Путь к вершинам

ГОРНЫЙ БАЛ

Костя приехал ради гор, щедро даря им неделю из отпуска перед заступлением на службу. Заявился в красивой черной форме с якорями и одновременно с крылышками на эмблемах, — его направляют в морскую авиацию.

Накануне Тамарка прислала письмо.

Я знаю его, сына старых друзей нашей семьи, ровно столько времени, сколько ему лет. Он — офицер, и школа, и штурманское училище у него позади. Незаметно вырос парень, раздался в плечах так, что две звездочки на них выглядят совсем крохотными. Будущий, чем черт не шутит, полководец. А что? Один мой бывший одноклассник сейчас командует полком и, похоже, вскоре получит генеральские погоны…

В мальчишках Костя был покладистый, излишне усидчивый и обидчивый — Тамарка всегда корила себя за издержки женского воспитания. Нельзя мужчине без нахрапистости, без острых локтей и луженой глотки, затрут в житейской толкотне. И успокоилась, узнав о его решении стать военным. В армии любая изнеженность проходит как сон, как утренний туман.

Впрочем, успокоилась — не то слово. Тысячу раз спрашивала: почему он выбрал авиацию? Как будто нет других специальностей, тоже серьезных и нужных, но поспокойнее!

— Я постараюсь летать пониже! — развеивал он ее опасения, принимая простоватый вид. И с неожиданной неуступчивостью отстоял сделанный выбор. Хотя на первом году учебы сам еще сомневался, получится или не получится, не сживался со строгой дисциплиной, с надоедными маршировавшими. Лишь когда начались полеты, вошел во вкус. Это не ать-два левой, это небо!..

Служить он скорее всего будет оператором на ракетоносцах, но может попасть и на вертолеты, штурманы везде нужны. Главное, курс в жизни проложил твердый.

Я понимаю Тамарку. Тоже из транспортных средств предпочитаю поезд, в нем к земле ближе. Это не страх, а естественное недоверие к пустоте: она изначально чужда человеку, не каждому дано сродниться с ней.

— Как там, лётный, сверху кривизну земли видать?

— Есть маленько, — улыбается Костя, похоже не впервые отвечая на этот вопрос.

Курсантом он уже гостил у нас, приезжая из небольшого уральского города, и мы ходили с ним на ближнюю горушку, очертаниями напоминающую Эльбрус. Козелком скакал на тягучем подъеме, я отставал от него почти без досады: мне все-таки было не двадцать годиков.

— Во дебрь, во джунгля! — по-детски ликовал он в густом арчевнике, раздирая сплетения ветвей.

Налетел снежный заряд, Костины следы мгновенно заметало. Не позволяя ему отрываться от меня, я остужал его пыл. Он останавливался, ждал — и снова убегал нетерпеливо, и снова его закрывала белая мгла.

Оглянувшись вниз, он сам удивился, что мы дали такого отменного кругаля. Горушка терялась в облаках, и высота ее поэтому казалась нескончаемой…

Теперь он прибыл для дальнейшего прохождения вершин и заказывал настоящий горный бал. Программу определял я, как старший по званию. Он без возражений — разговорчики в строю! — согласился на два перевала, 2200 и 2999 метров. Если бы летом, рискнули бы на большее, силенок у него хватает, да и я еще не совсем сдал.

Все мои куртки оказались Косте малы. Он натянул меховую безрукавку поверх двух свитеров, утратив офицерскую щеголеватость: ни один комендантский патруль не опознает!

Первый перевал мы взяли, не встретив помех. Обыденно залезли, спустились, хотя у седловины досталось и ветра, и снега в лицо. Упустили последний автобус у санатория «Арасан», долго чапали по асфальту, названивали домой с милицейского поста на противоселевой плотине, предупреждая о задержке. А вечные льды… Что ему в них? Но магия гор уже всецело владела им. Будто кроется в разломах скал неслыханная тайна, способная потрясти, а может быть, спасти человечество.

О нашей вылазке он отозвался сдержанно, однако все же, отдавая дань субординации, выжал из себя несколько слов похвалы.

— Ну ладно, ладно, это для разминки, — успокоил я его.

— Так точно, товарищ капитан запаса, — откликнулся он с оптимизмом.

О своей учебе он рассказывал мало. Занятия как занятия. Больше озабочивался тем, что за летная часть ждет его, повезет ли с командирами.

Он заинтересовался, в каких войсках служил я. В ракетных, стратегических, на затерянной в лесах «точке». Теперь по прошествии немалого времени, это не секрет. Техникой нашей мы когда-то гордились, ее даже на парадах показывали, провозя по Красной площади круглоголовые махины, а нынче уже сняли с вооружения. Жизнь была простая, не парадная. Подъем — отбой, тугие задвижки на заправочном устройстве, до дембеля остался месяц… Но не стираются из памяти давние и по-своему, теперь-то это понятно, замечательные будни.

…Тревогу сыграли на рассвете.

Топот сапог по коридору, звяканье автоматов, схваченных на бегу, противогазные сумки, приглушенные яростные команды в маскировочной полутьме…

Восток медленно, с трудом розовел.

Среди сосен полыхнуло, гром разорвал тишину. Огнем фосфористо черкнуло по низкому небу.

Еще одна учебная стрельба.

Мы аккуратно поразили цель. Хотя сейчас и не обязательно попадать в нее, словно камнем в окно. Ахнет — по всему свету отзовется. Но все же нужно уметь попадать. Чтоб жила земля без губительного огня…

Мы долго огибали массив Кошту. Он весь блестел, закованный в корочку льда, как бы в полиэтиленовую пленку приготовленный кому-то подарок. А предмет Костиной мечты ждал нас в глубине сумрачных громад, на самом краешке северного Тянь-Шаня, у Кривого перевала.

Все вышло гораздо сложнее, чем думалось, — в этой непредвиденности беда и прелесть хождений по горам.

Снегу оказалось столько, что по нему приходилось почти плыть, утопая в нем. Где-то в его недрах тек ручей. Мы следовали вдоль него, слышного то явственнее, то глуше, как за поводырем. Его звучание могло бы показаться перезвоном колокольчиков. В более нормальных обстоятельствах мы не отказали бы себе в удовольствии изобразить из себя меломанов. Снег искрился мириадами кристаллов. Глаза б мои не смотрели на эту красивую — и подлую субстанцию, сыпучую, лишенную определенности. На нее невозможно опереться, она засасывает, как трясина.

Если так будет и дальше, то лучше вернуться. Я понимал это, но… Что вспомнилось бы потом? О чем бы Костя рассказывал товарищам? Мне-то, в общем, все равно, хожено-перехожено, видано-перевидано. А ему нужен единственный вариант: пошли и, несмотря на трудности, дошли!!!

У них был преподаватель, который в войну один вступил в бой на своем истребителе против семерых, двоих сбил и вернулся лишь слегка поцарапанный. Очень своевременно привел Костя этот достойный пример. И даже заважничал слегка. Но с интересом слушал мой рассказ о действовавшей когда-то в наших местах военной альпшколе. Отсюда вышли сотни горных стрелков, они хорошо показали себя на кавказских и европейских кручах.

— Та-та-та! — застрочил Костя из автомата, укрываясь за сугробом от встречных очередей.

Вот балбес!

На морене стало полегче. Правда, пересекать ее всегда опасно. Она похожа на минное поле. Камни коварно припорошены снежком, и каждый из них может оказаться капканом, ловушкой. Скачешь по ним как воробушек, а если загремишь, то не успеешь и чирикнуть.

— Пройдем еще немного, там решим, как быть, — озабоченно сказал я Косте, не глядя на него, не совращая поддаться слабости.

И прошли столько, что возвращаться стало бессмысленно. Вон он, ледник, уродливой нашлепкой застыл в распадке. Едва ли он способен произвести незабываемое впечатление. Невзрачен, сер, лишь на изломах трещин поблескивает изысканной голубизной. Мы прикоснемся к нему только взглядом, не более того. Иначе выдохнемся на нагромождениях валунов, а у нас еще полпути впереди.

Здесь чувствуешь себя как в тисках, недовернутых, еще не раздавливающих, но готовых раздавить, расплющить, смять. А ты, слабый, ничем не защищенный в своей бренной оболочке, бросил вызов, молча принятый горами, попираешь их — и сродняешься с ними. Это не бой, это честное состязание, и пусть победит дружба!

Мы терзаем себя неуютом, ищем преграды, теша себя одолением их. Будто репетируем грядущие испытания. Например, мы потерпели аварию в полете и, оказавшись в глухой ненаселенной местности, на пределе сил выбираемся к людям… Другой сюжет: нас, принадлежащих солдатскому долгу, срочный приказ гонит в мертвящий каменный космос… Простые действия при этом наполняются значением — и безо лжи!

В узкой, как бы ударом наотмашь прорубленной щели нашего Сен-Готарда ветер свистел так, словно мы вылезли на крыло самолета. Он выталкивал, не пускал нас, валил с ног мягким и властным напором. Вползли мы, без преувеличения, на карачках. Но лейтенант поднялся, сначала на колени, потом в полный рост, и о чем-то кричал мне, счастливо размахивая руками. Оказывается, он докладывал, что головой высовывается за 3000 метров!

Из щели Костя наобум, не ожидая команды, помчался вниз, но я решительно потянул его вбок, на бурые плешины Кошту. В скальные желоба нынче лезть — все равно что тигра за усы дергать: опасности много, удовольствия мало.

Наверное, это и спасло нас. Слева, с кручи, рванула — и ударилась в то место, где могли оказаться мы, короткая жестокая лавина. Бомбочками ахнули несколько захваченных ею камней, заклубилась белая пыль. Впечатление было такое, что студенисто колыхнулась вся гора.

Сход был неожиданным, поскольку время стояло нелавинное: едва лег первый снег, а он хорошо зацепляется за камни. Потом он уплотняется, проходят бураны, и ближе к весне верхние слои начинают соскальзывать с нижних. Как по стеклу или мылу. Достаточно будет крика, зычного чиха, чтобы на тебя посыпалось. Однажды я видел, как обвал вызвала сорока, на лету скребнувшая хвостом по склону. А тут всего лишь ноябрь — и лавина… Ну, да не промахнулся, заранее вычислил ее! А то бы Родина лишилась сразу двух верных защитников. Тамарка мне бы не простила, Костя для нее последняя опора в ее одинокости.

Кривое ущелье нам требовалось пройти непременно засветло.

— Моли бога, чтоб тропа была, — сказал я Косте.

Должно быть, он молил недостаточно убедительно или же всевышний не внял просьбам атеиста. Тропы не оказалось. Ее напрочь занесло, зализало.

Я шел по Кривому третий раз. Впервые спускался летом, затем зимой по тропе, тоже без проблем, успевай только ноги под себя подставлять. Сейчас перед нами лежала целина. Вспашка ее давалась ценой лошадиных усилий. Сознание отключается, не хочется ни есть, ни пить, идем как заведенные. Грудь едва справляется с ураганной продувкой легких. Небольшой привал мы могли позволить себе только в Стране Дураков.

Она открылась, как всегда, внезапно. Посредине грушеобразного расширения Кривого когда-то сладила себе избушку старательская артель. Мужикам, рассказывают, подфартило. Напали на россыпь и намыли за сезон пуда три хорошего песку. Артельный старшина сбежал с добытком, его догнали и убили, но золота при нем не оказалось. И намыть ничего больше не удалось.

— Куда ж он его девал? Вы не искали? — встрепенулся недоверчиво слушавший меня, Костя.

Я засмеялся над его младенчески непосредственным порывом. Охотников до легкого богатства тут небось и без меня перебывало! Каждую расщелину, каждый приметный камушек облазили, общупали, обнюхали. Если золотишко действительно до сих пор не нашли, то похититель был не глуп. Знал, что слишком явные места для тайника не годятся.

Страной Дураков урочище назвали в память обманутых надежд. А мы ходим сюда иных сокровищ ради. Горы сами по себе чего-то стоят!

Здесь думаешь о чудовищных катаклизмах, изломавших земную кору, о ничтожестве, величии, о вечных льдах и вечных истинах. Тот, кто привязался к ним всем сердцем, не отдаст их никому. Тот будет знать, что же он защищает, если однажды тупорылый бомбардировщик поднимется с бетонки на боевое, а не учебное задание.

Я подхватываю камень и забрасываю его выше по склону, с которого он скатился когда-то. Чтобы хоть на миллисекунду замедлить разрушение гор природой и временем. Чтобы завтра — и всегда! — тоже кто-нибудь мог прийти, удивиться им, напитать ими душу.

Тайны, хранимые скалами, не просто бред младой головы. На стене Кошту выше перевала есть древние рисунки. На схеме звездного неба изображен Юпитер с кольцом вокруг него. Но, во-первых, кольцо невозможно разглядеть невооруженным глазом, во-вторых, оно всегда повернуто ребром к Земле. Как художник узнал о нем?

Глубоко сокрыты не только следы алчности, на и неизмеримой мудрости тоже…

Приют оказался полуразобранным. Верхние бревна, видать, недавно растащили на костры, из баловства, а не от великой нужды, нижние венцы погребены в сугробе. Не бывает ничего грустнее разрушенного жилья… Мы потоптались обескураженно и решили не останавливаться, потому что быстро темнело.

Вскоре я совсем потерял направление былой тропы. Осознав это, без колебаний ушел со склона в низ Кривого. Там безопаснее — падать некуда, — но комфортом и не пахнет. Уже то, что Костя уступил мне право пробиваться первым (правда, забрав у меня рюкзак), говорило само за себя. Забурились, вот о чем то говорило.

Штурман вконец измотался.

— Скоро?

— Потерпи, метров пятьсот осталось.

Через километр:

— Еще метров двести…

Столько и было на самом деле, если считать по прямой. Но проклятое Кривое отклонялось и отклонялось в сторону, примыкая к главному ущелью под пологим углом.

Что-то произошло вокруг — или внутри меня? О, это был чудесный транс! Я был как бы не я, порхал, парил сам над собой, может быть от обезвоженности организма, когда теряешь вес и легче несешь себя. Душа оторвалась и воспарила, из дальних сфер наблюдая, как тело без чувств и без устали ломится вперед, по пояс в сухом белом месиве. Поменялись местами пространство и время, свитые в незримую, но реальную спираль…

Вероятно, и Костя испытывал нечто подобное, вертел головой, неизвестно куда стремясь заглянуть. Голос его срывался.

— Я много летал… это чувство удивительно, но горы…

Он оглянулся назад — и вздрогнул, не договорив.

— Смотрите!

Над сумеречными снегами пылал Кошту. Его верхушку еще освещало солнце, она искрилась, плавилась и постепенно тускнела, как остывающий слиток.

Мы нашли здесь свое золото!

Из Кривого мы выплыли как привидения. После минутного отдыха перестали болтаться в невесомости, ощутили землю под ногами. Захолодили обмерзшие штанины. Сверлит уши пронзительная тишина.

Завтра кто-нибудь увидит по следам, откуда мы вывалились на дорогу, торпедами пропоров последний сугроб, и справедливо назовет нас придурками.

И все-таки и даже тем более — память о Тянь-Шане у гостя останется. А значит, бал удался!