Путь к вершинам

СТАЛАКТИТОВЫЕ ХОРАЛЫ

Подходы к этой загадочной пещере Беломестнов разведал в прошлом году. Слыхивал давно, что есть она возле села Тюкавкино. В километре ниже ее течет ручей, который считается целебным. Люди к нему приезжают издалека, дикарями живут в палатках и шалашах, излечивая свои болячки и недуги. Зимними утрами над входом в пещеру клубится сизый пар, наслаивается иней, образуя причудливые фигуры. Это, естественно, служит предметом досужих фантазий. Мол, на зиму в глубочайшем подземелье собирается множество змей, от их дыхания идет странный пар, напитанный ядом, и кто вдохнет его, упадет замертво. А что там на самом деле?

Беломестнов собственноручно проверил экипировку Петровича, отдав ему лучшее свое снаряжение. Идти вдвоем, конечно, веселее. Если бы вторым был не дражайший племянничек. Предстоящая экспедиция его нисколько не привлекала. Петрович согласился на нее от нечего делать, скучая в деревенской ссылке, где и развлечься-то нечем.

И вот перед ними раскрылась огромная трещина в известняковых горбах, чем-то напоминающая пасть. С непривычки небось задумаешься — останешься ли жив, шагнув в нее, во владения вечной ночи…

— Оробел? — спросил Беломестнов, обернувшись, ощущая знакомый зуд нетерпения.

Он не стал бы настаивать на том, что его подозрение соответствует истине. Пусть бы Петрович опроверг его горячо и начисто или отшутился. Но тот привычно заморщил нос в недовольной гримасе:

— А че там? Лезьте сами…

Этого рослого и лохматого семиклассника прислала Беломестнову его сестра, со слезной просьбой подержать у себя летом, по возможности построже. Родственных отношений с ней он почти не поддерживал. Она работает в торговле, а он у нее никогда ничего не просит. Однако тут, похоже, припекло ее с бедовым отпрыском. Учиться не хочет, шляется неизвестно где, курить стал. В городе у него сложилась шальная, на все способная компания, без присмотра он себе таких приключений найдет!.. Беломестнов согласился легко, не подозревая, какую обузу приобретает.

Впуская постороннего в свою жизнь, всегда приходится что-то ломать. Но большинству своих привычек Беломестнов не изменил. Поставил раскладушку, на которую Петрович брякался так, что пружины взвывали. Стал почаще готовить свое фирменное блюдо — жареные пельмени, поскольку магазинные при варке разваливаются. А на сковороде с маслицем лихо подрумяниваются за две минуты, сохраняя надлежащую форму. Петрович привез копченой колбасы. Квартиру он осмотрел внимательно, как бы покупая ее, и оценил, кажется, невысоко.

Жулька, второй постоянный обитатель холостяцкой берлоги Беломестнова, заметно побаивается гостя, жмется по углам. В присутствии дяди Петрович относится к ней спокойно, безразлично, наедине, видать, обижает. Спрашивать бесполезно, правды все равно не добьешься.

Псина увязалась когда-то за Беломестновым на улице, в чрезвычайно замурзанном виде. Он отмыл ее и носит ей столовские косточки, заворачивая их в носовой платок. Когда он ругается с Петровичем, она беспокоится, скулит, вертя мордой и не находя виноватых. Всю дорогу до Тюкавкино она изнывала от жары и с разбегу припадала к встреченным лужам, поднимала ногу возле каждого более-менее приметного камня, по-своему помечая маршрут.

Узкий лаз — спелеологи называют такие шкуродерами — после нескольких зигзагов привел к уютному гроту, тысячу бликов на боках которого рождало пламя свечи. Тут нужна именно свеча, от фонарика ложатся слишком резкие тени и портят впечатление. Тихо. Лишь изредка осыпаются невидимые камушки да звякнет капель — со стен сочится теплая, отдающая сероводородом влага…

Грот не был тупиком, скорее походил на предбанник, — полуобрушенный ход вел куда-то дальше. Едва Беломестнов успел подумать о том, что можно попробовать разобрать завал, как у него сердце похолодело. Сзади появился Петрович. Оставленный наверху для связи и страховки, он, конечно же, пренебрег уговором, ринулся демонстрировать независимость и бесстрашие. Без каски, не обвязанный веревкой, будто вышел прогуляться на бульвар!

— Здрасьте. Где гадюки? Дайте мне, а то помру.

И позвал к выходу, в упор не видя Беломестнова, как бы даже претендуя перехватить бразды правления в свои руки…

Никаких змей в пещере не было и в помине. Развеялась любопытная легенда с ее безосновательными страхами.

Жалеть ли об этом? Очарования и разнообразия в окрестных местах не убавилось. Здесь только гидрография бедновата. Редкие речушки теряются в песках. Сливаясь, они утрачивают прежние названия и образуют новое. Еще никем не исследовано Тюкавкино, одна из первых казачьих застав на окраине державы. Сотник Тюкавкин в прошлом веке построил у гор крепость с двумя башнями и земляными рвами в семь аршин глубиной, завел первые сады и огороды на привычный ему воронежский манер.

А там — похожие на сказочных животных, скачущие вольным каменным табуном скалы Маргуцека. Две из них словно уперлись лбами, кинувшись навстречу друг дружке, — Маргуцек на здешнем наречии означает «бодаются»… Шерловая гора, на которой встарь добывали полудрагоценный камень, — недаром созвучно ее имя со словом «перл». Отмытые дождем кристаллы придавали сопке вид в прямом смысле слова блистательный. Может, и сейчас таится где-нибудь чудесная жила, терпеливо ждет открывателя… Разуй глаза, Петрович!

Работает Беломестнов инженером в районной «Сельхозтехнике». Его ценят за исполнительность и аккуратность. Похоже, в нем умер великий путешественник, но членом Географического общества он все-таки стал, регулярно заявлял о себе сообщениями про диковины родной стороны, не удостоенной внимания признанных ученых.

Как самую счастливую пору вспоминает он отпуск, проведенный на островке посреди дальнего озера в тайге. Помимо него, здесь обитали молодая лиса, полтора десятка ондатр. Поохотился на славу. Все выстрелы достигли цели, потому что это фоторужье. Вот лиса высунула нос из-за куста и смотрит пристально. Она же, хвост трубой, мчится по берегу. Ондатра с камышинкой в зубах плывет, энергично рассекая воду.

Вот лупоглазый филин, в профиль и анфас. Жутковатое пернатое. Чтобы поймать его на мушку, понадобилось просидеть всю ночь в промозглой дыре, не смея шевельнуться или чихнуть. Птенец крачки в гнезде, большеротый, озирающийся с явным любопытством. Барсучок в березовом бельнике. Бабочка со сложенными пестрыми крыльями, лесная беззаботная франтиха…

Умеет он передать предзимнее чувство, рассеянное в октябрьском воздухе, особую отчетливость зрения, охватывающего в эту пору необыкновенно широкое пространство. Снят осинник, да так, что слышишь всхлип дождя в поредевших кронах, шуршание палого листа, сплошь покрывшего землю, бранчливое стрекотание сороки. Хочется подставить руку под снежинки, кружащиеся с важной медлительностью. Зовет за собой неизвестно чей след в сугробах и прыткий мартовский ручеек, вьющийся меж камней.

И вдруг — кадр с экскаватором, который выглядит миниатюрным на дне рукотворного ущелья-карьера, вдруг — вереница вагонов на сходящемся у горизонта клине рельсов… Диссонанс? Или утверждение красоты сотворенного человеком наравне с красотой существующего извечно?

Неподалеку от карьера до сих пор проглядывают былые примитивные шахты, ныне заброшенные, провалившиеся, залитые водой. Их историю Беломестнов, равно приверженный к преданиям и новизне, восстанавливал по крупицам. Начиная с того памятного лета, когда у местного охотника жарче дров разгорелись черные камни у сурчиной норы.

Открытые разработки похожи на лунный кратер. По уступам чаши с неровными, огрызенными краями проложены рельсовые пути. Длиннорукие экскаваторы, брякая затворами ковшей, врубаются в голубоватую породу и обнажают пласты, вычерпывая из них миллион за миллионом тонн. Чтобы оценить это, нужна точка отсчета, без взгляда назад не обойтись. Нужен фон для полного портрета. К тому же беспамятье никого не красит.

Здешний уголь рассыпается на лепестки, на стружки вроде древесных, и лишь там, где его примяли стальные гусеницы, блестит вороновым крылом. Стены в забоях потрескивают, шепчут падающие крупинки — о ком, о чем? О морях, что плескались тут в непостижимой давности, о переменившейся судьбе вчерашнего захолустья?..

И золотишко моют в горах. Не так давно старуха Овтеева Асклиада Евлампиевна, бывшая владелица приисков, указала перед смертью на два месторождения, известные только ей. Все ждала «настоящей» власти — но жизни ее на это не хватило.

Петрович грел пузо на солнце, гонял Жульку, ходил купаться в ручье. А потом безапелляционно запросился вон от пещеры: дураков нет живыми под землю торопиться, разгребать завалы в преисподней…

Втайне Беломестнов надеялся не только здесь покопаться вместе с ним, но и навестить знаменитые Кличкинские ямы. Их зола, кости животных и выдолбленные в стенах ниши наводят на предположение, что люди находили в них приют много веков назад. И ошибся в парне. Ничего ему не хочется, на все ему плевать. В серьезном деле на него рассчитывать не приходится. Удовольствуется такой пустой, никчемной жизнью… Ремня б ему, паршивцу, вот где неисчерпаемый резерв педагогики!

Права сестрица, запоздало признавая, что мальчишек должны воспитывать мужчины. Мужа она прогнала давно. Рассказывает, по пьяной лавочке ударил ее за что-то — не простила. Красиво, благородно излагает. А может быть, он сам понял, что заехал не в те ворота. Мужик был неплохой, честный, маленько простоватый, торговых выгод не ценил.

Как там ни верти, пацан остался без отца. Папаша приходил мириться, просился назад: женщина, с которой он сошелся, тоже раскусила его и бросила, обобрав подчистую… Сын только его отчеством и отмечен. Маленький Петрович был золотым. Как и когда увела его кривая стезя, никто не заметил, и — куда она может завести?

Впервые Беломестнов испытывал такое удручающее бессилие. Ни на одну его попытку контактов Петрович не откликнулся.

— Как ты относишься к дельфинам?

— А почему я должен относиться к ним?

— Потому что ты человек!

Ноль реакции.

Придя в мастерские «Сельхозтехники», — здесь можно было бы и поработать месяцок, если есть интерес к железу, — племяш кисло попинал колеса «Кировцев». Зато проявил активность в клубе, крупно побив двоих ровесников из-за удобного стула. Не в драке беда. Лицо у него было при этом плохое. Бил скучающе, расчетливо, ушел не досмотрев кино, лениво жуя лиственничную смолку.

Застигнув его за упражнениями в швырянии ножа — исколупал всю дверь в квартире, — дядя чуть не упал: зачем? В разведчики, что ли, собирается? Там таких даром не надо! И вообще проявил себя сущим бедствием. Разыгрывал какую-то глупую комедию. Не может же нормальный человек быть настолько бестолковым! Пускал ли он когда-нибудь кораблики по лужам, дуя в паруса, стремился ли к звездам? А если стремился, то куда все это делось?

«У мужчин должны быть свои сыновья», — с грустью подумал Беломестнов о себе и неудавшейся семейной жизни, на память от которой остались только фотографии. Иначе непоправимо выпадает из судьбы что-то существенное, такое, чему нет счета и цены…

В Холгонскую пещеру он увел Петровича почти силой, зная, какое благотворное способна она оказывать влияние, как в ней душа очищается от болячек.

Начинается она с четырехметровой карстовой воронки — наподобие тех, что остаются после взрыва увесистой авиабомбы. Покрытый наледью пол плавно нисходит вглубь. Там невиданный, приснившийся и непостижимо явившийся в реальность мир! Жулька тычется в ноги, как бы спеша, подталкивая вперед.

Сталактиты образуют целый лес, в котором никогда не шелестевшие листвой и не слышавшие птичьего пересвиста деревья растут вершинами вниз. Лабиринт зовет дальше, но перегораживается провалом. Звук падения от брошенного камня доносится нескоро.

Где-то нежно выводит мелодию скрипка. Или почудилось, звенит в ушах? Подают голос неведомые певцы на неведомом торжественном языке, потерянно взывая к свету, ко всесогревающему солнцу. Это — своеобразная эолова арфа. Потоки воздуха обвевают сталактитовые струны, видимо из второго, вызывающего сквозняки входа в подземный концертный зал.

Сталактитовые хоралы… Отчего-то приходят в голову мысли о бессмертности, неистребимости бытия…

Петрович, упираясь коленом в один из немногих в пещере сталагмитов, тянул к себе его верхушку. Беломестнов взбешённо перехватил его руку, но не успел остановить кощунство: сталагмит хрустнул. Петрович вырвался и презрительно протянул обломок:

— Нате возьмите, че вы…

Жулька тотчас же облаяла его.

Подтаявшая наледь стала скользкой, как лягушачья кожа. Насекая ее топориком, Беломестнов молча довел Петровича на веревке до уреза пещеры и отвернулся от него.

Простить он не смог. На следующий же день проводил Петровича к автовокзалу, испытывая и облегчение, и досаду, непривычное ощущение не поддающейся разгадке тайны.

Помахивая сумкой, племянник шел поодаль, одинокий и какой-то сиротливый, совсем не празднующий освобождение.

Сейчас Петрович начал казаться Беломестнову не таким уж рослым: пацан пацаном. Тощеватый, по возрасту неуступчивый, в меру, как это у них принято, лохматый. Были, конечно же, были у него добрые мечты — а они всегда оставляют, не могут не оставить след! Почему же его судьба неразглядима, как на передержанном негативе? Чья рука протянется к нему, когда он вдруг поскользнется на своем безалаберном пути?

А путь пред ним лежит нелегкий, дальний…

Автобус уже тронулся. Беломестнов кинулся наперерез, его толкнуло обрешеткой радиатора. Он застучал кулаками по жестяной стенке и, придерживая открывшуюся дверь, с отчаянием и решимостью позвал Петровича.

Тот медленно поднялся и шагнул к выходу.