Путь к вершинам

КОМАНДИРОВКА НА ЧАС

Аверьянычев грозно, как хищная птица, поглядывает на Гаврилика поверх очков с толстыми стеклами. Дверь отдела распахнута настежь. Стонет вентилятор, и бумаги на столе шевелятся как живые.

— Не дать ли тебе удостоверение нештатного собкора? Восемь заметок за два месяца как палкой сшиб.

— Семь, — смущенно поправляет его Гаврилик, хотя готова уже и следующая…

В апреле он принес в редакцию заметку, первую в жизни. Писал долго, воодушевленно и кропотливо, чтобы не стыдно было нести на суд матерых газетчиков. Ее охотно приняли, безоговорочно урезали вдвое, до сотни строчек. И напечатали на первой странице:

Все началось для него после обыденно прошедшего получения путевки на стройку в райкоме. Праздник не праздник, но там забыли даже поздравить его со знаменательным событием, не видя необходимости в фанфарах.

Стройка открывается перед ним, словно незнакомая чудесная страна. Здесь невозможно оставаться хмурым и одиноким, вокруг надежные друзья. Происходят встречи, которых ждешь всю жизнь. На одной из шершавых бетонных стен мелом начертано — Гаврилик лучше всех знает, чьей рукой, — «Я люблю тебя, Натка!»

Над веселой пестротой панорамы будущего химкомбината занимается новый день. Фантастические стебли колонн проламывают хрупкий земной покров. Встают на виду у зауральских синеющих далей стооконные корпуса. В них есть что-то от Кремлевского Дворца съездов, будто бы они тоже предназначены для торжеств.

Спасибо тебе, зеленая планета, за доброе июньское утро. И еще спасибо за стройку!..

Аверьянычев глух к этим восторгам, его не завораживает колдовство словес. Все написанное Гавриликом он считает мелковатым, так, на подверстку.

— Порхаем, умиляемся, — говорит он, без малейшей запинки читая на лице Гаврилика все то, что мучительно переживается им. — Ты никогда не пробовал питаться одними пряниками? Нам на первую полосу нечего ставить!

Оправдательные доводы не производят на него никакого впечатления. Сокращает он сердечные творения Гаврилика с безжалостной простотой, донага раздевая немногочисленные факты. Надолго закашлявшись, страдальчески отмахивается от предложений проводить его домой, глотает таблетки. «Как бы в больницу не загреметь, это на месяц, не меньше».

Одна из семи заметок поведала о старом бригадире, которого порекомендовали автору как хорошего работника. Тот рассказывал о себе гладко, стройными фразами, видимо делая это не впервые. Получилась натуральная поэма. Гаврилик был упоен ею, а потом ему сказали:

— Пахать он умеет. А забудешь из дому денег взять на обед, попроси у него взаймы — так голодным и останешься.

Рецензенты были свои, утешили, приметив его расстроенный, убитый вид:

— Ничего, писарь пишет, утка свищет — только перышки летят. Еще не на таком пообжигаешься…

Он пожалел, что не был задержан при попытке напечататься, что не догнать разлетевшееся по городу вранье.

О мире в красках завтрашнего дня писать легче. Тут нет фальши, он действительно существует, вырастает в тебе и выплескивается наружу из переполненной души. Нужно только вовремя запечатлеть мгновение, когда видишь его наиболее отчетливо.

Гаврилик работает до пяти часов, как и вся редакция. Не поспевал бы он сюда, если бы Аверьянычев но засиживался вечерами в отделе: дома его никто не ждет.

Лестничные пролеты цеха сквозят незастекленными окнами. Гаврилик бегом поднимается на крышу и едва переводит дыхание — от удивления или от гордости, быть может. Никак не привыкнет к простору, открывающемуся с высоты.

Смотрят на него чуть насмешливо, но все же одобрительно.

— Рабкор! А мы думали — новый мастер или на практику к нам.

У бригадира Жусупова свежий, необтертый комбинезон. Однако по манере держаться сразу узнаешь кадрового строителя, со стажем под четверть века…

— Красиво получается, — кивает Гаврилик в сторону махины теплообменника, опустившегося, подобно дирижаблю, на бетонные стояки. Жусупов мнет папиросу и о ответом не торопится.

— Бетонщики держат, развернуться не дают. Не дачу свою строят, там бы они по-другому время считали.

Опоры, задвижки, трубы, целые километры труб, органно гудящих на ветру… То сияющие, то сумрачные дни… Как знакомо Гаврилику все это! Его бригада работает неподалеку, на таком же объекте. Его отпустили на час, «в творческую командировку». За полтора месяца они тоже собрали цех, да еще какой! В апреле на его месте и котлована не было. Степь колыхалась, да ближе к Уралу квадратились колхозные поля.

— Работаем, — неопределенно говорит Жусупов. Он разостлал на коленях простыни рабочих схем, листы которых залохмачены по углам. — Можно и красивее найти. Вон у Корчагина ребята — орлы!

Он щурит и без того узкие глаза. И вскидывает плечо, защищаясь от порыва ветра, словно боксер от удара.

Гаврилик с трудом сдерживает улыбку. Потому что уже заходил к корчагинцам. Их бригадир отослал нежданного репортера к соседу.

— Моя молодежь, — говорит, — и десяти строчек не заслужила. Вот у Жусупыча — гвардейцы, о них пиши, не промахнешься.

Вчера Гаврилик наблюдал, как ставили газовую колонну. Это цилиндрическое, на ракету похожее сооружение медленно, почти незаметно для глаз приподнималось с подушки из железнодорожных шпал и, вминаясь в них одним концом, шло вверх. На рискованном пределе дрожали натянутые струны тросов и растяжек портальных кранов. Три дизельных трактора ревели, будто разъяренные медведи. Они выпускали облака черного дыма, рыли гусеницами землю, стремясь подать серебристое тело колонны вперед. Еще усилие — и она поднялась, чтобы вершиной упереться в облака…

Увлеченный зрелищем, Гаврилик забыл спросить, кто вел подъем. Сегодня узнал: второе корчагинское звено. Вот ведь, черт лысый, хоть бы слово сказал об этом!

В редакции организовали встречу с ветеранами. Они сразу откликнулись на приглашение. Пришли торжественные, что называется, при параде, расселись чинно, слегка настороженно: в честь чего это они понадобились?

Гаврилик пристроился в уголке и смотрел во все глаза. Постепенно старики разговорились, даже разгорячились, вскоре непонятно стало — уж не комсомольская ли ячейка собралась?..

Они помнят раздольно колосившиеся в степи хлеба и полевой стан у рощицы, которую вырубили, а после разбили тут городской парк. Первый год они жили в палатках до октября, уже по снегу переселялись в дома. Кое-кто так и живет до сих пор в тех бараках.

Город и его большая химия — главное вещественное доказательство того, что они тоже были молоды и сильны. А подробностями их воспоминания скудны, летописанием никто не занимался.

Неужели вправду можно забыть, как бьется сердце на утре наших дней, каждый миг которого впечатывается в душу? Каждая мелочь весома и значима. Поднимешь голову — двинутся растрепанные облака и качнутся лайнеры корпусов, отплывая в завтра. Перед глазами, утомленными обилием света, мечутся синие сполохи.

Если Гаврилик напишет об этом, Аверьянычев непонимающе скажет:

— Человек ты или мотылек?

Штат у редакции невелик. Один сотрудник в отпуске, другой без опыта совсем. У остальных нагрузка двойная, а не дай бог, радикулит у кого разыграется… И так журналисты меньше всех живут. Накурят в коридоре, в панику вгоняя пожарных. На полосе то дыра, то материал ненароком выпирает тестом из квашни. Здесь вечно горячка и штурмовщина, как на стройке перед пуском.

— А очень интересно, — вслух задумается Гаврилик, глядя на полку со справочниками и брошюрами, — кому бы могли принадлежать эти слова: «Блистательная эпоха индустриализации встает над глухим буреломным краем»?

Реплика достигнет цели, взгляд у его собеседника явно смягчится.

Вот что писал дальше Степан Аверьянычев, бетонщик со строительства Уралмаша, приводя массу необязательных деталей и примет времени.

— Корреспондент?

Девчонки в одинаковых, как у матрешек, косынках издали помахали рукавицами:

— Привет, корреспондент!

Они бегут на обед, лавируя среди луж, а то и шлепая сапогами прямо по ним.

В дощатой столовой-времянке грудятся цветные столики, звенят подносы. Рядом с написанным от руки меню висит объявление: «У нас не курят и спиртного не пьют» и любопытный плакат, изображающий кулак с поднятым большим пальцем: «Качест-ВО!»

Девчонки повязаны косынками по самые брови, отчего их лица кажутся маленькими, забавно детскими. Гаврилик расспрашивает их о работе, о настроениях и планах, снова досадуя на краткость ответов.

Официально считается, что они бетонируют кровлю. На самом же деле им приходится заниматься всем, от штабелевки кирпича до зачистки траншей. Утром пришли две машины раствора — расхватали за минуту. Кровлю засыпают керамзитом (он похож на мелкую картошку) и заливают серой цементной кашицей. Придешь назавтра и оглянешься изумленно: туда ли попал? На полгектаре перекрытий маслянисто блестит ровный покров.

…Очередную порцию бетона привезли под вечер.

— Если оставить, засохнет же!

Все повернулись в Наткину сторону.

— И дела всего на полчаса. Ну ребята!

— Давай, комсомол, — обидно протянула Маруся Федоткина. — Образованные. Больше всех надо. — И лопату бросила решительно, бесповоротно, колыхнувшись всем своим большим телом.

— Маш! — закричала было Натка. Отчаянно махнула рукой, ожесточенно схватила тачку с бетоном, разгоняя ее по узким подмостьям. Ее пытались остановить: мигом же измотаешься, дуреха несообразная!.. И все-таки пришли на помощь.

Раствор как растаял. Наверное, потому, что день был жаркий… Но пустая тачка вдруг потянула Натку вбок, в наклон. Очнулась она, когда ее усаживали в тени у стены.

Бригада делегировала Марусю к Гаврилику.

— Гоним, аж у кранов пятки отстают: давай, давай, скорее да быстрее, — канючила она. — А раствору дают по воробьиному глотку. Всыпать надо Василенке по первое число!

«Василенко, диспетчер с бетонорастворного узла», — записал Гаврилик в блокноте.

Пулеметно грохочут отбойные молотки. Земля изрыта и переворочена, как на поле большого сражения. Электроды в пачках у сварщиков похожи на стрелы в колчане… Сравнения военные, а бой идет мирный.

Надо поведать всем о молодых, захваченных романтикой гремящих будней, острым, пьянящим холодком высоты и обаянием риска,

о них, идущих напористо, крупно, именем дерзкой юности берущих рубеж за рубежом,

о тех, кому снятся не построенные еще города и заводы, которые не хуже летописи скажут правду о нашем поколении,

об одержимых, прокаленных солнцем, вобравших в себя целый мир, огромный и прекрасный мир созидания и счастья.

И знаешь — больше всех ждет строчек репортажа Натка. Чудо зеленоглазое в заляпанной бетоном спецовке…

А на растворном черт-те что творится. Сталинградская битва. Требовательно вскрикивают самосвалы. Шоферы атакуют диспетчерскую, вываливаются оттуда красные, распаренные, со смятыми путевками, и кроют Василенко на чем свет стоит.

— Не понимает в деле ничего, а тоже — в телефоны суется!

— Всё торопитесь, всё чего-то доказать хотите, — отмахивается круглолицый Василенко. — У меня шесть строек, как одна, досрочно вышли!

Всыпать ему стоит, Маруся права.

Назавтра Гаврилик прибежал в редакцию с двумя страничками, строчек на шестьдесят. Аверьянычев с обычным вздохом занес над ними авторучку.

Гаврилик отвернулся, следил за вороной, сидящей на соседней крыше. Сейчас взамен описания «Сталинградской битвы» появится деловое и сухое: «Неудовлетворительно организована деятельность растворного узла, бригады Жусупова и Корчагина не обеспечены фронтом работ». Отрицать необходимость хирургического вмешательства в текст не имеет смысла. А все же тяжело.

Когда перо скрипит по бумаге, это наводит на мысль о зубной боли. Но что-то слишком быстро примолкло оно…

— Будь так добр, — услышал Гаврилик голос Аверьянычева, — положи на стол машинистке.

Он обернулся, уже отстрадав от перелицовки своего творения. Перед Аверьянычевым лежал один листок.

«Удостоверение» — бросилось Гаврилику в глаза.

— Пусть отпечатает на фирменном бланке, — сказал Аверьянычев устало, почти безразлично.