путешествия, про которое он говорил друзьям, что считает его наиболее значительным событием своей жизни. Он только выпустил ряд сравнительно небольших, но по обыкновению ярко написанных очерков: «Путешествие по Сибири», «Тундра и ее животный мир», «Азиатская степь и ее жизнь», «Лес, дичь и охотничий промысел Сибири», «Язычники-остяки», «Номады-пастухи и их стада в степи», «Общественный и семейный быт киргизов», «Ссыльнопоселенцы и заключенные в Сибири». Полное, развернутое описание сибирского путешествия было дано спутником Брема — Отто Финшем, и его объемистая, чрезвычайно интересная книга была издана в русском переводе под заглавием «Путешествие в Западную Сибирь д-ра О. Финша и А. Брема» (М., 1882).

Едва отдохнув от сибирского путешествия, неутомимый Брем уже в 1878 г. предпринял новое. На этот раз он поехал недалеко — всего лишь в Южную Венгрию, эту обетованную страну всякого орнитолога. Брем опять примкнул к охотничьей экспедиции австрийского кронпринца Рудольфа, пригласившего также известного орнитолога Е. Гомейера. Прибыв в Вену, путешественники спустились на пароходе по Дунаю, посетив мимоходом знаменитую колонию цапель на острове Адони, дремучие леса Кескенде, простирающиеся в районах населенных шокацами (сербами-католиками, бежавшими от турецких зверств); необозримые болота Хулло и живописные Голубые горы, где близ села Черевич охотники были с подобострастием приняты в имении графа Хотек. Миновав старинную крепость Петервардейн, экспедиция достигла большого села Ковиль, лежащего у самой границы с Сербией, конечной цели экспедиции. Здесь, в необозримых плавнях, залитых весенними водами, оба орнитолога нашли обильную добычу. Конечно, по сравнению с сибирским путешествием поездка по Дунаю была для Брема лишь увеселительной прогулкой, но он посвятил ей свой очерк «Forscherfahrten auf der Donau» («Исследовательские поездки по Дунаю»).

Дома Брема ждало непоправимое горе: умерла при родах его жена. От этого удара он до конца своих дней не мог оправиться!

Как большинство людей, чувствующих глубоко и страстно, Брем очень тяжело переносил утраты близких. Однако в 1879 г. он нашел в себе силы еще раз посетить Испанию и Португалию, чтобы собрать экземпляры редких орлов; впоследствии он научно обработал их вместе с известным орнитологом Гомейером. Потом он почти безвыездно жил в своем Рентендорфе, занимаясь разведением роз… Временами он выезжал, чтобы прочесть где-нибудь платную публичную лекцию.

Уже в 60-х годах Брем был избран членом Королевской Леопольдино-Каролингской академии и ряда ученых обществ. Коронованные покровители неоднократно награждали Брема орденами; так, в 1871 г. австрийский император наградил его орденом «Железной короны», вместе с которым присваивается дворянство, и т. д.

Лишь в 1883 г. рискнул он совершить более далекое путешествие — в Северную Америку, последнее в жизни!

Американские предприниматели сделали знаменитому писателю выгодное предложение — совершить по США лекционное турне и прочесть там 50 публичных лекций — размах поистине американский! Брем подписал контракт, но поехал со стесненным сердцем, так как перед самым отъездом пятеро его детей заболели дифтеритом. Не успел он пересечь Атлантический океан, как в Нью-Йорке его уже ждала горестная весть о смерти младшего сына — того самого, рождение которого четыре года назад было причиной смерти жены. Но контракт есть контракт, особенно в Америке! Пересилив себя, несчастный отец почти механически одну за другой прочел законтрактованные 50 лекций…

В долине Миссисипи он вновь заболел малярией, очевидно прочно засевшей в его организме. На родину он вернулся настоящим стариком и некоторое время вынужден был отдыхать на курорте «Фридрихстаннек бай Эйзенберг». Последний год своей жизни он прожил в родном Рентендорфе, страдая тяжелой формой нефрита (воспаление почек); 11 ноября 1884 г. в возрасте 56 лет он скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг. Утверждение некоторых биографов, будто в конце своей жизни он ослеп, неверно. Его соколиные глаза сохраняли свою зоркость вплоть до того момента, как закрылись навеки…

Нам предстоит теперь дать общую характеристику Альфреда Эдмунда Брема как человека, ученого, путешественника, писателя… Несомненно, это была натура исключительно и всесторонне одаренная и в то же время исполненная большого благородства, несмотря на вспыльчивость и властность: «Каким бы спокойным и благостным ни казался он в своем счастливом семейном кругу, как бы ни была увлекательна его беседа с друзьями вечером, за стаканом пива, он мог быть резким и гневным, когда сталкивался с малодушной посредственностью» — так характеризовал его друг, известный зоолог Р. Блазиус. «Меньше всего был он „придворным“. Собственно говоря, Брем был прирожденным повелителем, недостаточно гибким в повседневной жизни; он совершенно был не способен ни к каким пустым фразам. По отношению к своим друзьям он был верен, как золото, мягок в обращении, благожелателен ко всякому и всегда готов помочь в беде».

В характере Брема было много здорового юмора, он любил веселую шутку и однажды на Лейпцигской ярмарке при всех проехался, стоя на спине гигантской черепахи.

Выше мы говорили, какое большое влияние оказала на Брема его мать, с малых лет воспитавшая в нем художественное чутье и передавшая ему свою артистическую одаренность. И конечно, знаменитый натуралист был прежде всего артистической натурой. Он обладал изумительной способностью чувствовать красоту в природе и передавать свои восприятия в ярких, красивых образах. Он глубоко понимал и чувствовал поэзию, что сказывается, между прочим, и в его привычке цитировать любимых поэтов, часто начиная новую главу повествования поэтическим эпиграфом.

Впервые выступив в печати совсем еще молодым человеком со своим «Путешествием по Северо-Восточной Африке», написанном ярко и образно, хотя и неровно, Брем постепенно выработал в себе выдающегося стилиста — настоящего художника слова, каким он показал себя в многочисленных очерках, особенно же в знаменитой «Жизни животных».

Вот эта-то яркость и художественность стиля в соединении с богатым запасом личного опыта и обширной начитанностью поставили его в ряды лучших популяризаторов науки всех времен и народов. Но этот же избыток художественного восприятия природы и богатой фантазии слишком часто заставлял его видеть вещи такими, какими он хотел их видеть, а не такими, какими они были на самом деле!

Эта особенность не позволила ему попасть в ряды ученых первого ранга, таких, как его отец.

Даже немецкие ученые, которые вообще не склонны недооценивать заслуги своих соотечественников, сплошь да рядом критикуют Брема. Даже его современник орнитолог Бернард Альтум вынужден признать, что у Брема «не недостаток любви к истине, а скорее недостаток специальных знаний, недостаточные наблюдения, предвзятость, нередко бессознательное преувеличение или вводящее в заблуждение приукрашивание наблюдаемых фактов часто их затуманивают». Историк орнитологии Эрвин Штреземан (1946), признавая Брема искусным популяризатором, подчеркивает его наивный антропоморфизм. «Для Брема, — пишет он, — птицам свойствен характер; существуют веселые, печальные, честные, вороватые, благородные и подлые, прямодушные и лукавые птицы».

Конечно, хотя Брем и опубликовал ряд специально-орнитологических работ — по воробьям, орлам и т. п., как систематик он далеко уступает своему отцу. Ему присущи недостаток критического чутья, столь необходимого для ученого, склонность порой безоговорочно верить разным фантастическим россказням «очевидцев» и выдавать их за истину. И наконец, будучи сыном истинного ученого и как будто весь свой век занимаясь наукой, Брем все же не обладал ненасытной жаждой научного исследования, столь характерной для крупных ученых, — иначе он не занимал бы должностей учителя и директора зоопарков, имея полную возможность сделаться профессиональным ученым — профессором университета или академиком, руководителем настоящих научных экспедиций.

Те же черты характера не позволяют нам причислить Брема, столь много странствовавшего по белу свету, к настоящим путешественникам-исследователям типа Ливингстона или Пржевальского. Будучи прекрасным и любознательным наблюдателем, он никогда не ставил перед собой задачу по-настоящему исследовать малоизвестную страну и ее природу, нанести на карту новые реки и горные хребты, проникнуть в никем не посещаемые районы. Его роль как путешественника была всегда пассивная: в молодости он сопутствовал барону Мюллеру, потом герцогу Кобургскому в его охотничьей экспедиции в Абиссинию, потом кронпринцу австрийскому в охотничьей поездке по Дунаю, наконец, был одним из участников головоломного, скорее туристического, чем исследовательского, пробега по Западной Сибири.

И все же заслуги Брема перед наукой колоссально велики, но это заслуги больше ее пропагандиста и энтузиаста, чем строгого исследователя. Как бы ни критиковали главный труд его жизни «Жизнь животных», это произведение сыграло огромную роль в популяризации зоологии во всем образованном мире, недаром оно повсюду выдержало по нескольку изданий. Редактированное такими крупными учеными, как Людвиг Гек, Хильцхеймер, Вернер и др., уже было свободно от ошибок и преувеличений его первоначальной редакции и доведено до уровня современной науки, но все же оно издано под маркой «Жизнь животных Брема»! Некоторые популярные книги, до сих пор идущие под этой же маркой, содержат мало что от подлинного Брема, ибо самое имя Брем стало почти нарицательным.

В послевоенные годы в Германии появилась даже популярная серия «Die Kleine Brehm Bücherei» («Маленькая библиотека Брема») под редакцией известного орнитолога Клейншмидта, содержащая книжки не только по зоологии, но и по ботанике.

Итак, Брем в полном смысле слова обессмертил свое имя, но не как ученый, а как талантливейший пропагандист и популяризатор науки — то есть в конечном итоге как литератор и художник слова, каким он и был в первую очередь.

Каково было мировоззрение Брема? Выросши в богобоязненной семье пастора, Брем в юности, несомненно, был искренне верующим христианином. Таким он оставался даже тогда, когда, вкусив в двух университетах от «древа познания», он опубликовал свое «Путешествие по Северо-Восточной Африке», где так часто фигурируют «милость и мудрость Господня» и т. д. Впоследствии, по мере расширения своего кругозора, познакомившись во время путешествий с представителями самых различных религий, Брем, конечно, далеко отошел от правоверного лютеранства, но, по-видимому, до конца своих дней оставался «свободомыслящим» деистом, как и многие ученые его времени.

Вот что он сам говорил о своем мировоззрении в застольной речи 24 ноября 1878 г. в Ольмюнце^[18]: «Меня называют материалистом, меня даже ругали атеистом, меня объявили ожесточенным врагом всех священников. Это верно, что я исповедую здоровый материализм, что я высказывался в пользу него и боролся за него. Это правда, что я представляю себе божество по своему разумению, по собственному познанию и оценке. Правда, наконец, что я бросил перчатку тем, которые называют себя священниками. Однако никогда я не смешивал образа с его карикатурой, священника с попом, никогда не приписывал первому то, в чем повинен последний».

К учению Дарвина Брем относился очень осторожно и никогда полностью не принимал его. «Сколь ни удовлетворительно, чтобы не сказать — правдоподобно, это учение, оно еще не поднялось до принятия духовной концепции; бесспорных доказательств истинности такой концепции оно нам еще не доставило. Изменчивость разновидностей или рас можно доказать, можно даже вызвать; превращение же одного вида в другой не установлено еще ни в едином случае. А раз так, то мы вправе рассматривать обезьяну и человека как разные существа и оспаривать происхождение одного из другого».

Как мировоззрение, так и общественно-политические взгляды Брема с годами менялись. В молодости, путешествуя в качестве секретаря барона фон Мюллера, Брем проявляет себя узким, нетерпимым националистом. Все нации для него нехороши, кроме немцев. Итальянцы и греки для него «трусливые, подлые и низкие народы». По его словам, итальянцев «всякий немец презирал до глубины души» («Александрия, как центр европейской жизни», ч. II). В сношениях с египтянами, нубийцами, суданцами он полностью усвоил методы поработителей турок и европейских эксплуататоров и постоянно прибегал к кулачной расправе и плетке — не делая, правда, исключения и для некоторых итальянцев. Самовластный завоеватель Судана паша Мухаммед Али внушает ему глубокое уважение, но к работорговле и связанным с ним истязаниям негров он питает искреннее отвращение.

Совсем другим проявляет себя Брем во время сибирского путешествия. Не говоря уже о том, что он безукоризненно корректно отзывается о русских, не исключая крестьян и ссыльных, он с нескрываемой симпатией относится к «инородцам» — остякам, ненцам и особенно казахам. Конечно, во всем этом отчасти нельзя не видеть проявления такта иностранца, обласканного русскими властями, среди которых было немало его единоплеменников.

Итак, нельзя не признать, что в идейно-политическом отношении Брем не поднимался над уровнем породившего его класса — мелкого немецкого бюргерства. Литературное наследие Альфреда Брема еще далеко не полностью опубликовано. Его сын, доктор медицины Хорст Брем, собрал воедино наиболее интересные статьи и очерки Брема, частично нами упомянутые, и выпустил в 1890 г. отдельной книгой под заглавием «Vom Nordpol zum Aequator». Эта книга имеется и в русском переводе под заглавием «Жизнь на Севере и на Юге». Немецкий орнитолог Клейншмидт выпускал в руководимой им научно-популярной серии «Die Kleine Brehm Bücherai» отрывки из неопубликованных дневников путешествий Брема. Затем появился выпуск, посвященный как раз первому путешествию Брема по Африке; можно только пожелать успеха почину Клейншмидта!

Переизданная Географгизом книга Брема «Путешествие по Северо-Восточной Африке», несомненно, самое незрелое, но зато и самое интимное, непосредственное произведение Брема, в котором все его достоинства и недостатки как писателя отразились наиболее ярко. Оценивая эту книгу, надо всегда помнить, что она написана совсем еще молодым человеком — Брему было всего 23 года, когда она вышла из печати. Поэтому трудно требовать от автора особой учености и выдержанности стиля, не говоря уже о том, что автор, по собственному признанию, мало разбирается в истории и археологии, он делает подчас ошибки и в области зоологии. Наивное самодовольство и ограниченность немецкого бурша из поповичей сквозят в ней на каждом шагу. И вместе с тем какая живость и яркость изложения, какое тонкое чувство природы, какая наблюдательность, особенно по отношению к нравам населения! Поэтому и получилось, что в качестве естественно-исторического описания Нубии и Судана книга Брема давно и основательно устарела, но как человеческий документ, зафиксировавший (хотя бы и в преломлении молодого немца той эпохи) взаимоотношения различных групп населения Египта, Нубии и Судана и его культурный уровень на переломе XIX в., она сохранила свое значение.

Для ознакомления с нравами египтян и суданцев того времени до сих пор приходится в первую очередь обращаться к двум источникам: книге французского врача А. Б. Кло, министра здравоохранения и лейб-медика Мухаммеда Али, писавшего под именем Клот-бея^[19], и к предлагаемой книге А. Брема. Изумительная талантливость и яркость повествования этой книги с первых же страниц властно захватывают читателя и производят на него неотразимое впечатление. Это полностью испытал на себе и автор настоящих строк, причем книга Брема предопределила даже маршрут его первого путешествия в тропические страны.

Как известно, в арабском языке, распространенном от Индийского до Атлантического океана, есть несколько говоров, причем сирийский говор отличается мягкостью, а египетско-суданский — твердостью: в сирийском говоре «г» перед мягкими (а порой и перед твердыми) гласными смягчается в «дж», а в египетском никогда не смягчается. Согласно сирийскому произношению, говорят «хаджи», «джебель», «хеджин»; в Египте и Судане те же слова произносят «хаги», «гебель», «хегин».

Брем, который никогда не был в Сирии, но прожил четыре года в Египте, неизменно произносит арабские слова мягко, на сирийский лад. Как это могло произойти? В этом всецело вина его учителя арабского языка Хаджи Мосселема! Дело в том, что литературный арабский язык, на котором говорит интеллигенция, опирается на сирийское произношение, и Хаджи Мосселем, очевидно, сумел убедить своего юного питомца в «неприличии» для определенного круга вульгарного арабского произношения, да и оборотов речи, свойственных народным массам Египта и Судана; Брем остался верен своему учителю, несомненно, в ущерб документальности книги, что особенно досадно, когда речь идет о географических названиях. Так, Брем упорно пишет: «пирамиды Джизех», в то время как термин «пирамиды Гизе» прочно вошел даже в обиход европейских археологов и туристов.

Конечно, современный Судан, прорезанный рельсовыми путями, Судан с его обширными полями хлопка, дурры, сахарного тростника и кукурузы, с его гигантским гидростроительством чрезвычайно не похож на Судан времен работорговли, времен правителя Мухаммеда Али. Отчасти изменилась и первобытная природа Судана — вырублены прибрежные леса, казавшиеся юному Брему девственными, далеко на юг отступили могучие хищники и травоядные — слоны, гиппопотамы, крокодилы, львы… Но знойный климат страны и ее рельеф остались теми же, подъем и падение нильских вод, обузданных ныне гигантскими плотинами, происходят в те же сроки. А самое главное — этнический состав населения, его язык и сейчас в основном те же, что были и во времена Брема, поэтому ознакомление с этой книгой во многом будет интересно для всех, кто с вниманием и симпатией следит за дальнейшим развитием республики Судана.