Путь к вершинам

КОРОЛЬ-ТАУ

Солнце еще не успело склониться к хребту, когда я понял, что мы не сможем больше сделать и шагу. Ноги заплетались, будто бы окованные кандалами, рюкзаки пригибали к земле. Остановка была неизбежна.

Отгудел заправленный гексаном примус. Гороховый суп с тушенкой получился не хуже, чем обычно в походе, удовлетворил бы любого гурмана. А мой Саня лежал, неудобно, мертвецки уткнувшись в пуховку, и не откликался на бодрый призыв к трапезе. Восемь часов гонки по безумным провалам и взлетам каменной пилы лишили его интереса к ужину. Так начинается горная болезнь. Очевидно, мы слишком резво набирали высоту, желая максимально сократить время на подходы к предвершинным башням.

Темп задавал Саня, попутно посвящая меня в сделанные им потрясающие открытия. Оказывается, эфиры триметиленгликоля можно синтезировать через бета-этоксипропионовый альдегид и его ацеталь, но, разумеется, с последующим гидрированием!.. Эта заумь отвлекала нас от намного более реалистических и уместных в данной обстановке мыслей. Знали мы оба, знали, что спешка ни к чему, да нетерпение подгоняло, и вот расплачивались теперь за неумное мальчишество.

Очень скоро до нас дошло, что палатку мы поставили на самом злом ветродуе. Ее раздирали резкие воздушные потоки, бьющие из ущелья. Эта ошибка настораживала, должна была насторожить; не теряем ли мы контроль над собой? Но уже не могло быть и речи о том, чтобы сниматься и устраиваться заново. В гудении напрягшегося авизента мы предпочли услышать даже нечто убаюкивающее, и сладок был обманчивый покой.

Этот западный гребень каторжно измотал нас. Недаром все, кто направляются на Король-Тау, предпочитают подход с востока или из долины. Там легче, зато неинтереснее, тропы истоптаны, как скотопрогонный тракт.

Король-Тау величественно блистал перед нами. Казалось, протяни руку посмелее — и дотронешься пальцами до его двурогой макушки с короной белых облаков, надетой с царственной небрежностью, чуть-чуть набекрень. Горы вокруг были словно выстроены на архитектурном макете. Игрушечно уменьшившиеся в размере, они целиком обнимались взглядами и вызывали щемливое чувство, похожее на жалость.

В долине темнота наступила раньше. Мерцают какие-то огоньки, точно звезды, только внизу.

Начинала сбываться давнишняя наша мечта — проложить на Король-Тау новый путь. Прошлый сезон Саня пропустил, занятый своей кандидатской, я впервые за последний десяток лет делал восхождение без него, «четверку» на Памире, довольно заурядную, имевшую смысл только для поддержания формы. А нынче он захотел обломать рога Королю. С диссертацией у него что-то не ладилось, и он жаждал взять у фортуны реванш на другом поприще.

Перед выходом на маршрут мы консультировались у деда Головина. Он подумал вначале, что мы зашли просто проведать его, потянулся за кипой грамот и сувенирным барахлом, собираясь хвалиться былыми свершениями. Выслушав нас, он посуровел.

— Я за всю мою биографию не одолел только две вершины, — сказал он. — «Победу» пробовал дважды, и оба раза меня снимали на спасработы. И на Король-Тау не получилось.

— Почему?

— У нас были потери, — ответил он коротко, не поверив, что мы ничего не знаем об этом. Память о трагических ошибках живет подолгу, дольше их очевидцев и современников. Иногда это целиком определяет репутацию — но у Головина заслуги с лихвой перекрывают его случайный промах.

Документов похода у него не сохранилось, их изъяли при расследовании несчастного случая. Однако разговор все же оказался полезным. Первую башню надо траверсировать слева, за ней будет пятачок, пригодный для ночевки. На дальней башне придется попыхтеть дня три. В центральном кулуаре опасный висячий ледничок, с ним (Головин запнулся) лучше не связываться.

Деду 70 лет. Тощий и ходкий, как велосипед, он каждое утро делает пробежку на стадионе и купается в открытом бассейне. Гигант, конечно, — до сих пор летом работает инструктором на турбазе, водит плановые группы! Дело несложное, но и его не каждому в таком возрасте доверят. А кто бросает горы, постарев, тот никогда не любил их.

Зимой 1942-го он участвовал в первовосхождении на безымянный четырехтысячник в Алатау. Незадолго перед тем знаменитые двадцать восемь гвардейцев совершили свой подвиг у разъезда Дубосеково под Москвой, и пик решили назвать в их честь. Шли в метель, со скверным снаряжением: спальники из овчины, теплые, но тяжелые, а самодельные «кошки» подвязывали к валенкам. Но это был их бой, в котором тоже нельзя было отступить…

Недавно мы занесли на вершину Панфиловцев мемориальную доску из нержавеющей стали. И замуровали в гранит гильзу артиллерийского снаряда с письмом к тем, кто повторит наш путь в дни 50-летия Победы. Руководителем группы был Головин, как автор идеи и живой символ.

Поколебавшись, он сделал широкий жест: вручил нам свой ледоруб. Непохожий на современные, с гораздо более длинным древком, он показался мне удобным, понадобилось только темляк сменить — его кожа иссохлась и потрескалась.

Гребень оказался труднее, чем мы предполагали. Его зубчатка при визуальном знакомстве выглядела более проходимой… И дед не предупредил, видимо, пройденное полтора десятка лет назад выветрилось из его памяти.

Парень из его группы погиб на леднике, белой заплатой прилепившемся к почти отвесному склону. Боковой скальный контрфорс, конечно, надежнее. Но и там наверняка встретятся наледи, предстоит большая рубка ступеней. Только бы хватило крючьев. И Саня — когда он акклиматизируется? Помочь ему нечем, остается лишь ждать.

О своей научной работе Саня все чаще отзывается скептически. Она его иссушает, скоро за валидол начнет хвататься. Горы — это проще. Тут рассчитываешь сам на себя и немножко на удачу. А там… Конкретных результатов эксперимента приходится ждать годами. Его шеф требует безупречной тщательности и бракует статьи, выискивая в них все новые и новые шероховатости. А современные приборы у него вечно перехватывают соседние лаборатории. Вскоре он может уйти на пенсию, тогда Санину тему вообще закроют. Только в горах мой друг чувствует себя человеком. Он откровенно хиппует здесь, в отместку за глаженые брюки и галстук, без которых не обойтись в институте.

Наутро Саня выглядел неплохо. Свернув палатку, мы опять впряглись в рюкзаки. Постояли, попрыгали, встряхиваясь, чтобы лямки удобнее прилегли к плечам. Я взялся было за фотоаппарат — и опустил его, сам не поняв, что же такое помешало мне нажать на спуск. Вид у Сани был импозантный, достойный увековечения. Но… стоит ли дразнить судьбу? Она этого не любит. У Сани старший брат не вернулся с пика Коммунизма. Кто-то сделал его последний портрет: брат стоит на морене ледника Вальтера. Приподняв очки, он смотрит ввысь, как бы с задором и с уверенностью в победе. А потом, когда его не стало, отчетливо проступило тревожное что-то в его взгляде, будто бы предчувствие и прощание.

Бессознательное, труднообъяснимое стремление туда, где горизонт в зените, наверное, заложено в наших генах. Забрался пацаненок на табуретку и — готово: «Я выше всех!» Дети — вечные новички, вечные первопроходцы. Но и у взрослых остается потребность что-то испытать или доказать, во что-то поверить.

Про детей — это не просто к слову. Я с ними довольно-таки активно общаюсь как член родительского комитета, отвечающий за оздоровительную работу в шестом «Б». Наши походы пользуются популярностью. Уже сколотилось ядро из интересных ребят. Есть у них в голове стрелка, намагниченно показывающая в одну сторону, — только не к северу, а наверх. Недавно лазили на сопку Кок-Шокы.

— Вы там уже бывали? — спрашивают меня юные покорители высот и пространств.

— Два с половиной раза.

— Почему «с половиной»?

В третий раз я не дошел до дели метров двести. Дело было в марте. С утра наст держал, как асфальт, а к обеду я стал проваливаться. Сначала по колени, потом по грудь, так как снег превратился в манную кашу. Пришлось вернуться.

Блеснувшая в их взглядах ирония требовала ответа.

— Между прочим, лучшую часть мужества составляет осторожность.

— Это вы сказали?

— Нет. Это Наполеон.

Но и такой авторитет оказался моим орликам нипочем. Их запросы растут, причем непомерно. Шестеро самых нахальных, никого не спросив, решили наведаться на Каргалинку — высотой всего четыре километра. За один день, выехав довольно поздно в воскресенье. Такое под силу только хорошим ходокам, закаленным бойцам. Конечно же, они в лучшем случае добрались бы да верхней границы лесного пояса. Объездчики, к счастью, завернули их еще на кордоне: стоял пожароопасный период и горы закрыли. Теперь я по воскресеньям устраиваю телефонную перекличку, проверяя, все на месте или опять отправились в самоволку.

Провожая меня на свидание с Королем, они натащили кучу съестных припасов, главным образом рыбных консервов, вывалили на стол чуть не весь Атлантический океан. И не скрывали, что любой из них готов составить мне отличную компанию…

Высокогорье — особый, затерянный в вечности мир. Природа в нем не изуродована и даже не подправлена человеком, живет в первобытном хаосе и естестве.

На свете нет ничего превыше гор!

Они делают нас немного сумасшедшими, их эйфория не дает остановиться. Всегдашняя загадка, нескончаемый зов: что вон за тем поворотом? Ведь ведет туда — куда-то — отчетливая тропа. И пренебречь ею, возможно, означает обеднить себя невосполнимо (хотя порой там и не встретишь ничего, кроме коровьих лепешек).

Для характеристики человека мне достаточно двух слов о нем: «любит горы». Я уже буду знать, о чем и как с ним говорить. Удивителен — и понятен мне балкарец, отметивший свое столетие на вершине Эльбруса. И бабка, полмесяца шустро шагавшая по высотам не ниже трех тысяч, питаясь только медом и орехами. И ребятишки, с одним бутербродом в кармане отправляющиеся штурмовать снеговую верхотуру.

Мой идеал — не феноменальный Месснер, дважды покоривший Эверест без кислородного аппарата, и не Наоми Уэмура, в одиночку взявший высочайшие точки каждого континента планеты. Экспедиция на Килиманджаро встретила спускавшегося домой местного жителя-африканца. Без какого бы то ни было снаряжения и обеспечения, босой, он ходил помолиться своим богам. Захотел пообщаться с верховными существами накоротке — и поднялся к ним. Не ради спортивных рекордов, а потому что душа позвала.

Не довелось мне участвовать в чемпионских восхождениях, не был знаком со знаменитым Хергиани и не дружил с Онищенко или Голодовым. На моем счету нет ни одной Рораймы. Кстати, высота Рораймы всего 2772 метра, но какая там уникальная стена! И в гималайскую сборную не попал, меня не глядя отсеяли на первом же этапе отбора. Что-то свербит в душе из-за этого, но не сильно. Главное — я поднимался к горизонту, отпечаток моих вибрамов заразит любопытством еще кого-то… и, в конечном счете, не обманет.

Вот и снова склон прострочен следами, как автоматной очередью. К обеду нужно добраться до скалы и начать ее обработку, навесить хотя бы пару веревок. Саня отстает, у него запотевают очки.

Мы не страдаем чрезмерным честолюбием. А все же хочется, что там ни говори, оставить свой след в альпинизме. Хотя бы один достойный эпизод должен принадлежать нам персонально. Не соверши Абалаков ничего, кроме первопокорения пика Коммунизма, он все равно вошел бы в историю. Сделать бы и нам что-то, попроще, но свое. Без низкопоклонства перед заоблачными высочествами! Такая цель стоит и трудов, и риска. Может быть, именно риск осмысляет жизнь, высвечивая ее неожиданным пронзительным лучом.

Старая скала изобиловала трещинами. На ней было за что зацепиться, на зато после каждого удара молотком вниз щедро летели обломки, а над головой зловеще потрескивало. Мы отклонились влево, как советовал Головин. Дед не ошибся: узкая, но устойчивая полочка наискосок выводила почти к самой межбашенной перемычке.

Что-то копается Саня, слишком часто повисает на веревке. Здесь не предвидится отдыха, отдых впереди. Еще немного, еще чуть-чуть… А ноги предательски скользят по стеклянной глади гранита. Холод проникает под пуховку, словно тебя ощупывает кто-то стылыми руками. Срываться нельзя, до низу одни уши доедут.

Санины подошвы маятником взлетают кверху — он перевалился за последний карниз.

Площадка нашлась, но такая крохотная, что некуда было поставить не только палатку, но и примус, держали его на коленях. Разносолов не готовили, обошлись чаем с шоколадкой. Сели спиной к спине, провели всю ночь в неспокойном оцепенении, которое лишь с огромной натяжкой можно было назвать сном. Это ничего, бывает и хуже. Только Санино хриплое дыхание раздражало.

У ледника при ближайшем рассмотрении оказался еще один язык. Король высунул его, поддразнивая нас хулигански нагло и отвратительно. Раньше его, похоже, не существовало. Горы кажутся незыблемо постоянными, а на самом деле они живые и год от года меняются, несокрушимые — и уязвимые, простые — и непознаваемые.

Доходящий до перемычки новый язык перекрывал выход на контрфорс. Обойти его было невозможно. Метров сорок адского нагромождения обломков… Фортуна шутит без выходных.

Обзор досадно сокращали облака, оседавшие, судя по всему, надолго. Вслепую пройдя перемычку, мы наткнулись на первые зеленоватые глыбы. Головинский ледоруб высекал из них осколки, похожие на искры.

Все ведущие вперед щели были наглухо заткнуты ледяными пробками. Немилостив Король к своим верноподданным! Он по-своему прав, не каждого желающего впуская в фамильный замок. Укрепился он основательно, прочно, лихим приступом не возьмешь, нужна длительная и тщательная осада. Обязательно расскажу об этом своим ребятишкам. Мы должны прийти сюда вместе!

— В жизни смысла мало, в смерти его нет совсем, — вяло пробормотал Саня, прислонившись к ребристому натеку льда и сползая по нему.

О чем он? О своей бесценной химии эфиров, которую понимают всего два человека в его институте — он сам и его шеф, с которым не больно-то двинешь науку вперед? О невозможности разорвать замкнутый круг бытия с его неожиданными и коварными тупиками?

Мало ли какая дребедень лезет в голову в такие минуты! Но если он ударился в гнилую философию — значит, дело плохо, очень плохо. Такого с ним в горах еще не бывало.

Я вдруг понял, что он готов отступить, хотя никогда не признается в этом. Что ж, пусть, черт возьми, но — не так, не так, а лишь оправдав себя всецело! Если он сдастся без уважительной причины, это навсегда останется в его душе. И тогда — прощайся с горами. Страх отнимет веру в себя, обессилит, остановит, перечеркивая и опыт и упования.

Он много раз выручал меня, мой верный Санчо. Двое суток, бросив рюкзак и ни в чем не упрекая, сводил меня с Карагема к ближайшему поселку, когда я подвернул на маршруте ногу. Теперь очередь была за мной. Либо я тоже откажусь от Короля, либо потеряю Саню. Его не убедят ссылки на погоду и усталость, на то, что в этом тумане мы даже не можем достоверно оценить обстановку. Несмотря на тысячу доводов, он до конца будет рваться напролом, желая хотя бы здесь ощутить вкус победы. До конца, который, похоже, не так уж далек. Если бы я был в силах каламбурить, то сказал бы, что он не за горами.

Горная болезнь почти сразу проходит, если спуститься на километр-полтора. Что-то надо придумать, но — что?

Через полчаса, с озабоченным видом проверяя укладку рюкзака, я уронил баллон с гексаном. Саня среагировать не успел, как он кувырнулся и почти беззвучно исчез в белесой, лишенной теней глубине.

Потеря горючего бесспорно лишила штурм всякой надежды на успех. Хорошенько выругав меня, Саня с чистой совестью согласился повернуть назад.