Путь к вершинам

ПУТЬ К ВЕРШИНАМ

Алик закрепил веревку на гранитном клыке, столкнул ее моток вниз. Она летит, змеисто раскручиваясь кольцо за кольцом и сбивая с камней пушистый снег.

— Не поворачивайся к скале спиной, — досадливо, как ребенку, говорит мне паренек, которого я успел приметить вчера на собрании альпсекции. — И никогда не стой под ней без каски, береги черепушку.

Я слушаюсь. Я новичок, а он уже имел значок, но не подтвердил его вовремя следующими восхождениями и начинает заново. Недаром он так подчеркнуто скучал на собрании. Вспоминал, томно полузакрыв глаза, как под вершиной Маншук Маметовой их группу застала гроза и молнии полчаса лупили в гребень совсем рядом, слепя и оглушая.

Здесь ему, с учетом его прошлого опыта, доверили показывать нам вязку специальных узлов. Булинь, брамшкотовый, схватывающий, стремя… У моего учителя это получается шикарно.

— Хорошо держит только красивый узел, — заключает он авторитетно. И пробует вязать с закрытыми глазами, но путается в концах — и делает вид, что именно так был задуман им урок…

Невнимания к его советам он не выносит. Ничего, пусть потешится. У меня есть одно неоспоримое преимущество перед ним и перед любым заслуженным мастером: у меня все еще впереди.

В секцию я пришел с опозданием, в октябре. На первом же скальном занятии попал на соревнования — участников не хватало, поэтому записали и меня. Напомнили о правиле опоры на три точки, помогли подогнать обвязку к груди, махнули флажком и включили секундомер. Руки-ноги были при мне и не подвели. Скалу животом не обтирал, а шел на отлете от нее, показал третий результат. Но дважды задел ограждения и, оштрафованный, занял четвертое место. Паренек, наоборот, по секундам был четвертым, однако прошел маршрут грамотно, чисто и стал третьим. Когда мы свернули снаряжение, он подошел ко мне.

— Федор.

И жиманул мою руку натренированно, жестко, словно она была эспандером.

Он потешно пыжился, надувал щеки, опекая меня. Я, хотя был заметно старше, прозвал его Отцом Феодором. Он великодушно, как истинный пастырь, смирился с этим, поскольку его могли окрестить и похуже.

На занятиях в классе мы, не сговариваясь заранее, сели вместе. Он мешал мне слушать инструктора болтовней о девчонках (среди новобранцев их почему-то большинство, хотя на эверестах их ряды значительно редеют). По его мнению, в альпинизм подаются самые некрасивые создания женского рода, которым уже не на что надеяться и нечего терять. И вполне убедил меня в своих высоких эстетических мерках, тем более что я тоже ни перед кем не собирался красоваться.

Настоящего друга судьбе не закажешь, нужно выбирать из тех, кто рядом. У меня с ним, не исключено, могла бы образоваться связка — то, чего мне всегда не хватало.

За окнами автобуса опять замелькали пирамидальные тополя. Прорываясь между их стрельчатыми кронами, солнце вспышками било в глаза.

Это пульсирующее солнце — одна из обычных примет утренней дороги экспрессом по Малому ущелью, до наших скал. Остановка возле них не предусмотрена, однако водители уже привыкли и безропотно делают ее, косясь на гордых безумцев.

Причудливые каменные столбы, дыбящиеся над перегородившими речку противоселевыми барражами, как бы оплетены паутиной. На них навешано двенадцать пар веревок, лучами расходящихся книзу. На маршрутах, промаркированных известкой, тесновато, иногда приходится останавливаться с поднятой к уступу ногой, чтобы не наступить на голову шустрой соседке. Девчонки обращаются ко мне на «вы», я для них уже старик, геронт, праотец. Действительно, выгляжу здесь Ломоносовым в семинарии. Алику ровесник, а начинаю с азов.

Народу собралось много, и обвязок не хватало, их подолгу ждали в очереди. Мы с Федором слазили по нескольку раз и, сняв калоши, разочарованно переключились на другое дело. Я долбил осыпь у основания тренировочного бастиона, он лопатой отгребал сыпавшийся мусор. Поколения альполюбов, которые прошли через этот естественный скалодром, выложили по низу его неплохую площадку. Нужно бы устроить еще и трибуны для зрителей, пусть отсюда доносятся восторженные рукоплескания. Вот где широкие возможности для самоотверженного труда безо всякой надежды на вознаграждение!

Но когда на маршрут вышли разрядники, мы сразу бросили шанцевый инструмент. Да, это класс! Ребята одолевают отвесную стенку, порхая, танцуя. Словно там установлена для них невидимая лестница. На гранитных лбах они чувствуют себя, как птицы в небе, в родной стихии. Временами это уже не столько лазание, сколько бег по вертикали.

Не все те салажата, кто сегодня впервые доверяется крюку, веревке, карабину, станут мастерами. Я, например, для себя этого не планирую. Но кто-то непременно станет, мы еще будем гордиться ими и вместе сделанными первыми шагами! А пока что почти для всех непреодолимым оказался выступ, за которым просматривается — при взгляде снизу, — отличная щель. И нужно пробовать еще, еще, обдирая коленки, добиваясь подлинного искусства.

Я тоже «играю на пианино», долго, сторожко похлопывая пальцами над собой в поисках зацепки, а стоящий на страховке Федор кричит мне:

— Ну чего ты там, гнездо решил свить? Не топчись, подбирай ноги!

Первое снеговое занятие договорились провести на базе в Туюксу. Горы уже успели поседеть. Дожди там обернулись снегом. И свечеобразную форму, и углубившийся цвет елей подчеркивали белые шлейфы между ними по лавинным желобам. Строгая, мрачновато сияющая графика предзимья.

Отеческие наставления Федора помогли мне быстро найти дом с башенкой у поворота трамвайной линии, а в нем вход в подвал, где у секции оборудован бункер. Глаза разбежались, когда вошел: чего только не хранится тут за двумя стальными дверями, за семью замками! Целую экспедицию снарядить можно. Прежде всего внимание привлекли карты — Памир, Тянь-Шань, Кавказ…

— Лучшее пособие для тех, кто решил заблудиться, — отозвался о них Федор. Светокопии примитивных оригиналов и впрямь были тусклы, неряшливы. Толку от них, безусловно, ноль целых ноль десятых, пока не обтопаешь собственными ногами каждый ориентир. Стоверстные хребты с чередой возвышенностей обозначены одной жирной линией… Годится только для интерьера.

Зато выпросил у инструктора томик альманаха «Побежденные вершины», начав собирать литературу об альпинизме. Сухие отчеты о походах читаются, как увлекательные сказания. Среди всего на первое место у меня поставлены «Казаки» Толстого. Есть там несколько абзацев, удивительно точно передающих впечатление от гор: как едущий на службу Оленин внезапно почувствовал их, и что бы ни видел он теперь, его мысли сопровождает неотступный праздничный рефрен: «а горы…»

— Он старше меня! — почти восхищенно воскликнул Федор, отыскав на ледорубе дату его выпуска номерной судоверфью.

Штормовые штаны ему достались приличные, он-то не впервые копался в здешних сокровищах и знал, где что лежит. А я свои потом штопал около часу. С ботинками проблема. Мне дали их три штуки. С наихудшего я поснимал трикони-боковушки и, хотя они были донельзя стерты, набил их на остальные два, сравнительно целые, но с лысыми подошвами. Трикони держат на камнях надежнее, чем резиновый протектор.

Безупречного инвентаря я не ждал, и все-таки… С веком наравне мы только в том, что баллы на соревнованиях подсчитываем электронным калькулятором!

К месту сбора мы выбирались в субботу, глубокой ранью, опережая грибников. Федор с таким видом указал мне на тропу, срезающую изгиб дороги, словно предлагал сделать открытие. А я сюда частенько ходил по грузди. Однако не стал расстраивать его всезнанием: когда его недостаточно почитают, он глухо замыкается в себе.

Нашему городу, конечно, довезло. Отроги Алатау подступают прямо к нему, властно полуобнимая его. Он и сам по себе неплох. Но отними у него горы — станет заурядным населенным пунктом. А отними город у гор — они не заметят потери.

Между тем редко кто из местных жителей с уверенностью назовет вершины, видные отовсюду, — манящие, прямо-таки дразнящие красотой и доступностью. Ни трехглавый пик Абая, ни пятитысячник Талгар, спорящий с Монбланом, ни правильную пирамиду Большого пика. В здешних горах можно ходить весь день и никого не встретить. Но каждая мало-мальски пригодная для стоянки площадка замусорена капитально. Значит, сюда все же довольно часто ступает нога человека.

— А в пустыне ты бывал? — спросил Федор, небрежно приветствуя мои рассуждения и завладевая инициативой разговора.

Нет, я с трудом понимаю любителей хождения по ним. Барханы и саксаул — это чудесно. Но удовольствоваться в конце адского дневного перехода колодцем с гадкой, зловонной водой, единственным на всю округу… Прозрачная горная струя, по-моему, нисколько не хуже.

А кого мы оба не понимаем в принципе, так это автомобилистов. Странный они народ. Ну, поезжай туда, куда пешком не скоро доберешься, доказывай на здоровье, что ты нам, шатунам бесколесным, не чета. Нет же, остановится на ближайшей загородной точке, сторожит свою колымагу, и такое неповторимое наслаждение от общения с природой написано на лице… Дорожной пылью написано, да еще с масляными кляксами.

Федор за свои семнадцать успел перепробовать несколько видов спорта. Охладел к фигурному катанию, на которое его водили в раннем возрасте, успешно забросил хоккей и бальные танцы. Хочет освоить каратэ, дельтаплан и сплав на плотах по какой-нибудь Нижней Тунгуске, желательно все сразу. На Тунгуску он агитировал и меня, но я не соглашаюсь на это слишком мокрое дело.

Я давно сделал выбор. Вдоль и поперек облазил предгорные прилавки, добирался до арчевников, до эдельвейсов, до крупитчатого летнего снега. Спугивал уларов — горных индеек, голоса которых похожи на щенячье повизгивание, особенно когда матка уводит тебя от цыплят. Дважды побывал на пике Кумбель (увы, некатегорийном), совершил с четырехлетним сыном переход из Проходного ущелья в Озерное, через перевал Джусалы-Кезень. Штормовка приобрела бывалый вид, в транзисторе прожег у костра дыру — кулак влезет. Попадал в июле в метель, нанес на самодельную карту, постоянно исправляя ее с учетом сделанных личных наблюдений, десятки ручьев с водопадами, несколько ледников и горячих источников.

А однажды отчетливо понял, что хожу вполсилы и, значит, вполрадости. Как пенсионер по терренкуру. В одиноких и в семейных вояжах есть свои прелести. Но когда захочешь двинуться подальше и повыше… Остановишься там, где другие знают удобный проход, обход или особый способ, и потерпишь поражение в двух шагах от победы.

Федор всласть поиздевался над моими впечатлениями от организованного альпинизма. Да я и сам понял, что приобщение к нему способно охладить многие горячие головы. Умозрительные романтические представления получают основательную встряску.

— Это как начальство посмотрит, — без тени смущения ответил инструктор Алик на нетерпеливый вопрос, куда и когда мы отправимся к заоблачной синеве.

Теперь без согласования с ним я не имею прав высовываться без сопровождающих дальше Чимбулака. Потому что за меня отвечают. Альпинизм четко рифмуется с бюрократизмом. Каждый поход обставляется множеством условий, восемьдесят процентов сил уходит на преодоление организационных трудностей. С этим можно смириться лишь потому, что нам обещана Гора. Пик Амангельды или Молодежная…

— У нас царит закон джунглей, — просветил меня Федор. — Выживает сильнейший. Тот, кто все сделает для себя сам. У нас никого не выгоняют, сам пришел, сам уйдешь.

«Уйдешь — или останешься», — надо было бы добавить к этому.

Он учит, что авторитет легче всего заслужить за столом. Про того, кто не жалуется на аппетит, а жалуется на поваров, говорят: «Этот у нас приживется». А если отказываешься от обеда — «такие нам тоже нужны!»

Из Туюксу, прямо от лагеря, можно стартовать на несколько горных гигантов. База пестрит домиками, построенными кто во что был горазд. Есть хижины в элегантном альпийском стиле, отделанные тщательно и замысловато. Рядом языческие рожи вырезаны на высоких пеньках, висит ржавая «кошка», похожая на волчью челюсть.

А вот поставлен у тропы дряхлый вагончик без колес. Дверь его распахнулась, держась на единственной петле. Из грязного, на три метра пахнувшего душнотой нутра высунулись заспанные физиономии. Донеслась перебранка, кому готовить чай, — в полдесятого утра?!

Федор чуть не подавился со смеху, глянув на меня. Начал стращать долгими ночевками на нарах, застеленных старыми борцовскими матами, в чаду бензиновой печки, с которой маются дежурные, — она то не разгорается, густо коптит, а то грозит взорваться, в чаю плавают радужные пятна.

И это тоже называется альпинизм? Он — не только сияющие вершины и торжество штурмов, но и ленивая одурь приютов? И будь здесь белые простыни, прочие атрибуты презренной культуры, все потеряло бы интерес?.. Горы всему предъявляют строгий счет. Они настолько прекрасны, что житейские несовершенства на фоне их слишком бросаются в глаза.

В нашем домике было пусто. В пятницу сюда поднимались две девочки, но уже ушли, никого не дождавшись. Так бы и пропал день, если бы Федор не предложил ради убиения времени прошвырнуться на Мохнатку. Мы отправились на нее, едва высушив свитера у огонька соседей-политехников.

По склону сопки вверх вел след, отмеченный клочками серой шерсти на колючках барбариса. Стоило свернуть в сторону от него — и становилось ясно, что зверь был не дурак, выбрал наилучший путь. Только те кусты, под которыми он подползал, требовалось обойти.

У меня есть чутье на верный курс, оно уже выручало меня в довольно сложных ситуациях. Но всегда, определив маршрут, находишь на нем тропу, подтверждающую твой выбор. Тропы никогда не обманывают, нужно лишь знать, которой из них вручить себя…

За нами, не отставая, полз туман. Он был настолько плотен, что граница его очерчивалась абсолютно четко, сейчас — вон у той двустволой елки.

Он остановился, чуть-чуть не достигнув вершины. Все затопил белый океан, только и осталась в мире суша, что эта макушка сопки. И плыл, плыл крохотный островок, спасенный высотой.

А еще альпинизм, оказывается, — это тренировки (мой нынешний статус дает мне право быть первооткрывателем истин).

Они изнурительны — и необходимы потому, что сам себя обязательно щадишь и жалеешь, невольно бережешь от нагрузок, даже сознательно стремясь к ним. Уж больно ломит ноги после двадцати кругов по стадиону. Я честно делаю двадцать, хотя перед финишем заметно пошатываюсь, а Федор отваливает после девятнадцати и небрежно поторапливает отставших.

Алик соскучился по нам — отсутствовал, сдавая в институте «хвосты», — и зверствует. Точь-в-точь как сержант Малютин, который душу выматывал из нашего взвода, сам выкладываясь до изнеможения. Отжимания «на пальчиках», приседания «пистолетиком», бег вверх-вниз по лестнице, футбол по лужам на полуосвещенной площадке…

Нас уже не раз гнали со стадиона как дикую команду, даже из подтрибунных коридоров, где мы приспособились переодеваться, никому не мешая.

— Не спорьте, ничего не доказывайте, — утихомиривает Алик развозмущавшихся девчонок. — У нас тут нет никаких прав, мы аренду не платим. Но — ходили сюда, ходим и будем ходить. По-партизански!

— Надо было мне к армейцам податься, — досадует Федор. — Связался с этой хилой конторой. А у них такие шекльтончики!..

У нашего спортобщества история достаточно славная. На его счету есть памятные, дерзкие первовосхождения, но почти все они относятся к довоенному времени. То была пора начала массового альпинизма, с ее обилием непройденных дорог и неназванных пиков. Сейчас «белых пятен» практически не осталось и открытия могут сделать только новички. Для себя, потому что им (нам) все внове. Секция не приносит обществу медалей, успехами блистают москвичи и ленинградцы, словно им Тянь-Шань роднее, чем нам. Поэтому отношение к ней действительно плевое.

Но тренировок, это, извините, не касается. А Отец Феодор изобретательно сачкует на каждом упражнении, сокрушаясь, что утратил былую форму и уже не может подтянуться на одном пальце. И с горестным, недоумением рассматривает этот свой замечательный пальчик. На него зачарованно уставилась одна из девчонок, Тонечка, совсем не дурнушка, только наивная до невозможности. Но Алик без малейших признаков почтительности гонит Федора на двадцатый круг.

Темп очень высок. Я думал, что способен лететь пулей, стрелой, птицей в любую даль, а вот уже выдохся, подстреленно упал в пожухлую траву.

— Некоторые не понимают, что каратэ не вид спорта, а состояние духа, — неожиданно говорит Федя, плюхаясь рядом со мной.

Будь устойчив, как вбитый гвоздь, гибок, как леопард, поворачивай голову в сторону противника со скоростью обезьяны, подстерегай, как дракон, бей, как молния, — и исчезай, как дуновение ветра…

Напрасно я огорчил его тем, что читал где-то про эти заповеди каратэ. И про то, что надо в совершенстве владеть техникой мгновенного превращения движения в сокрушительную силу броска. Что прыжки и удары отрабатывают годами, пока ладонь не начнет заменять в некоторых случаях топор. Он сразу поднялся, мой друг, и скорбно потрусил по дорожке.

Эх, раз, еще раз… Чтобы однажды почувствовать вдруг, что можешь не только не отставать от молодняка, но и обставить кого-то на вираже. И, если понадобится в горных скитаниях, дойти «на зубах», но — дойти!

Мне снова стало сниться, что я летаю. Но не так, как в детстве. Тогда я обычно спрыгивал с крыши, тяжело сталкиваясь с землей. А теперь разбегаюсь и, поджав ноги, мчусь над дорогой. Это не падение, а чистый полет.

Дома на мое добровольное самоистязание давно махнули рукой. И правильно сделали. Хомо альпиникус — он такой. Ходит почти не четвереньках, имеет горб (в виде рюкзака) и отличается тягой к неразумным поступкам, стремясь туда, куда калачом не заманишь хомо сапиенса.

В логу Аюсай лежит камень с надписью «Здесь жестоко погиб хороший парень». Что значит «жестоко»? Если словил камень на голову или сорвался с обрыва, так это в порядке вещей. Будни отважных, издержки производства.

И со снегом шутки плохи. В Чертовом ущелье одиннадцать ребят попали под лавину, наобум подрезав безобидный с виду откос. Точнее, попали шестнадцать, но пятерых успели откопать живыми. Есть памятничек в Каргалинке, на голом склоне, явно лавиноопасном даже на мой малопросвещенный взгляд. Вылезти на него можно было, лишь спускаясь с горы, в полнейшем отупении от усталости, или же геройствуя и выпендриваясь.

Все это еще ничего не значит. Самый опасный спорт — хождение по городским перекресткам, там гораздо больше шансов пострадать. Но мне хочется овладеть элементарными навыками горной техники. Чтобы ни один путь не оказался последним, а всегда еще много оставалось их впереди. Научиться пользоваться ледорубом. Говорят же, что он годится для выполнения 125 операций, в том числе почесывания спины… Но вот как тросточку его никогда не держат, это пижонство не прощается. И ложку он заменить не способен.

Нам удалось наконец собраться в Туюксу.

Поземка с комариным зудением обтекает валуны у площадки альпинграда. Съезжаю на спине и, резко перевернувшись, по хлопку инструктора в ладоши всаживаю клюв ледоруба в склон. Мы отрабатываем приемы самозадержания при срыве на снегу. Вот после чего неизбежно требуют заплат штаны!

Панорама — впору вывесить предупреждающий знак: «Осторожно, здесь захватывает дух!» Жаль, времени маловато. Сначала барахтаемся в сугробах, потом бежим вниз мимо плотины в Мынжилках.

Алик нас понимает, тоже вздыхает:

— Спешишь вот так, пилишь по двенадцать часов подряд, не поднимая головы, и разглядишь пройденные красоты лишь на снимках в отчете…

Но вздыхает он единственно для вентиляции легких, не дает задерживаться тем, кто поверил ему и расчувствовался. Мокрые спины и без того леденит ветром.

Мне, с моим дикарским прошлым, трудно будет примириться с этим. Не остановиться, не посмотреть на зимнюю радугу? Всеми цветами, особенно при взгляде сквозь темные очки, переливаются облака от стоящего за ними низкого солнца.

Эту легенду я впервые услышал в Чимгане, на турбазе «Туркестан». У альпиниста пропала в горах подруга, он поныне ищет ее, бродит по ночам, поднимает пологи палаток и заглядывает девчонкам в лица.

В песне версия другая: он ищет того, кто предал, бросил его в беде, ищет отнюдь не для счастливых лобзаний. Федор поет заунывным голосом, драматически фальшивя, и только Тонечка пытается вторить ему.

Она делала зарядку в стороне от подруг гибкими танцующими движениями. Ее болоньевый комбинезон поблескивал, словно змеиная кожа.

Эта забавная курносая малышка недавно поразила меня проведенным ею лингвистическим изысканием. Она обнаружила поразительные созвучия в названиях мест, отстоящих одно от другого на полмира, возможно объяснимые родством языков и народов в правремена.

Вот гималайский ледопад Кумбу. Кумбу — Кумбель…

В Сагарматхе слышится славянское «се гороматка», то есть «это мать гор».

Тонечка захлебывается в чувствах, рассказывая об одних своих знакомых. Он разбился на сборах перед соревнованиями по скалолазанию. Ее похоронили через четыре месяца — она не перенесла разлуки.

Дружба, предательство, спасение… Горы возвращают этим понятиям первородный, порядком утраченный в обыденности смысл. Они — овеществленная гипербола. Их окаменевшее пламя зажигает души. Они достойны быть фоном сказки, в которой ты и режиссер, участник и зритель волшебного действа. Очень просто: надеваешь каску, забегаешь в сказку!

Скуден и скучен был бы мир без новичков, не расцвеченный свежим взглядом и первоощущениями. Вот бы сохранить навек такую особенность зрения!

Из нашего нынешнего словаря можно сложить увлекательную повесть. Из одних существительных. Поход, приключения, опасность. Ущелье, пропасть, бездна, пурга, лавина, камнепад — стихия! Тропа, перевал, стена, покорение, вершина, небо, звезды. Костер, гитара, песни…

В горах растет цветок смерти, кто его сорвет — умрет. Тоже легенда, и — полезная для экологии.

Нам с Федором есть от чего впасть в уныние. Группе назначено восхождение. Но я в нем не участвую. В последний момент обнаружилось, что медицинская справка у меня просрочена — всего на одни сутки! В списки меня не включили, выпячивание груди в подтверждение могучего здоровья ни к чему не привело. Никакому богатырю не справиться с инструкцией. Обидно, хоть на стенку лезь.

Мой «батюшка» тоже остался в стороне, но по другой причине. Он отказался сходить за водой к ручью, когда Тонечка попросила его об этом. Она так вилась вокруг него: ну Федечка, ну лапочка… А он рвался в правофланговые и не соглашался на подсобные роли. За этот выбрык Алик оставил его дежурным по базе.

— Всего-то «единичка», — напряженно-беспечными голосами говорили девчонки, выстраиваясь в цепочку перед отправлением наверх. И задирали головы к снегам…

Зачетные перевалы и вершину — ходили на Амангельды, — они одолели благополучно. С писком и трепыханием вспоминали, как врубались в лед, прыгали через сквозистые трещины. Во время одной из передышек пытались попить пепси-колы, а она замерзла и пришлось бутылочки разбивать, грызли и сосали пепси, как леденец.

На десерт к праздничному обеду было подано традиционное горное мороженое — майонез с солью. Моего друга тоже накормили этой несравненной гадостью. От остальной процедуры посвящения в альпинисты он предусмотрительно уклонился. А меня пощадили ввиду преклонных лет.

Обряд был впечатляющий, жестокий. На веранду домика каждого вынуждали залезать по веревке, пристегнув к ней карабином, чтобы не сбежал. Старшие товарищи стояли пообочь, торжественно пряча руки за спину. И, подкравшись сзади, от души лупцевали поднимавшихся. По пятой точке, связками репшнуров. На веранде новоиспеченных героев раскладывали на лопатки и пришлепывали на лоб печать зеленкой с вырезанным на картофелине словом «годен».

Кто думал, что это финиш, тот ошибся. Всех поставили на колени и зачитали присягу, после каждого пункта которой следовало троекратно орать: клянемся! Клянемся отныне целиком отдавать себя горам, обожать инструкторов, уступать дорогу только им, разрядникам и гужевому транспорту, делиться последней едой с идущим с тобой в связке (иначе он сам ее отберет)!

Оравшие недостаточно громко подвергались здоровой критике и взбадривались репшнурами и галошами. Причащение завершало добровольно-принудительное целование ледоруба в знак верности горному товариществу.

— Хлебнешь теперь с вами, — умудренно провидел Алик. — Новичок ничего не знает и всего боится, «значок» ничего не знает и ничего не боится…

Остальным претендентам начальство запланировало дать шанс в следующие выходные. Я приготовил новую справку, в точнейшем соответствии с правилами, и Федор благословил меня крестящим взмахом перста. Но метеослужба закрыла район из-за выпавшего накануне обильного снега…

— В гробу я видал эту снеговую обстановку! — разбушевался Федор, агитируя за поход во что бы то ни стало. Алик по-сержантски круто рыкнул, оборвал его.

Так что к Горе мы, вероятно, пробьемся только с третьей попытки. Если путь не преградит очередное «но».

Моим Эверестом остается Кумбель.

А завтра?..

На следующую тренировку Федор не пришел и вообще в секции больше не появился. Исчез, как дуновение ветра.

Горы пережили это без потрясения, по-прежнему упрямо и призывно разламывали горизонт их клинья, вбитые в небо.