Путь к вершинам

НА ГЛАВНОМ ХОДУ

Блохин перевелся в маневровую колонну принципиально, показав характер.

Накануне его на три месяца сняли с должности машиниста за то, что он отказался в Тургутуе от обратного рейса с ходу, то есть без отдыха в пункте оборота. Норма рабочего времени у него была на исходе, усталому в путь отправиться — это же напрашиваться на крушение! Сначала вдолбят тебе, что безопасность движения прежде всего, а потом… Конечно, случись неладное, легко оправдался бы: выполнял приказ — и баста. Дежурный по депо долго убеждал его, суетясь, звякая пуговицами на кителе. Но Блохин стоял на своем.

Наказание он счел обидным. Не разобрались в сути дела. И с классностью не посчитались, на старости лет с пацанами сравняли! Тряся «Правилами техэксплуатации», развернутыми на нужной странице, стал доказывать, что был прав, что дисциплина послушности не родня. Я сопровождал его к начальнику, в партком, в райпрофсож, рискуя заслужить с Блохиным репутацию молодого, да раннего скандалиста.

Его согласились простить, все же были у него заслуги, — но он такой формулировке оскорбленно воспротивился: «Я не милостыню вымаливаю!» Наконец в машинистах его восстановили. «Снимали» принародно и громогласно, в назидание будущим нарушителям порядка, оправдали ж втихомолку, приказа об этом не вывесили. А по депо разговор шел всякий, шепотком да со смешком.

Но была у него еще одна причина для перевода. Ему понадобилось свободное время, и непременно днем. На маневрах после ночного дежурства двое суток твердо твои. Без неожиданных и бессистемных вызовов, сам себе хозяин, а не дядя, который суетится, но «Правила» не соблюдает.

— Понял, — вздыхает он в рацию, слыша очередное распоряжение: «Подай еще чуток вперед, будем брать два четырехосных, отведем на элеватор, потом начнем вытягивать нечетный состав…»

Словно челнок, снует по путям старенький прямоугольный, как спичечный коробок, ТЭМ-2. Обтекаемость ему ни к чему, не для гонок предназначен. А все ж похож он на птицу в клетке, бьющуюся в жестко ограниченном пространстве. Отчетливое, свербящее сравнение это вызвал у Блохина поезд, прогремевший мимо, лихо посветивший красным на хвосте. Завидки берут.

Неожиданный шаг, бесспорно, несколько ронял авторитет Блохина. Вроде бы слабосилен стал и к поездной работе допуск потерял. Столько лет тяжеловесы водил, а тут — «два четырехосных», на воловьей скорости… Да ведь сам решил, и нечего теперь стонать.

Ничего, уговаривал он себя, зато в библиотеке спокойно посидишь, с инженерами встретишься, растолкуешь им очередную задумку и уж нигде не расшибешь нос о собственное невежество. В цехах чаще бываешь, по-ревизорски оценивая их оснащение. В дизель-агрегатном вчера поразился: слесарь, чертыхаясь, руками вставляет холодильные секции в моечную машину. Одну за другой, шесть штук. Сделать чалку, зацепил сразу все шесть, как гроздь бананов! А то автоматика — кнопку нажал, спина мокрая…

— Но камера вертикальная, не подступишься к ней с чалкой, — засомневался мастер, настороженно перехватывая пытливый взор Блохина.

— Так надо ее на бок положить!

— Нет для тебя безвыходных положений, — подозрительно ласково сказал мастер. — Дай тебе волю, ты б все переставил и переделал, мироздание усовершенствовал. — И засмеялся, уже не сдерживаясь. Представил Блохина в миг творения им земель и вод по улучшенному образцу.

Тот самолюбиво насупился:

— Будто ты сам ничего у себя не переладил.

— А чего здесь? — безмятежно откликнулся мастер. — Ну, цилиндровые втулки стали восстанавливать напылением. Вторую жизнь им даем, так? Со склада-то их по месяцу ждать приходится. Ну, шестерни начали гидравликой спрессовывать, а не кувалдой…

Теперь засмеялся Блохин:

— Сказал бы сразу, что мне здесь делать нечего!

Они хохотали, стоя посреди цеха. И не стала, прося дорогу, сигналить им карщица, а опасливо объехала их…

Я уже наизусть знаю его любимые истории. Про то, как Наполеон отверг проект первого парохода, отчего, может быть, проиграл морскую битву с Англией, а о первых поездах говорили, что на 30-километровой скорости пассажиры начнут задыхаться. Про известного всем Зингера, который вовсе не был изобретателем швейной машинки, просто придал ей классическую завершенность, но не мог сформулировать, чем же она отличается от других. Потом догадался указать, что применил иглу с ушком на другом кончике — и сразу получил патент.

Уход Блохина в маневровую колонну совпал с хлопотными днями комиссионного осмотра тепловозов и не привлек особого внимания. Деповские остряки всего два или три раза поздравили его с тем, что он избавился от сравнений с Казачком.

Месяц назад я окончил техникум. Дипломную работу, конечно же, отставлял до последнего момента. Причин тому находилось множество, из-за них я на последнем курсе едва вытягивал на стипендию. Кто помнит себя восемнадцатилетним, тот поймет. Но вот уже тянуть дальше стало невозможно. Собравшись с духом, я заперся с чертежной доской и банкой растворимого кофе в красном уголке общежития. Словно в подполье, спасаясь от надвигающегося провала.

Лист миллиметровки испещрен косыми линиями графика. 19-й скорый придет на конечную станцию в 02 часа 09 минут. Через полтора часа отсюда отправляется 20-й, ходу ему 7.15… Поскорее отвязаться бы от них! Сплошная проформа ведь, и без того все знаем прекрасно (особенно то, как опаздывают поезда). Газогенераторное отделение на плане спроектированного депо я не вынес, как полагалось, за пределы главного здания. Но исправлять ошибку некогда. К счастью, на защите на это никто не обратил внимания.

Сквозь деревья, как на проявляемом фотоотпечатке, проступали контуры улицы в бледной синеве. Вместе с промокшим Антоном в комнату ворвалась утренняя свежесть.

— Ты всю ночь здесь?

— Твоему труду, между прочим, тоже через неделю срок.

— Успеется. Мы с Нелькой в саду были… Как ты думаешь, что такое любовь?

Эпохальное событие: Антон задумчив! Спросил бы он о чем-нибудь полегче. Я вообще ничего не знаю, не помню, забыл. И лезть ко мне с такими проблемами не следует.

Мы дружили втроем и в том саду гуляли вместе, наперебой выводя Нельку на дощатый барабан дискотеки. Мне казалось, она смотрела на меня заинтересованнее. Антон больше похвалялся силой и неустрашимостью, поигрывая клешневатыми лапищами. А потом он стал оттеснять меня, с присущей ему деликатностью, не скрывая торжества. Я не согласился, но вскоре она неожиданно непоправимо легко сказала:

— Ты хороший, но… Не сердись, прости меня.

И думать уже стало не о чем.

— Если она мне изменит, я ее мотоциклом задавлю, — пообещал Антон однажды как бы между прочим. Очень характерная для него шуточка.

Удивительная эта Нелька. В одно время с нами получит диплом с отличием в педучилище. Ученики будут звать ее Нелли Никифоровной. Рассказывает, как недавно урок проводила. Понравилась ребятишкам, они окружили ее: «А вы еще придете к нам?..» Она кого угодно околдует, голову закружит. А ведь с первого взгляда ничего особенного. Тихая, рыженькая. Сидит себе спокойно, а ты вдруг чувствуешь себя обязанным совершить что-то великое, перевернуть мир.

— Она меня спрашивает, когда уезжаю. Я, мол, с тобой. — Антон опустил голову, шумно отхлебнул кофе. — Дура, пугаю ее: там, кроме елок, ничего не увидишь, медведи по улицам ходят и рычат на прохожих. Не нужна ты мне, говорю… Не придет больше — так, значит, все правильно.

Он получил назначение на Забайкальскую дорогу и уже отправил туда багажом мотоцикл. Я попросился на свою, поближе к дому, хотя раньше подразумевалось без обсуждения, что мы едем вместе.

Четыре года постигали тепловозные науки, пора за дело. Серебряные крылышки на форменные пиджаки мы себе уже нацепили, хорошенько надраив их специальной пастой. Уже смазывают колеса составам, которые провезут нас под огромной дугой, вроде триумфальной арки, — ее образует над путями дым из деповской котельной.

И грянул отъезд. Душно пахло теплой нефтью от шпал. Вереницу тележек с почтовыми посылками тащил по перрону колесный тракторишко, что представляло пародию на поезд. Напоследок Антон хлопнул меня по плечу так, что на нас стали оглядываться.

Шагая осторожно, как по неокрепшему льду, к нам шла Нелька. Я спохватился, что не набрали лимонада в дорогу, и двинулся в буфет.

Они взялись за руки. Губы ее шевелились. Мне показалось, что она шепнула:

— Любишь? Очень, ведь правда? Очень-преочень?

Она и мне улыбнулась, по-хозяйски подхватив сетку с бутылками.

— Ты нам пиши!

Я отмолчался. Заканчивался день, над городом полыхал по-летнему пыльный закат. А что душа горит — этого никому видеть не нужно.

Что писали Некрасов и Пушкин про те места, про глубину сибирских руд? Если бы Нелька не была способна ринуться в глухую даль, я бы не тянулся к ней. Хотя верных декабристских жен везли в розвальнях или они шли пешком, проделать их путь в купе гораздо легче.

В поезд Антон, разумеется, молодецки вскочил на ходу.

Меня никто не провожал, да и уезжал я не в столь уж далекие края. Прежде чем кануть в хаос и безвременье сна, долго, бесцельно всматривался в черный провал окна. Куда я? Почему несет меня именно в эту, а не другую сторону, что означает мельтешенье огней во тьме? Что есть судьба? Что сбудется?

После дублерских испытаний меня определили напарником к Блохину.

Тепловоз неторопливо пересчитал стыки и замер у контрольного поста. Точно человек присел по обычаю перед дальней дорогой. И в самом деле — есть в этой машине что-то живое, одухотворенное.

Пока Блохин делает отметку в маршрутном листе, протираю ходовую часть.

— Заповедь свою усвоил? Машина любит чистоту и ласку, — сказал машинист. И я тру, пока не дают отправку.

Качнуло и проскрежетало на выходных стрелках. Изгибаясь, поезд выбрался на простор перегона и прибавил ход. Куцый луч прожектора упирается в темноту, рассекает ее кинжально, помогая прорываться сквозь ее антрацитовую густоту. Наискосок сползают по лобовому стеклу дождевые капли. Немного воображения — и вокруг уже не земная твердь, а морская зыбь, и мы держим курс не на Тургутуй, а в неведомое…

Вот и рассвет наступил. Рассеялись рваные облака. Издалека видно, на разъезде впереди взлетает сизый дымок от запускаемого дизеля. Это встречный пригородный, забавный коротышка из четырех вагонов. Он ждет, когда его пропустят с бокового ответвления магистрали на ее главный ход.

Первая моя поездка… Вызубрены ПТЭ и другие руководящие инструкции. Устройство механической части, электрическую схему тепловоза — ночью разбуди, рассужу без запинки, еще не протерев глаза. При каких обстоятельствах в дневное время применяются ночные сигналы, как отправить поезд или ввести его на станцию при погасшем светофоре, и многое иное, что может не понадобиться никогда, а может — в любой момент сегодня или завтра.

Всякий груз потом достанется: полувагонник и налив, сплотки холодных паровозов, и путеизмеритель, и снегоочиститель, а то такой разношерстный составчик, что Блохин присвистнет: «Бронепоезд батьки Махно!..» На этот раз за нами сельскохозяйственная техника. Еду самостоятельно помощником, «помогалой», оглядываю все двести с лишним осей не просто со вниманием, а прямо-таки с возвышенной любовью:

— Идем нормально!

Хочется сказать: идем замечательно, превосходно! Однако по регламенту положено докладывать проще, без лирических отступлений. И когда в знак приветствия машешь встречному, это называется: «сигнализировать резким поднятием руки», показывая, что не заснул; и дома мы не просто отдыхаем, а «готовим себя к поездке». Все нормально, транспорт есть транспорт, знал, куда шел. У него свои законы, четкие и целесообразные, выверенные мудростью многолетнего опыта. Неугомонно его движение, и народ на нем любопытный.

— Чего ты растанцевался? — хмурится Блохин. Он почему-то считает, что я отношусь к технике с раболепным умилением, готов на колени перед ней вставать. Реального повода к тому я не давал, похоже, такая позиция удобна ему — чтобы легче было высказывать сокровенные мысли.

— Думаешь, она для умных создается? Она сама должна быть умная, чтобы любой смертный управился. Почему ты бегаешь масло мерить, ноги бьешь и время тратишь с письмом? Поставлю датчик, тумблером щелкну, все сам увижу. Элементарно.

Он такой, сует нос в любую дырку, всегда там, где его не просят. А дома у него мебель держится на честном слове и на одном гвозде. Там Казачка нет, гнаться не за кем.

В чудотворцы он записался смолоду. Полжизни потратил, отпуска убивая на одно безнадежное с виду дело. Усовершенствовал воздухораспределитель тормоза Матросова! Правда, поздновато: распределителям этим успели отставку дать, устарели они. Четыре года только с макетами возился, может, потому, что в соавторы никого не взял. Но главное — доказал, что улучшение технических святынь достижимо. Нет ничего на свете, что не поддалось бы рационализации!

— А у тебя голова для чего, шапку носить? — въедливо спрашивает меня, едва мы проездили неделю. — Зачем ты на эту работу пришел? Чтоб сел — поехал, приехал — слез?

Я действительно поначалу, присматриваясь к обстановке, не хотел ничем выделяться. Дорога-то железная, а закон трамвайный: высунешься — получишь травму. Ответил ему в том духе, что, мол, интересно на главном ходу, человеком себя чувствуешь. И отцовский «династический» пример сказался, я чугунке не чужой.

Блохин хмыкнул:

— Главный, он, конечно, по праву так называется. А если изнутри посмотреть? Смекайте, граждане, главный ход жизни в виду имею.

Продолжать беседу некогда, я ухожу во вторую секцию, скользя по замазученной рифленке. Что тут еще ответить? Разве расскажешь о том, что значат для тебя привычные с детства тепловозные гудки, отчетливее слышные ночью, когда подолгу не гаснет смешанный с гуденьем звон пролетевшего скорого, а в отдалении рождается и нарастает новый. Колеса целуются со стыками так, словно огромный молот бьет по рельсам. Куется нечто неоглядное, нужное всем, и душа тянется встать вровень тому…

Если бы Блохин не пытался влиять на меня так откровенно, я бы скорее прислушался к нему. Тоже подался бы в изобретатели. Для начала предложил бы сваливать лес автогеном — при условии, что ученые додумаются обезопасить огонь. Или сконструировал безбензиновый автомобиль-ромбобиль. Каждую неделю брал бы по пачке бланков для заявок, и столь же регулярно мне бы возвращали их.

— Это, молодой человек, было известно еще в 1907 году.

Рельсы неуклонно придерживаются берега реки, стороной обходя курчавые сопки. Вода выбрала оптимальный, отшлифованный веками вариант трассы, ее не перемудрить.

Нашим рейсам до океанских далековато, верст полтораста каждое тяговое плечо. Затверженный маршрут обрывает сны стуком вызывальщицы в окно: собирайся! А ты, как пионер, всегда готов. Минута — и за порог. Жаль, что не удается купить приличную кожаную «шарманку». Она не только удобнее сумки, она — отличительный знак профессии.

— Прогулял небось до петухов? — взыскательно вопрошает Блохин. — Нельзя. Пусть подружка учитывает нашу специфику. Ты не шалтай-болтай, а советский железнодорожник.

В том, что касается работы, он строг, слова находит значительные, даже официальные. А подружка… Старое не забылось, новое не пришло.

Стучат колеса, дребезжит лист обшивки, посвистывает воздуходувка. Эти звуки и даже гул дизеля скоро становятся привычными и как бы неслышимыми, вроде тиканья часов. Лишь сбой в их потоке, перемена ритма настораживают. Нет, все в порядке, это начинается Каргасокский перевал.

На него ведет исключительно извилистая колея. Поезд, будто поднимаясь по винтовой лестнице, оказывается порой сразу в трех кривулинах. Вот-вот завяжется в узел. Тут тебе угон, и боковой износ, и выкрашивание рельсов, если смотреть с путейской точки зрения. На обвальных участках постоянно срезают и укрепляют скалу — с нее валятся камни после каждого дождя. С Каргасока поезда спускаются, намертво зажав тормоза, сыплющие искрами из-под колес и потому похожие на огнедышащих драконов. Красивое зрелище!

Мне все это хорошо и доподлинно известно. Этот околоток не зря называют самым трудным на всей дороге. Забот не по горло — по самые уши. Уму непостижимо, как на нем добиваются нулевой оценки состояния пути (она не как в школе, а тем лучше, чем ниже). Двенадцать лет назад отец принял этот перегон с двумя сотнями баллов. Теперь-то все выверено, в аккурате и в ажуре. У пассажиров чай из стаканов не расплещется, катишь как по бархату…

Путейцы толпились у моста через безымянный ручей. Сильна и коварна струя, неутомимо рвущаяся из нутра земли. Наледи недавно вытолкнули и свалили, порвав провода, несколько столбов связи. Когда перемерзает сток по отводному лотку, начинается аврал: не дай бог зальет, размоет путь, такую кашу не сразу расхлебаешь. Сколько уж раз поднимали отца ночью, и он уходил, шурша брезентовым плащом.

Сегодня его бригада устраивает новую нагорную канаву, на случай ливней. Сам он стоял на обочине, пережидая наш поезд, и не оглянулся. Не подсказало ему сердце, кто грохочет в его владениях. Когда я проводил его взглядом, пока желтые жилеты путейцев не загородила очередная скала, Блохин закряхтел:

— Не отвлекайся, едрены палки, ты на посту.

Он непрерывно давил на педаль, не жалея песку для лучшего сцепления колес с рельсами. Надсадно, готовый задохнуться, ревел дизель… Кажется, проехали.

Хорошая жизнь — скорость за восемьдесят! Распугали ворон со столбов, они суматошно кидаются вслед, но не могут угнаться за нами. Летим быстрее, чем крылатые. Заяц, еще по-зимнему белый, рванул в кусты, сгинув, растворившись в них.

Этак, пожалуй, и пробег, и тонна-километры, и в топливе экономия наберутся. Диспетчеры могут работать, когда захотят! Иной раз они хуже всякого врага, из-за них больше стоишь, чем двигаешься. Может, сегодня дадут «зеленую улицу» до Тургутуя?

Но вдруг — сглазил, право, сглазил! — замигал желтый.

Прием на боковой путь с остановкой, хотя участок впереди свободен. По прямому пути открыли зеленый. И — слитая масса грома и стали идет на обгон, только пыль веревочкой завивается…

— Опять Казачку подфартило. Еще срочнее нашего, порожняк под руду, — вздыхает Блохин, сводя брови в узел.

Чтоб ему, этому Казачку!.. Он подхватывает тяжеловесы чаще других и все проводит минута в минуту, с лихой небрежностью. Берут его в обратный рейс с ходу — он умудряется в режим времени укладываться. Ты загорай, а он ту-ту! Везучий, ничего не скажешь. Заядлый анекдотчик, но не только юмором одарен. На технических занятиях шпарит как по писаному, вызванный после того, как двое-трое механиков почесали затылки и развели руками, поставленные в тупик изощренными вопросами инструктора.

У него наставник был хороший, Макаров, «профессор тяговых наук», как его почтительно называли. Дело знал, машину содержал как игрушечку. «Да у тебя паровоз особый, экономный, и вообще», — говорили ему. Он демонстративно пересел на другой, похуже. И опять отличается, торжествует: «От человека зависит!» И щелкает крышечкой именных часов, полученных от министра, как бы ставя точку.

Однажды застал Казачка страшный ливень в пути. Отводы захлебнулись, вода пошла поверх рельсов. Он успел сбавить ход. А тут со склона сопки оборвался, пополз пласт камней и песка. Стукнуло только в тележку первого вагона, без большого вреда, а на скорости наверняка б перевернулся… Единственное, считай, опоздание допустил против графика, да и то похвалили за бдительность, за реакцию, уберегшую от беды. Или у чужого поезда заметит дымящую буксу, там раскаленная шейка оси уже на грани отвала, — опять благодарность. Точно под парусом несется с попутным ветерком.

Блохин, я вижу, вдвое больше сил кладет, старается, собственные карты вождения составил, рассчитанные по метрам и секундам и с учетом погоды, примерно по сорока параметрам. Все на заметку взял, как заправский бухгалтер. Но результаты у него вечно чуть-чуть пониже, хоть разорвись. Вот снова диспетчер ножку подставил.

Держат нас бессовестно долго. Пользуясь передышкой, отбежал бы по-жеребячьи в сопки, где пробиваются зеленые ростки, которым скоро быть цветами, окунулся бы в картавый гомон грачиных березняков. Настроение такое — все б обнял, всему рад.

— Заповедь не забыл? — в сердцах говорит Блохин. Учит почище вытирать между клапанными коробками, жалюзи включать вовремя, ни на градус не перегревая воду и масло, муфту обязательно проверять на каждом перегоне, причем ночью выходить для осмотра только с лампой-переноской.

Я не нуждаюсь в ликбезе, сам ученый, а он распаляется, остановиться не может. Встал Казачок поперек его трудовой биографии, дрожит в нем струна задетого самолюбия, издавая скрежещущий звук. И я снова беру лохмотья «концов». К ходовой части не придерется самый дотошный сменщик, но я тру и тру тепловоз, словно это полированный сервант, вот-вот начну отражаться в нем.

Работа наша считается интеллигентной, многие думают, что мы сидим себе в костюмах и при галстуках (почти что в белых перчатках), на сигналы посматриваем и кнопками пощелкиваем. А с нас по семь потов сходит крупными каплями. Мою спецовку отстирать ни одна прачечная не возьмется. Да и Блохин бывает хорош, «понянчив» объемистую масленку.

Мы интеллигентно клюем носом, свирепо умываемся, нарочно широко плеща на себя из медного чайника, чтобы отогнать предательскую дремоту. Диспетчеру, видно, платят с обработанного времени, остальное ему до лампочки.

Загорелся зеленый, охотно фыркнул дизель, тронулись пристывшие к рельсам платформы. Рейс продолжается, еще не все потеряно.

Бате попалась на глаза газета, где воспевалась польза бега для здоровья. Повертел ее и бросил.

— Меня агитировать не надо! Я тот бег по производственной неизбежности ежеденно употребляю!

Ходок он отменный, профессия такая. Участок свой тысячу раз вымерил шагами, прощупывая каждый стык и крепежные детали. Потому, наверно, и выглядит моложе своих пятидесяти. С одного удара по самую головку вгоняет костыль в шпалу. Постоянно на свежем воздухе, это не соляркой дышать.

Он мечтал стать летчиком, но был единственным мужиком в семье — у меня шесть тетушек, — и вышло ему остаться при доме. Помню, как младшей тетушке купили пальто с пушистым воротником. Уцененное: мыши у него под рукавом дыру прогрызли. А она была счастлива и не обращала внимания на то, что оно мышами недоеденное.

Мальчишкой я бывал у отца на Каргасоке. Однажды зимой, оставив меня дневалить в тепляке, все ушли на подбивку шпал. Из лесу вдруг показался сохатый, замер, посмотрел на меня пристально, качая коронованной рогами головой, как бы спрашивая, кто я такой и кто здесь хозяин. Метнулось — и потерялось между сопками эхо от выстрельного треска в березах. Это лопался лед вокруг кипящих даже на морозе ключей. Сохатого как ветром сдуло.

Шалишь, залетный, вот они, хозяева настоящие, идут в своих ватных скафандрах. Снова обеспечили поездам желанные нули. Швыряют шапки на лавку, басисто возмущаются тем, что технический прогресс не одарил их никакими инструментами, кроме ломометра и кувалдометра. И тянутся задубелыми руками за жестяными кружками, отогреваясь кипятком.

Клятое место этот околоток. Двенадцать лет назад на восьмом километре произошло крушение. Вагоны раскидало метров на полста по сторонам, безумная сила смяла, исковеркала металл: путейцы недоглядели за температурными напряжениями в рельсах. Дорожного мастера отдали под суд, а отца поставили взамен его. Позже почти на тех же самых пикетах ушло под откос еще больше половины состава: задремавшая локомотивная бригада превысила скорость на уклоне, и в кривой с платформы выхлестнулся плохо закрепленный груз. С путейцев за это не спрашивали.

Смешно, как обрадовался отец моему возвращению с учебы. Гордился моим дипломом, так и сяк вертел его, почти нюхал. Надев белую рубашку и повязав галстук, самолично отнес мое направление в депо, ожидая расспросов и поздравлений. Потом успокоился. Нынешняя зима выдалась снежная, перевальные выемки заваливало доверху, и поезда стояли, ожидая расчистки. Весна пришла с избыточной водой, но удалось обойтись без происшествий. Для того пришлось, разумеется, побегать.

С Блохиным отец знаком и, в общем, одобряет его кудреватый норов. Тот копался в шпалоподбивочной машинке, наглядевшись, как маются с ней путейцы, но, похоже, ничего у него не получилось. По-прежнему колотятся шэпээмки, припадочно стуча стальными лапами о щебень. А при рихтовке колеи рельсы подвигают вручную, дружно сгибаясь над ними. За год такой работы нужно автоматически давать по ордену. Я пробовал забивать костыль. Лупил, лупил, раз пять промахнулся, вышло криво-косо. Отец костыль выдрал, ахнул молотком — шляпка влипла в шпалу…

На летний сезон дали большой план по выборке «тещиного языка» — угловатой скалы, которая козырьком нависает над колеей. Приедут механизаторы. Работы они ведут давно, если посчитать закрытые по ней наряды, «язык» уже должен был отодвинуться от пути на расстояние пушечного выстрела. А он все ни с места.

— Кто б этими хитрованами занялся, а? — недоуменно печалится отец, будто ему собственных забот не хватает.

Иногда он вроде бы оправдывается передо мной за свою простецкую судьбу, хотя впрямую разговор об этом не заводит. Летал бы не хуже других. Но что-то же держит его на Каргасоке, обихоженном, как собственный огород! Может быть, перевал дает ему ощущение не доставшейся ему высоты?

За спинкой сиденья у Блохина торчал рулон бумаги. Прямо в кабине он, что ли, черчением занимается? Нет, оказывается, удалось ватман раздобыть. Он придумал, как сбавлять обороты двигателя на холостом ходу, удовлетворяя машину минимальными порциями горючего во время ее бесполезного кручения.

Свободное время пошло ему на пользу. Хотя свободное — это если в прямом смысле брать. Он ведь как тот алкоголик: «Эх, взять бы мне да бросить пить, я б столько водки смог купить!..» Наконец-то — давно собирался — повнимательнее рассмотрел рычажный привод тормозов. И, естественно, остался недоволен им. Колодки должны изнашиваться ровнее и служить дольше. А то полторы смены — и стой, заменяй, до дыр истончились с одного конца. Конструктивные изменения в локомотивы вносятся лишь с благословения самых высоких инстанций. Так, значит, придется добраться до министерства. Гореть синим пламенем еще одному его отпуску.

Мне, казалось, все равно, с кем ездить. Но весенняя оглушенность проходила. А жилось как-то механически — вызов, рейс, отдых, опять рейс… Ты никого не трогаешь, тебя никто не трогает. Вроде бы так и надо: с командирами не спорь, за регламент не высовывайся. В заводную куклу не долго превратиться.

Час назад я — не знаю, что мне стукнуло в голову, — побывал в деповском БРИЗе, с горделивым смущением поделился идеями. На дороге появились и все чаще встречаются восьмиосные цистерны. На них поставлено по два воздухораспределителя, а так ли уж невозможно обойтись одним?.. А на местном механическом заводе грузят свою продукцию — речные катера — по восемь штук в полувагоне. Можно по двенадцать, причем на платформах, они не такие дефицитные. Поставить елочкой, и станешь воздуха меньше возить!

Не нужно быть Эдисоном, чтобы додуматься до этого. Но говорил я, неожиданно для самого себя, возвышенным голосом, будто бы читал великую поэму. Сидевшая напротив меня полная женщина, грызя яблоко и морщась от его кислоты, пообещала зарегистрировать мои предложения, когда принесу готовый материал.

Такой вот получился творческий дебют.

Я пошел к Блохину.

Его кургузенькая «ТЭМка» сиротливо стояла в одном из станционных тупиков, ожидая составителя, ушедшего на подъездной путь. Он терзал своего помощника — слава богу, теперь уже не меня! Собирается обойтись без него, работать «в одно лицо».

— Не, не потянешь, — без размышлений заявил помощник, с достоинством приглаживая белобрысый чуб. — Мне слева тоже кое-что видно, и вообще.

У него есть свидетельство машиниста. Экзамен сдал, а за контроллер сесть не пожелал: заработок ненамного больше, зато ответственности — вдвое. Ему видно по вагонам, сколько метров осталось надвигать состав в кривых участках. За сигналами следит и за бесшабашным народом, что шныряет по путям, норовя угодить под колеса. Машинистов, понятно, в депо не хватает, помощников с правами управления куда как выгодно перевести за правое крыло. Только испокон веку по двое ездили, наверное, неспроста.

— Закавыку нашел! Поставлю слева обзорное зеркало, все сам увижу, — бурчит Блохин. — Как хорошая мадам, буду в него поглядывать.

— Помаду и духи припаси, — поддразнивает его помощник, делая губы сердечком, огорченно затихает.

А что, Блохин припасет все необходимое — и добьется двустороннего обзора. Пока тепловозам не устроили дистанционное управление, сгодится и это.

Воздухораспределителями цистерн он, оказывается, уже интересовался. Не достигается нужное быстродействие тормозов. Нет-нет, лучше и не браться — проверено, шансов нет. Схему размещения катеров одобрил и немедленно выделил мне драгоценный лист ватмана, кажется не очень дрогнувшей рукой.

Ну, а идея с распределителями — неужели она так и останется неспетой песней? Он хоть какую-то попытку сделал, а мне, выходит, сразу сдавайся?

Блохин оторопело посмотрел на меня, осуждающе крутанул головой. И вдруг протянул мне весь рулон ватмана:

— Бери, я себе еще достану.

Настойчиво заприглашал меня к себе в гости, его дочки заварят нам хорошего чайку. Но я отказался. Дочки у него скучные, по три платья в день меняют, а разговоры сплошь из «хи-хи-хи». Отец сам зовет их свистульками. Надо бы написать Антону: как он там? Не заедают свирепые забайкальские хищники?

Давно я не видел Блохина таким довольным. Он жмурится блаженно, точно его слепит блеск солнца в тысячах зеркал на станциях, отчего день становится светлее и праздничнее и даль видна без конца.

Будет виться стальная нить, накрепко сшивая непокорный простор. Сопки очень похожи на волны. Ветер ударит в борта, бессильный сломать назначенный курс. И перевалы будут прекрасны тем, что круты. Он только начал открываться передо мной, мир, в котором еще столько нужно сделать!

Казачка отставили, по его просьбе, от поездки. Он даже с планерки ушел, где начальник отделения дороги, редко бывающий у нас, докладывал про общесетевое совещание. Надвигаются перемены: придут более мощные, трехсекционные локомотивы, более длинными станут тяговые плечи. Обещают вернуться к старой системе закрепленной езды — обезличка при обслуживании тепловозов себя не оправдала, весь приписной парк довели до крайней запущенности.

— Перескажете потом, ребята, — извинился Казачок, нетерпеливо топчась у выхода. Еще вчера укатывал всех очередной серией анекдотов — он способен по часу травить их на любую, какую ни назови, тему, — а сегодня сам не свой. У его жены трудные роды.

Неужели удача, столь долго улыбавшаяся, посмеется над человеком?

— Я так и думал, везунчик, он и есть везунчик, — сказал Блохин, поздравляя Казачка с новорожденными сыновьями-двойняшками.