Путь к вершинам

УРОКИ

Утром соседка занесла нам ключ от своей квартиры, попросила:

— Явится мой Кузьмич с рыбалки — скажите, пусть никуда больше не трогается, я на рынок и мигом обратно.

Наш Винтя в это время просился на улицу. Даже Ленка Скворцова — и то давно уже вышла во двор, чего ж домоседничать!

— Завтрак сейчас поспеет, — возразила мама.

— Изупрямился, неслух. Не все сугробы перемерил? — вступила в разговор соседка. — Никакой вам заботушки. Родители с утра до вечера крутятся туда-сюда, хоть бы раз про то вспомнили…

У сына есть свои обязанности, он хоть и не отлынивает, но иногда забывает о них. А мама не очень любит, когда вмешиваются в воспитание ее ребенка. Словом, под шумок Винтя схватился — и был таков. Мама только и успела сказать ему вдогонку:

— Шапку завяжи, вихорек неуемный…

Секунды не прошло, как грохнула дверь внизу в подъезде.

Сыну обязательно надо везде поспеть. Снег идет или ручьи журчат — все годится для обозрения и исследования. У Кузьмича, крупного специалиста по мелкой рыбе, он знает самые «ловкие» мормышки. Но главная его страсть — машины. Будто примагничивают они его. Потому, наверное, и зовут его Винтей, хотя на самом деле он Витя.

Он спешит сегодня, за три квартала услышав рокот бульдозера на стройке. Там из бетонных плит, похожих на вафли, складывают дом. А еще за углом ремонтируют канализацию, колесный трактор с ковшом позади, тужась, вгрызается в мерзлую землю. День зовет и столькое обещает!

— Вжж!.. Врр!..

Это не шмель и не собака. Это Винтя вообразил себя грузовиком, несется по тряской дороге. А через минуту он уже — самолет, покачивает разведенными в стороны руками, ныряя в облаках.

Тридцать три превращения и происшествия с ним в один день — всего лишь норма. Если не случается ничего чрезвычайного, взывающего к нашим охладительным беседам. На переменках в школе так набегается, что от него весь урок пар валит. Что хорошего — жить вразвалочку! Земля вращается вокруг него, как пущенный враскрутку глобус. И позавтракать некогда…

У подъезда он столкнулся с Ленкой, остановил ее.

— Ленк, а Ленк, ты со мной водишься?

— Вожусь, — ответила она, откусывая булку с маком.

— Водишься? — повторил он, приняв безразличный вид и чертя ногой снег.

Она наконец поняла и протянула ему неоткусанный край булки.

— Я тебе, может быть, клешню краба подарю, — пообещал он с набитым ртом.

— А зачем она мне? — простодушно осведомилась Ленка. — Крабы страшные.

— Они только в океане водятся. Большие. А ходят боком и на удочку не ловятся, — сказал он значительно.

— Я котенка хочу, — вздохнула Ленка. — У нас был, мы его Мурзой звали. Вчера в гости ушли, а дверь на балкон открытой оставили. Он, наверно, и спрыгнул с балкона. Мне его жа-алко.

Винтя нахмурился.

— В подвале смотрела? Я фонарик у ребят спрошу и поищу.

Он уже на ходу обернулся, крикнул озабоченно:

— Ленк, дядя Кузьмич придет, скажи, что их ключ у нас!

И лишь тогда умчался.

Телефон отфыркивается, заливаясь долгими трелями, а потом доносит торопливое Винтино алеканье.

— Слушаю.

В трубке — смех.

— Ты меня не узнаешь, пап? Узнаешь? Отчего у тебя голос… будто тебе сто сорок лет, или ты с кем поругался?

— Где ты был в три часа? — отвечаю я вопросом на вопрос. — Набираю наш номер — никого, как повымерли. Уроки сделал?

— А как же! — бодро отвечает сын. — Если я звонка не слышал, значит, чистописанием всяким увлекся. Или матешей, иксами-игреками. Ты тоже ничего не слышишь, когда работа интересная.

— Вот именно — работа… Нацарапал небось, словно курица лапой. Опять учительница будет жаловаться, красней за тебя перед ней.

— Не, я чисто нацарапал, написал то есть!

— Я же отсюда вижу, что с ошибками и кляксами.

— Есть одна, — помолчав, кивает Винтя на том конце провода. И уточняет: — Клякса. Переписать?

— Да, пожалуй, но… ты это лучше с мамой реши, она домой раньше придет.

— Ладно, — без энтузиазма соглашается Винтя. — А мы сегодня в войну играли. Грибан командиром был. Он меня в разведку посылал! С Женчиком, но я его не взял.

Вот, вот. Ему до четырех часов было велено заниматься уроками и только уроками. Чей приказ важнее, мой или Грибановского? На ласковый голос после этого рассчитывать не стоило. Да еще обманывать пытается. Развинтился совсем. Доберусь я до их компании!

С Грибановским беда. Надо же было сыну подружиться с ним! Есть приличные, серьезные или умеренно легкомысленные мальчишки, но с ними, оказывается, скучно… После нашего новоселья в этом доме Винтя впервые вышел во двор — и вернулся без шапки. Грибановский забросил ее высоко на дерево, нам пришлось-таки потрудиться, сбивая ее оттуда. А злодей стоял поодаль и хихикал.

Этот десятилетний Опенкин-Мухоморский — заводила всего, что творится ребятней во дворе. Если сильно разволновались бабки на скамеечке, значит, он опять отличился. В одной из подвальных клетушек оборудовал штаб, натащил туда разной замечательной дряни. Скажи он, что на головах надо ходить, — любой пойдет, не задумавшись.

Единственный раз на его авторитет было совершено покушение. Неудачное, разумеется. С Грибановским вздумал тягаться Женчик, подумать смешно.

Женчику, несчастному кудрявому толстяку из третьего подъезда, подарили велосипед. Они есть почти у всех, но этот — новый, надо же испытать его и оценить качество: вдруг обнаружатся скрытые дефекты! Грибан по-хозяйски потянулся к велосипеду, однако Женчик вильнул и укатил. Пыхтя, в заносчивом одиночестве носился по асфальту.

Это был непорядок. Того и гляди, завтра кто-нибудь не поделится яблоком или зажмет три копейки на газировку. Меры следовало принимать немедленно.

На другой день я стал свидетелем такой сцены. Женчик с ревом, напоминающим сирену, пронесся по двору. Прежде чем скрыться в подъезде, он торопливо грозил кому-то кулаком.

Без Грибановского тут, разумеется, не обошлось, рука чувствовалась опытная. А Винтя упорно соблюдал конспирацию. На расспросы отвечал невпопад, заговаривая про вчерашнюю погоду или — что нужно было золотыми буквами вписать в историю — про невыученные уроки. Он уже начинает жить какой-то собственной жизнью, его учат не только родители и школа.

Потом он выдвинул такую версию: Женчику сказали, что без номера автоинспекции на велике кататься нельзя и, мол, о нем уже заявили в милицию, его песенка спета… Но в действительности было, кажется, что-то другое. Правда, Винтя божился, что Женчика никто пальцем не тронул и колеса ему не переломали. А сомневаться в его клятвах у нас не принято.

Во всяком случае, операция принесла желаемые плоды. Возвращаясь с работы, я увидел, что юное население двора выстраивается у третьего подъезда. Кто-то уже разгонялся на велосипеде, спицы которого весело поблескивали, и старался как можно сильнее врезаться в забор.

У Женчика был страдальческий вид. Но он держался, пытаясь не показывать, что ему жалко или что еще там подобное. Даже покрикивал на малышей:

— Соблюдайте живую очередь!

Грибановский сидел на крыльце и ковырял штукатурку, зорко контролируя обстановку. Он выглядел полководцем, выигравшим трудное сражение и пока не знающим, за что взяться еще.

Недавно, всего лишь вчера, была осень.

С тополей облетали жесткие листья. Они срывались не от налетевшего ветра, а сами по себе, от старости. Щелкая по веткам, вертолетиками спускались на землю.

Осень — это желтое и багряное вместо зеленого над головой. И еще голубое, там, где его не было видно сквозь сплошную завесу листвы, а теперь прибавляется не по дням, а по часам. Осень — это когда неба становится больше.

Листья, словно перешептываясь, печально шуршали. Впрочем, почему печально? Они прожили жизнь короткую, но полную тревог и звонкой радости, а значит — счастливую. И конец приходит к ним в головокружительном полете, как у отсветивших звезд…

На дороге укладывали асфальт. Разглаженный катками, он становился похожим на лед. Лед не бывает горячим и черным, но асфальт все равно похож на него!

По краю только что на наших глазах возникшего тротуара шагал парень, одетый как-то наоборот: на нем темная рубашка и белые брюки. Казалось, что он шел на руках. Или — он с той стороны планеты, где все ходят вверх ногами?

Девушка в спецовке, поворачивая руль ползающего взад-вперед катка, хохотала, глядя вслед чудаку. И у вон того человека, несущего огромную охапку астр, тоже широкая, во все лицо, улыбка, только это он о своем. Может, у него сын родился?

Жадно дышало все кругом, спеша не упустить напоследок ни капли золотого левитановского сияния. Мы шли, загребая ногами листья, и Винтя считал их:

— Один, два… пятьдесят… Много, наверно миллион.

С арифметикой у него порядок. Прямо хоть поступай сразу в институт. Однако жизнь устраивает нам зачеты и по другим предметам.

Подходим к перекрестку возле гастронома и слышим:

— Не хочу квасу! Хочу мороженого!

— Ах, Бармалей ты, Бармалей, всю меня извел!

Оглядываемся: кто это там бушует? Симпатичный малыш, лет пяти от роду, не напоминающий страшного людоеда из Африки ничем, кроме голоса… Мать дергала его за ворот, а он отбивался и кричал, будто его резали. Его подхватили под мышки, он отчаянно выкручивался:

— Не хочу! Хочу!

Мы этого не поняли. Ну ладно, любит человек мороженое, с кем не бывает. Но квас тоже неплох, мы пьем его, отдуваясь, из тяжелых кружек. Дойдем до следующего угла, я пошарю в карманах и выложу на бочку рубль, потому что мелочь кончилась:

— Две, большую и маленькую, пожалуйста.

— А я раньше был Бармалеем? — заинтересовался Винтя.

— Хуже. Соловьем-разбойником.

— Ну да… А ты?

Я не помнил точно, кем был в свое время. И начал рассказывать, как мне приснилось, что у нас украли телефон. Унесли его, заменив неким гибридом керосиновой лампы и будильника. Набираю номер и все попадаю на неведомый коммутатор, с которого нет выхода в город.

— Сам ты, папа, неведомый, — сразил, положительно сразил меня Винтя. — Невнимательно, значит, набирал. Нужно было не отвлекаться. Когда чего-нибудь очень хочешь, всегда получается.

— Особенно когда хочешь мороженого.

— И совсем оно тут ни при чем. Будто сам не понимаешь. Хитрый!

Я засмеялся и хлопнул его по плечу: зачтено!..

Наступил вечер. И вдруг по всей улице разом, от края до края, зажглись фонари.

— Они проснулись! — задохнувшись, прошептал Винтя, будто впервые увидел скрепленные невидимой нитью бусины огней.

— Они днем спят, — рассуждал он на ходу. — Значит, не все спят ночью? Например, звезды. Почему сны можно видеть только с закрытыми глазами, а звезды — наоборот?

Дома он долго возился за своим столом, наконец подошел ко мне и протянул лист бумаги.

— Вот!

— Что это?

— Звезды. Я хочу, чтобы они и днем были.

Неплохо придумано. Он еще не знал, что есть, есть на земле звезды, которые светят и ночью, и днем, всю жизнь. Неважно, что он без разрешения вырвал страницу из школьной тетради, а нарисованные им звезды похожи на ежей. От его каракулей в мире стало светлее…

Я решил показать сыну Москву, он давно просил об этом, твердил: «Мне надо!» С этими его «надо» и «не надо» постоянно идет борьба! Но тут какой может быть спор…

Сборы были недолги. После трех суток железнодорожного пути настал день, когда словно бурливым течением понесло нас по сверкающим утренним улицам столицы.

Раньше я бывал здесь только проездом, делая пересадку с поезда на поезд. Оказалось, от Кремля до Нового Арбата рукой подать и Ленинские горы не за тридевятью землями, В Третьяковской галерее не мог найти Левитана, пока нам не растолковали, что нужно дойти до Шишкина и повернуть направо. Картины Левитана представлялись нам величественными, огромными. Фактически же их можно было бы повесить в наших комнатах… и на каждой была весна, даже если изображалась осень.

— Я думал, ты уже тысячу раз ходил по Москве, — разочаровался во мне Винтя. — А ты ее вместе со мной узнаешь.

Действительно, неужели не всегда жизнь была такой, какова она теперь? Сейчас-то вон и воспитание стало иным, дистанционным, — по телефону… В Винтином классе собирают металлолом на постройку не тепловоза и не катера на подводных крыльях, а — космического корабля. Пусть летит на Вегу, и чтоб на боку крупными буквами было написано, из чьего металлолома он сделан. Хотя можно и не писать, главное, пусть летит.

Машин Винтя тут насмотрелся вдоволь. У нас их тоже немало, но не таких разнообразных марок. На Комсомольской площади нас чуть не сбил оранжевый спортивный «фиат», который сделал бешеный разворот не по правилам и через мгновение исчез, опережая визг своих тормозов.

Но первым делом мы пошли на Красную площадь.

Удивительное это место. Все такое родное, словно родился с Москвой в сердце. Мы здесь не были чужими, хотя приехали издалека.

Кто пришел сюда, тот пришел к Ленину.

Мы нашли хвост очереди к Мавзолею в Александровском саду. Очередь особенная, несуетная, неспешная, люди в ней забыли про мелкие заботы. Мы двигались мимо Вечного огня — и уносили с собой этот огонь, и блеск брусчатой мостовой, и улыбку пожилого казаха, вдруг опустившего руку на Винтину голову.

Впереди нас шла черкешенка в белом, с косами до пояса. Она была похожа на цветущую ветку вишни. За нею, плечом к плечу, двое парней в черных, с отделкой из серебра костюмах. У Мавзолея они сделали шаг в сторону, став на колено, с негромким восклицанием положили на мрамор цветы, которые несли вслед за девушкой.

Красиво это у них получилось. А мы свои цветы уже оставили у Вечного огня. Винтин дедушка, мамин отец, не вернулся с войны. От него пришло единственное короткое письмо: эшелон остановился в снегах у Москвы. Я никогда не встречался с ним и помнить его не могу, но почему-то отчетливо вижу барачную комнату с покоробившимся полом, железную койку под суконным одеялом, горку крупной соли возле картошки на подоконнике, лютый январь сорок второго… И это живет во мне так, словно я сам уходил из дому в дымный закат, а потом падал на снег, черный от гари и вывороченной земли.

Я ни о чем не спросил сына, когда мы вышли из Мавзолея. Мною самим владела потребность — не в словах, нет, — надо было понять, что изменилось в нас за эти несколько минут, почему мир вдруг раздвинулся, нераздельно сведя вместе прошлое и настоящее на этой земле под молодым небом.

На следующий день площадь снова, точно магнитом, потянула нас к себе. Но…

На мостовой стояли отряды солдат с красными бантами на шапках и винтовками в руках. А перед ними замерли серые броневики с настороженными дулами. И сама брусчатка, показалось нам теперь, сурово отливала свинцом. Шла съемка кино про гражданскую войну.

Высокий человек в кожаной куртке резким замашистым движением показал вперед, качнулся маузер у его бедра. Прозвучала команда. Бронированные машины затарахтели, отряды двинулись. Все было всамделишное, рабочий тащил подпрыгивающий на камнях пулемет, готовясь вступить в бой за Советскую власть. Словно вернулась та бурная геройская пора, чтобы мы смогли увидеть ее въяве. А то ведь для Винти пещерные времена, хан Батый и белый барон Врангель одинаково далеки…

Отряды остановились. Съемка, видимо, кончалась, строй рассыпался. Красногвардейцы заулыбались, заговорили, вольно опираясь о винтовки.

— Товарищ! — вдруг окликнул меня один из них. — Огонька не найдется?

И так это прозвучало, будто чудом донесло сквозь года хрипловатое, простое — товарищ!

Он закурил, сгорбившись над пламенем спички, вернул коробок и неожиданно подмигнул Винте.

Глаза сына широко раскрылись. Он вздрогнул и, высвобождая свою руку из моей, подался навстречу красногвардейцу. Хотел пойти за ним, пойти, чтобы бить буржуев до победного конца.

«Шел двухтысячный год.

— Иванов, ты решил задачу номер 16512?

Петя Иванов задумался.

— Какую? Это где А плюс Б?

Учитель грозно сверкал глазами.

— Значит, А плюс Б… сидели на трубе, — размышлял Петя, устремив взгляд к далеким вершинам науки, то есть к потолку.

— При чем здесь труба? И как может «А» сидеть на ней? Стыдно, Иванов. — В голосе учителя звенел металл. — Шестнадцать тысяч пятьсот двенадцатая двойка!

— Родителей привести? — спросил Петя.

Внутри учителя что-то кракнуло. Это лопнуло его железное терпение. И запахло жженой резиной.

Учитель сгорел на работе.

То был всего лишь робот…»

— Дадим, пожалуй, все пять очков, — сказал мой сосед слева, когда в зале стихли аплодисменты.

— Да, есть такое мнение у общественности, — поддержал сосед справа, принюхиваясь…

Мы сидели в жюри школьных веселых соревнований, сбоку сцены. Обе команды ловко переносили воздушный шарик на ложке, вертели обруч, потом начали сыпать каверзными вопросами. Почему баба-яга не способна работать стюардессой? Ответь русской народной пословицей: какие навыки легко приобрести, перевоспитывая двоечника?.. Смеясь над ответами, мы забывали оценивать их, и ведущий напоминал нам, что юмор — дело серьезное.

Петю Иванова представляли соперники нашего класса, когда понадобилось разыграть микропьесу «Лодырь в двухтысячном году». Персонаж получился ничего, убедительный, но какой-то слишком современный… А чем ответит 3-й «Б»?

Когда команда вышла на сцену, я сразу почувствовал неладное. Уж больно у нашенских артистов был воинственный, взъерошенный вид. Они сказали:

— А мы задание не выполнили. Потому что оно неправильное. Лодырей в двухтысячном году не будет!

В зале сначала никто не шелохнулся. А какой потом начался шум, и гам, и тарарам, я не смогу рассказать, для этого даже таланта Ираклия Андроникова оказалось бы маловато. Может быть, зрители подумали, что «бэшки» просто не справились со сложной темой, и восхищались изящной уверткой? Или поверили предсказанию?

— Они правы, — сказал сосед слева. И еще что-то говорил, я не слышал, потому что болельщики не унимались.

Да, да, они такие! Начинаются трудности, но будет буря — мы поспорим, и поборемся мы с ней! Они многое видят дальше нас, наши замечательные ребята. Ведь и наше детство, которое было вчера, звало нас в завтра!

За невыполненное задание сосед справа предложил дать десять очков из пяти возможных. Общественность признала это справедливым.

Ленка загордилась. Ходит принцессой, поглядывает так, словно видит во всем вокруг одно собственное отражение.

Женчик попробовал поддразнить ее:

— Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты. Воображала первый сорт, уезжает на курорт!

Ленка и бровью не шевельнула. Но когда он бессовестно, в упор обстрелял ее снежками, не выдержала. Догнала, свалила у забора, как поросенка, и надавала хороших. И чуть не разревелась оттого, что поневоле уронила высокородное достоинство.

Мальчишки, понаблюдав это позорное избиение довольно-таки равнодушно, все же огорчились:

— Мало мы тебя воспитывали. От жадности отучили, от трусости, выходит, нет. Попробуй она так с Грибаном или Винтей — ого!

Они прорыли в сугробах канавы, бегают, кричат — у них сражение. Рвутся гранаты, строчат пулеметы, линия фронта стремительно перемещается с края на край двора. Винтю домой не затащишь. Зови ни зови, отчитывай ни отчитывай — как об стенку горох. «Погиб наш юный барабанщик, но песня о нем не умрет!» — идет он в очередную атаку.

Назавтра Винтя играл роль зайца в школьной театральной постановке. Женчику дали роль волка. Винтя должен был сказать: «Какого страшного зверя я вижу!..» — и сделать испуганное лицо. Сказать-то он сказал и лицо сделал подходящее, да не выдержал, прыснул со смеху: это не волчище, а пудель! За ним остальные. Весело было. Постановку сорвали.

А потом на уроке Винтя дернул и распустил новый Ленкин бант, который был слишком аккуратен и надоедно мотался у него перед глазами. Она обернулась, трахнула его книжкой по голове. Обоих выгнали из класса.

Она обрывала листки у фикуса в коридоре, глотала слезы. Он смотрел, смотрел и спросил:

— Тебе помочь?

Ленка отказалась. Фикус пожалела.

Она почему-то не очень удивилась, когда Женчику, вновь посягнувшему на покой Ее Величества, крепко влетело от… Винти.

— А если я нечаянно? — оправдывался он, пораженный заступничеством.

— За нечаянно бьют отчаянно.

— Думаешь одному тебе можно, — завелся было Женчик, но все же благоразумно отступил.

Ленку, однако, не устраивало даже то, что один обидчик — это значительно меньше, чем два или три. Достоинство свое ей хотелось видеть неприкосновенным, словно настоящей королевской дочке.

А я гляжу — ходит сын задумчивый, на ровном месте спотыкается. Считает гривенники, которые дают ему на полдники, припоминает, что мы дарили маме в день ее рождения. Особенно мы удивили ее однажды французскими духами — но этот беспроигрышный вариант Винтю не устроил. Вдруг приносит из магазина поролонового пса Артемона. Для кого — не говорит.

Он подкараулил «Прекрасную Елену» на лестничной площадке.

— Попробуй тронь, — выставила она острые локти.

Увидев Артемона, неверяще потрогала его кончиками пальцев.

— Это мне?

И когда он кивнул, с чувством шмыгнув носом, потрясенно ойкнула…

Взапуски чирикали воробьи на карнизах. Капель от пригревшего солнца со звоном разбивалась об асфальт, забрызгивая окна первого этажа.

— Ура! — закричал Винтя. — Э-эй!

Его подмывало ввязаться в какой-нибудь, самый жаркий, бой. Но двор был пуст.

Артемон смотрел с хитроватой, всепонимающей усмешкой. Если бы у него было сердце, он подарил бы его кому-нибудь.

— Без телефона тоже неплохо было жить, — говорит сын вечером, показывая тетрадку с переписанным упражнением и пряча глаза.

— Ты, значит, в разведку ходил… Танки пересчитал, в типах их разобрался, а донесения твоего никто прочитать не смог. С тобой довоюешься.

— Ну уж, — с явным недоверием тянет Винтя, отлично зная, что настоящие разведчики снабжены рацией.

— Вот послушай, какую историю рассказывал мне дед.

Было это в гражданскую войну. Дед тогда учился в школе, которая только называлась, в общем-то, школой, а располагалась в обыкновенной деревенской избе.

Однажды пришли ребятишки на урок, а им говорят: учительница захворала с голодухи. Обрадовались они, что спрашивать их не будут, с криком «ура» выскочили на улицу. Вдруг, видят, скачут двое всадников. Подскакали, один спрыгнул с коня, поводья отдал другому и остановил ребят. То был Василий Иванович Чапаев.

— Хорошо кричите, — говорит, — наверное, учительница за успехи похвалила?

Узнав, в чем дело, нахмурился, позвал всех назад в избу, долго ходил по классу туда и обратно.

— Скажите мне, у кого из вас в семье веселятся из-за болезни родных? Нет таких? Почему же вы радуетесь, когда у вас глава семьи заболела?

Дети переглядываются, не понимают. Какая глава, какой семьи?

— Вы и есть одна семья, — сказал Василий Иванович. — А учительница вам мать. Она вам помогает с раскрытыми глазами в жизнь идти, добиваться самого лучшего счастья.

— Мы тому радуемся, — оправдываются все, — что домой можно бежать.

Еще больше помрачнел Чапаев.

— Значит, нравится вам бездельниками быть, барчуками? Мы воюем, себя не жалеем, лишь бы вы грамотой владели. Вот у тебя отец где? — спрашивает самого вихрастого. — Казаки зарубили? Как он, должно быть, ученым хотел тебя видеть!..

Совсем притихли ученики.

— Так вот. Должны вы свою промашку немедленно исправить.

Рассадил он детвору, ходит, смотрит.

— Я сам вас проверю, задержусь на часок, хотя на фронт спешу. Выучите отлично!

Когда все кончили заниматься, обрадовался:

— Теперь можете кричать «ура».

Но никому кричать уже не захотелось.

…У Винти сведены брови, взгляд где-то далеко.

— Сам Чапаев… Ты позвони мне завтра, пап, в три часа. Обязательно позвони!

А потом пришел Грибановский.

— Мне Винтю, — сказал он, дергая вверх-вниз молнию на куртке, в чем не было, кажется, никакой необходимости. И добавил: — Срочно.

Что там еще они задумали?..