Путь к вершинам

СВОЯ НОРМА

В соседнем цехе включили компрессор для обдувки тепловоза, поставленного на ремонт. Вырываясь из шлангов этой адской машины, воздух свистит, с подвывом набирает высокие тона. Прямо тебе трудовая симфония. Среди металлических стяжек перекрытий наверху всполошенно заметались голуби. И еще больше стала похожа на голубятню конторка мастера — ради экономии места она поднята под потолок, в нее ведут крутые узкие ступени.

Пронзительным верещаньем предупредил о своем приближении мостовой кран. Школьники, пришедшие в в депо на экскурсию — чей-то подшефный класс, — оглушенно прижались к стене.

Эх и зелень, всего интереснее им, балбесам, автомат с бесплатной газированной водой. Жмут кнопку, наливаются выше ушей, каждого можно вместо цистерны везти на пожар! Петряй подошел, раздвинул их, они послушно посторонились:

— Пейте, дядя, вы ведь на работе…

На руки его посмотрели, с неоттертой въедливой грязью, на торчащие из кармана пассатижи. Ничегошеньки тут нет веселого, а Петряй неудержимо расцветает, сдвигает на затылок берет. То-то же, пацаны, поняли, с кем имеете дело!

И он тоже совсем недавно был таким лопоухим. Вместе со старшими, а не на час раньше, стал уходить со смены нынешней весной. Восемнадцатилетие незримо обозначило нужную душе солидную ступеньку. Осталось непутевое пацанство позади…

Предприятий крупнее депо в их поселке нет. В каждой семье кто-нибудь служит на железной дороге, а то и по две-три форменки рядом висят в квартире. Везде, даже на клубных афишах, указывается московское время, по которому живет весь транспорт.

Устраиваясь в электроцех, Петряй многое — какие уж тут секреты, — знал наперед. Но все-таки не сразу приноровился к взрослым заботам. Крутоватый произошел поворот. О школе он не жалел, чего там попусту время терять. Все равно уроки не праздновал, иначе бы друзья его беспощадно осмеяли. Был такой же отчаянный, как все, ни одна стычка, окропляемая кровью из носов, без него не обходилась. Склепанные им самопалы расходились по рукам нарасхват.

А потом начал охладевать к забавам. Надоело разбираться с фраеристыми ребятами из краснокирпичных «комсоставских» домов, развлекать бойких, шибко бойких подруг… Кличку «Слон» он оправдывал ранней мужицкой статью, хотя склонность к флегматизму тщательно скрывал.

За себя постоять, отчудить чего-нибудь — это Петряй мог. Но всему же есть предел! Однажды его пригласили на кладбище, дуроломно собравшись вечером валять кресты. Он отказался от этого паскудства, даже не попытавшись, ради приличий, найти благовидную причину. Компания ему не простила, вскоре вообще поставила на нем крест…

Постепенно, со скрипом, притерся он к большому и безостановочному деповскому механизму. Свыкся с ежеутренним топотком по щербатому асфальту сто лет не ремонтированного тротуара, с гулкостью громкоговорящей связи на станции. Дело осваивал быстро, а теперь не без нахальства нацелился получить четвертый разряд.

Еще ничего не умея, он знал, что обязательно станет мастером экстра-класса! Штурмует теорию, как обезумевший отличник. С практикой-то вопрос решенный, к Митрофану Даниловичу и к Бянкину, словно в академию, посылают, за высшими слесарными навыками. Они бодро взялись за его воспитание, решив осчастливить его отеческим вниманием. Но любые их поучения он встречал прохладным наглым взором. Не надо, дедушки, морали. Лишь в том, что касается работы, у них обоих все бесспорно. Вконец бестолковым надо быть, чтобы опыт у стариков не позаимствовать себе на пользу.

Отлиховал Петряй, как отболел. Навострился разбираться в марках металла и проводов, накрепко впитал переставшие быть отвлеченными понятия о напряжении и силе тока. Ловко притирает клапаны вентилей, меняет манжеты контакторов, перематывает электрические якоря, паяет, пилит и сооружает изо всякого барахла приличные запчасти. Поначалу с него взыскивали нестрого, с подчеркнутым великодушием стерпели, что перегрузил и сжег проверочный генератор. Теперь он уже поблажек себе сам не допускает, как бы ни было тяжело, не сопливый.

Даже дома работа его не отпускает, в снах одолевают регуляторы напряжения. Когда они отлажены плохо, тепловоз не держит нагрузку, начинает двигаться скачками, аж танцует, что стальному коню совсем некстати, Петряй отдает заказчикам одну за другой эти коробки с ксилофонными рядами контактов, а их несут и несут, как будто из дырявого мешка сыплют. И чей-то голос надоедливо зудит:

— Давай, поворачивайся, поезда держишь!

Особенно в почете у него пайка, он с сожалением отвлекается от нее на другие срочные задания. Интересно, можно ли достичь, чтобы даже фольговые листочки соединять, не прожигая? Бянкин категорически шепелявит, что эти фокусы ни к чему. Но — зато мастерство покажешь убедительно. Дурнее себя ищите на той стороне!

Впрочем, вся его мастеровитость и впрямь способна оказаться искусством для искусства. Перспективы неважные, просто закат. В штатном расписании цеха всего две единицы с четвертым разрядом. Вакансий нет, и до тех пор пока кто-нибудь не освободит место, рост ему не светит.

Цех невелик и узок, похож на коридор. Грузный Бянкин едва протискивается между испытательным стендом и шкафом для приготовленных к выдаче деталей. Впервые увидев поприще своих будущих трудовых подвигов, Петряй снисходительно засмеялся:

— Вот это современная индустрия!

Здесь постоянно стоит смолистый, лесной запах плавленой канифоли, точно за окном сосновый бор, а не грязноватый деповский двор. Идут невдалеке поезд за поездом, то на восток, то на запад, сотрясая здание и заставляя приостанавливать операции, которым по тонкости их и лишний вздох может помешать.

У ремонтных дел есть огромное преимущество перед поточным производством. Не будешь всю жизнь закручивать одну и ту же гайку, тут каждый день что-то новое. Тут без масла в голове пропадешь!

Бянкин щедро похваливает парня за усердие, не отрываясь от собственных занятий. Петряй так и учился у него — заглядывая ему через плечо, вроде бы подсматривая тайком. А дядя Митя взъедается, полагая, что одобрение прозвучало преждевременно, незаслуженно. Сам берется за Петряев инструмент.

— У тебя, Данилыч, своей нормы нет? — кротко замечает Бянкин.

— Не все ж беспокоятся о себе, — отвечает дядя Митя, принимая взъерошенный вид.

Бянкин хладнокровно отбрыкивается:

— Были б все как я, было б очень хорошо. Я свою службу знаю, минуты даром не потрачу.

И за каждую тугую гайку нещадно кроет конструкторов.

Вот ведь кадр, его самого еще воспитывать да воспитывать! Где такие люди проходят, там трава расти перестает. Хлебом его не корми, дай завести хитромудрый разговор про международную обстановку, про бестолковость командиров, не умеющих организовать движение поездов.

— Слыхали, вчера на двухпутный разъезд под конец суток диспетчеры вытолкнули сразу четыре поезда? Устроили «пробку» на всю ночь, пока не разъехались…

Припоминает, сколько прежде машинисты паровозов надбавок получали: за старшинство, за переработки, само собой, и за договор — это когда люди подпись давали на определенный срок, что не уйдут из депо ни при каких обстоятельствах. У слесаря в квартире серо, а у машиниста ковры везде, только разве не на потолке. Пусть отошла эта несправедливость, все равно обидно!

— И еще скажу: курорты всем положены, а ездит больше начальство, перетрудимшись штаны протирать да болтологией заниматься…

Ишь куда киданул! Но вот дядя Митя невелика шишка, а путевки ему дают, есть поддержка здоровью. Нынче только-только приехал с юга, сверкает облупленным носом. И на зарплату чего жаловаться: даже обтирщицы в золотых сережках стали ходить.

Но Бянкин прет как танк:

— Малой ты еще. Пощупай все своими руками, тогда выступай. Вон ты с кусочками пришел, столовая скоро год как на ремонте. Почему? Кого об этом спросить? Другой пример: выполню я норму на двести процентов — что за этим последует? Медаль? Дудочки вам, православные. Расценок убавят, прищемят хвост, чтоб не вертухался.

Насчет норм он прав. Вечно морока с ними. Приходят из техотдела уточнять их, а тепловоз выпускать надо срочно.

— Ради бога, завтра, — униженно просит мастер. А то ведь опять получится замедленное кино: возьмется экономически подкованный труженик за ключ, поднимет, потянет, ох, уронил, зайдет с другой стороны… Бянкин рвет и выбрасывает лишние наряды-заказы, чтоб за месяц выходило не больше ста двух процентов, которых достаточно для премии. Рвет ожесточенно, с наслаждением, будто мстя кому-то.

— То-то и оно, — веселится Бянкин оттого, что ему не мешают выглядеть правдолюбцем. — Мое тебе слово, которое жизненное. Пусть молоко поскорей обсыхает на целовальнике. Бывает, душу вывернешь, мало покажется — выгладишь ее, чтоб чище казалась, ан опять мало…

Это словоблудие не вполне доходит до Петряя, и дядя Митя ворчит резче обычного:

— Вовсе ты, Бянкин, кислоглазый. Чем голову забиваешь молодому поколению?!

Забивает Петряеву голову другим. Надо, мол, от магнитного поля у электродвигателей отказаться. Тогда на их работу нагрузка не будет влиять, одна забота — с места стронуть, чтоб завертелось. Так ловко подводит к этой чуши — опровергнуть нечем. Сам хихикает, какие великие турусы на колесах развел.

Он как будто стремится стереть впечатление от рассуждений Бянкина. Не из вражды к нему. Живут они по соседству, праздника поврозь не проведут. И кто бы еще, если не они сами, стал бы выслушивать их бесконечные сетования на сушь, стоящую все лето, и претензии к мировому климату, испорченному атомом? Оба крестьянских корней, к прогнозам погоды прислушиваются так, словно им завтра землю пахать.

Петряй того и другого воспринимает как неизбежное зло. Квалификация у них выше некуда, с любым аппаратом управляются шутя-играючи. А отчего порой мелькает между старинными приятелями отчужденность, сыр-бор разгорается чадным пламенем, сразу не разберешь, да и разбираться неохота.

Потом замечает припрятанные в бянкинском личном шкафу моторчик антиобледенителя, селеновый выпрямитель и вентиль, ни разу на тепловоз не ставленные. Капитально себя обеспечил, хомяк. Ну, если б все были такие, тогда туши свет…

Под забор депо выставили длиннотрубый паровозик.

Выглядел он нелепо, осколком невесть каких веков. И где только уцелел! Нельзя сказать, что собратья его — точнее, потомки — насовсем ушли с путей. Попыхивают кое-где на маневрах или толкачами на перевальных участках, последние на железных дорогах, как парусники на морях. Отстаиваются в стратегическом резерве «Серго» и «лебедянки». Но то ведь красавцы, богатыри, доведенные до крайнего по их возможностям совершенства. А этот… Техника на грани фантастики, допотопностью сродни каменному топору.

Дядя Митя, вернувшись из отпуска, обошел его кругом. Постучал по тендеру, отозвавшемуся деревянно глухо. По шаткой подножке подняться не решился, хотя рука сама потянулась к поручню: ржавь неумолимо точила некогда блестевшие смазкой детали и дряхлила металл.

И вздохнул глубоко, словно дымком на него повеяло, славным таким знакомым дымком, от которого в горле запершило…

Что был он паровозным машинистом, не верит ему собственный внук. Для него паровозы все равно что мамонты, обросшие рыжей шерстью, вымершие давно и закономерно. Как же иначе, если малец смастерил в школьном кружке робота на транзисторах? Мозговитая штуковина. Скажешь громко: «Вперед!» — мигнет глазами-лампочками, поведет носом-сопротивлением и пойдет себе не спеша. Скажешь: «Стой!» — остановится и ждет дальнейших указаний.

Внук допытывается, когда же появится атомная тяга, поезда начнут ходить со скоростью звука, и заключает победоносно:

— А ты мне про пар! Комик ты у меня, дед, народный артист…

Быстро стали эпохи меняться, раньше такого не наблюдалось. На тепловозы дядя Митя переучился, получил вторые, после паровозных, права управления локомотивом. Огромный был шаг вперед. Паровошки выматывали у бригады все силы, погадай-ка уголек лопатой в прожорливую топку!

В слесари он попросился после того, как под его машиной в одной из поездок лопнула крестовина стрелочного перевода. При падении на бок кабина напоролась на пикетный столбик, ее точно снарядом пробило. Сам вроде бы отделался повышенным на недолгое время давлением крови и головной болью. Но начал следовать по стрелкам с оглядчивой неспешностью пешехода, не смог перебороть себя и донял, что отъездился. Пора вон из борозды, чтобы не портить ее. Не но сивке стали крутые горки. Давно смирился было, да вот эта старинушка опять всколыхнула.

— Куда его, родимого? — тихо спросил дядя Митя.

— В металлолом. На вечное упокоение.

Он снял фуражку, блеснув сединой.

— А я в сорок четвертом на таком…

На исходе той давней зимы нужно было вести из Большого Токмака в Федоровку эшелон с танками. Под боевую технику, гоня ее на передовую, обычно ставили по две ОВ, а тут второй не нашлось.

— Нету, нету, и негде взять, — сказали ему, — выручай по-фронтовому.

Ему грозили трибуналом, а он не слышал, уже шел к машине.

Он не мог не совершить чудо. И совершил его. Паровозишко скрипел натруженными суставами, рыдал, но тянул. И машинист напрягался, жилы рвал, точно прибавляя к силе железа собственную. Никогда перегоны не казались ему такими бесконечными, версты растягивались вдвое.

При стоянке в Федоровке он видел, как танки немедля спрыгивали с платформ, ломая их борта, уходили в бой. Ну, сейчас будет вам трибунал, фрицы проклятые!

Отдышаться ему не дали, развернули назад с санитарным поездом. Это было полегче, и паровоз пел, молодецки распарывая грудью плотный воздух, и у машиниста душа с небом разговаривала…

Потом налетели самолеты, сыпля бомбами. Несколько раз пришлось то резко тормозить, то набирать скорость, уклоняясь от прямых попаданий. Все вынесла, не подвела «овечка», даже с посеченным осколками и оттого во многих местах сифонящим котлом.

Отпуск дядя Митя провел у Азовского моря, в блаженной тиши городка, объятого садами и виноградниками. На его площади, в нимбе светлых акаций, стояла «тридцатьчетверка», первой ворвавшаяся в городок, отбитый у немцев. Может быть, это ее вез дядя Митя в том невозможном рейсе… Приведенный к последней стоянке, танк тоже выглядел, по современным понятиям, не таким уж стремительным и грозным. Да ведь уважение ему какое! Благодарные слова на постаменте, в золоте лавровый венок.

— Я б тебя в музей, — сказал дядя Митя паровозу, горестно разговаривая с ним, как с живым существом. — Не для славы, а для памяти людской.

И сам понимал, что великоват стальной работяга, под стекло не упрячешь, бархатом не обложишь. Только не экспонат он, а память сама, которой не след ржаветь, истлевать, обращаться во прах!

Когда паровозик начали деловито крошить автогеном на вторсырье, для удобства предания его переплавке, — не без оснований сказался больным, давление пошаливало, и неделю на работу не ходил.

Почему-то именно Бянкина дядя Митя выдвигал в общественные инспекторы по безопасности движения, отклоняя другие кандидатуры. Проведешь, мол, пару проверок в месяц, тебе зачтется и всем польза. Об нарушения-то на каждом шагу спотыкаешься. Расшевелить пытался, не верил, что это бесполезно? Тоже Мичурин, захотел яблоню привить осине!

— Я за себя знаю, за других ничего не знаю, — отмахнулся Бянкин от его приставаний. И снова сыплет дешевыми похвалами. А не шелохнется, когда Петряй зашился с подготовкой предохранителей, выщелкивая их один за другим в картонную коробку, а то и прямо в нетерпеливо протянутые руки поммашинистов. На этой мелочи не больно заработаешь, есть и помоложе Бянкина кому за нее браться.

— От, деятель народного хозяйства! — поражается дядя Митя. — Совести ты не знаешь.

И с новой энергией берет Петряя в оборот.

— В институт заявление не подашь — прогоню с глаз долой, как не оправдавшего доверие. Моя жизнь, предположим, сто процентов, ты на двести жми.

— Ну да, ну да, конечно! Не Митрофанушкой родился, — встревает Бянкин (дядя Митя круто зыркнул на него). — Сейчас не то время, когда один поп Филька грамоту знал, сейчас все инженеры.

В его поддержке не ахти как глубоко скрыта подковырка. Никто не клюнул на эту наживу, и тогда Бянкин поворачивается другим боком.

— Ты и так не худ, не мят, не клят. Жить надо без фокусов. Жениться на хозяйственной девушке, встать в очередь на квартиру, детишек завести…

Но «фокусы» — это у Петряя, должно быть, наследственное, а значит, неистребимое. У него мать — она работает в дистанции защитных лесонасаждений, — в своей оранжерее розы развела не хуже, чем на юге, по любой цветочной луковице вид и сорт определит, хотя это не входит в ее обязанности. Отчего бы и не выкинуть такой номерок, чтобы у некоторых мудрецов округлились их квадратные глаза!

Бянкина можно считать кадровым железнодорожником только за стаж. Не той он породы, слишком себе на уме. Сверх положенного с него не спросишь, такую сквасит рожу! А депо работает неритмично, слесарей дергают, как петрушек. Надо ударно поправлять чьи-то промахи, иначе движение на дороге встанет. Но раз взялся, тяни, как слон, другого выхода нет.

Насчет учебы Петряй согласен. Только смешно ему, что его судьбу устраивают, не спрашивая его самого. Нехорошо, товарищи дорогие! Выходит, свадьба без жениха.

Он смотрит на себя со стороны, чужим и фотографически беспристрастным взглядом. Дядя! Не ошиблись пацаны у газировки. Мальчиком его давно не зовут, одна лишь толстуха Сима в инструменталке кличет деткой, но она неисправима, у нее деткой до седых волос останешься.

Заманчив завтрашний день. Кем мы были — уже были, и вспоминать не хочется, кем стали — уже стали, а кем будем? В жизни раз бывает восемнадцать лет, никакие дороги не закрыты. И, перебрав мысленным взором эти дороги с неисчислимыми распутьями, решит он сам, которой отдать предпочтение.

Дядя Митя не Бянкин, у него нет привычки стенать: «Мы в твоем возрасте…» Но к размышлениям об институте он, окончивший семилетку, ремесленное да курсы в дортехшколе, возвращается вновь и вновь.

— Надо еще разобраться, где гордость в полной правоте. В механическом цехе история была. Прислали ученую девушку в мастера. Собрались ребята у станка, озабоченные такие. «Конуси́т, — говорят хором, — передвинуть надо, видите, неровно стоит». Она и поверила, командует двигать… Ее сразу в контору перевели, подальше от позора. Мы на паровозе тоже одного спеца разыграли. «Иди в тендере воду перемешивай, на подъеме пару не хватает». И вот он ее крутит черпаком, «по часовой стрелке», бригада учит, за животики хватаясь. Просто тянуться надо повыше, чтоб пошире глаз обозревал, не в смысле теплого руководящего местечка, а…

В каком именно смысле, толком объяснить он не умеет. Истину чует, да грамотешка подводит. Вдруг протянул зубило:

— Сходи, заправь.

Петряй глянул небрежно — такая проба для него пустяк. Однако невольно заторопился, искры от наждака полетели во все стороны, лезвие выходило неровным. Справился, конечно. Принес, подал абсолютно спокойно.

— Ничего, подходяще, — с грустным удовлетворением сказал дядя Митя. — В слесари ты вышел, дальше сам смотри.

И отложил зубило в сторону…

— Чем звезды считать, глядел бы в ноги. Добра не найдешь, так хоть не упадешь, — произносит Бянкин никому, в пространство. И потому, наверное, не находит благодарных слушателей.

Он вышел покурить к пожарной бочке. А тут бежит, аж спотыкается, взмыленный слесарь из цеха профилактики:

— Помогайте, бракоделы, — вентиль полетел, тепловоз на выходе!..

Петряй, решительно открыв шкафчик Бянкина, достал и отдал новый вентиль. Взамен подчеркнуто аккуратно и даже бережно положил другой, со щербинкой. Счастливого пути!

Смущенный его разбоем, дядя Митя отворачивался, Бянкину в глаза смотреть не мог. Ругал внука, расковырявшего хорошие, сувенирного исполнения часы, когда-то врученные деду за безупречную работу вместе с ветеранской медалью. Атомного двигателя ему для модели звездохода не нашлось, так он пружинный завод решил приспособить. Да еще паровозы, видите ли, презирает!

Обычно Бянкин эту тему всегда готов поддержать и развить. Дети от него уехали и писем не шлют. Не обижал ведь, все им отдавал, а они фырь-фырь кверху гордыми портретами. Пусть бы лучше денег просили, да все ж писали…

Он отрешенно возится с регулятором, добиваясь его плавного переключения со ступени на ступень, и не откликается. Деловой, как воробей на помойке. Если бы он знал о заложенной под него мине, сразу бы утратил самодовольный вид. Дыму будет до небес.

— Стой! — насмешливо сказал ему дядя Митя, как роботу. Но тот даже носом не повел.

Утром старики опять повздорили. Дяде Мите надоела донельзя истрепанная кожаная фуражка друга, лет двадцать Бянкин с ней не расставался, возможно даже во сне. Сдернул ее, положил на шпалу и козырек отрубил. Кажется, все, дружбе их пришел конец…

Петряй в этот день сдавал — и без особых затруднений сдал на четвертый разряд. Все давно было ясно. Очистив руки смоченной в солярке ветошью, ждал официального решения. Одним выпускником больше стала числить академия в электроцехе. А Митрофан Данилович отчего-то упорно засобирался на заслуженный отдых.

Оба его учителя вместе спускались из голубятни после оформления протокола экзаменационной комиссии, как ни в чем не бывало обсуждая каверзы погоды и виды на урожай. Он пошел им навстречу, еще не зная точно, что скажет каждому из них.