Путь к вершинам

МАЛАЯ АРЕНА

Кризис наступает у Паничкина быстро, в конце второго — начале третьего круга. Тяжелеют, неохотно отрываются от дорожки ноги, сдавливает грудь. Но он терпеливо ждет. Знает, что вскоре им обязательно овладеет какое-то отупение, блаженное равнодушие к окружающей обстановке и к самому себе. Какая-то невесомость, похожая на космическую, сменяющая неизбежные при выходе на орбиту перегрузки.

Он будет механически заведенно вращаться вокруг поля, выталкивая себя навстречу ветерку, очистительно продувающему вечерний город. Потом начнет накапливаться усталость. Но пока что еще вполне и даже очень можно «достать» вон того долговязого юнца, который мелькает впереди, с демонстративной небрежностью засунув руки в карманы яркой ветровки, но со стариковской расчетливостью проходя повороты по экономичной внутренней кривой.

Дорожку в прошлом году покрыли «арманом», сквозят швы между его неровно уложенными прорезиненными листами. Понятно, не для чемпионов сделано. Чемпионы пользуются услугами главной арены, ухоженной до блеска, а здесь и так сойдет. Здесь ни трибун, ни раздевалок, ни душа, ни массажиста с психологом. И полагаться можно только на себя, на собственный характер.

Юнец оглянулся, прибавил, зачастил, высвободил руки. Самолюбивый, не желает сдаваться, думает, все ему нипочем. А расстояние между ними продолжает сокращаться…

Паничкин долго держался вплотную за нечаянным соперником, дыша ему в спину и, похоже, надоев тому до крайности. И удовлетворенно, отмщенно вернулся к прежнему размеренному ритму. А когда, выполнив пятикилометровую дневную норму, перешел на шаг, это стало знакомо ощущаться почти как неподвижность.

Вот бы сказать юнцу, что Паничкину под шестьдесят! Не поверит, не захочет поверить. А взять его на марафон — выдохнется, погнавшись за кем-нибудь из лидеров, видал Паничкин таких шустряков. Ноги у них длинные, дыхание короткое. Самолюбие — штука неплохая, но надо распорядиться им с толком. Иначе никакой атлетизм не поможет.

Бег, бег, бег… Как изменяет он жизнь, как великодушно позволяет наступить второй молодости!

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Случились у Паничкина крупные неприятности на работе. Из машинистов-инструкторов его поперли, можно сказать с треском. За необеспечение безопасности движения поездов. Проще, за то, что один из его подчиненных гавриков зевнул и врезался во вставший не перегоне состав. Для ликвидации последствий понадобилось вызывать восстановительный отряд. А непосредственно перед тем они вместе отмечали день рождения, Паничкину стукнуло полста…

На круглой дате все и переломилось. Если бы не начал бегать, то вообще ушел бы с транспорта, не вынеся позора. Или запил бы.

Дистанции он наращивал постепенно, по науке. Уматывался страшно. Недаром говорят: хочешь узнать, как будешь выглядеть через 20 лет, посмотри на себя в зеркало сразу после марафонского забега. Сам не понимал свой терпеливости и настойчивости, клял себя за нежданную блажь и все-таки держался, обреченно накручивал виток за витком. Аккуратно вел и ведет в тетради учет километража, ожидая, когда можно будет сказать, что проделал расстояние, равное окружности земли по экватору.

Двенадцатиминутный тест по Куперу у него намного выше отличного, постоянная физическая готовность к любым испытаниям. Закон природы таков, что если тебе за пятьдесят и ты, проснувшись, чувствуешь вдруг, что у тебя нигде не болит, — значит, ты умер. Но природа распорядилась мудро, позволяя опрокидывать ее же собственные установления!

Должно быть, внутренне он давно был готов к переменам. Это было, было в нем, жило и назревало подспудно. Чего под кожей нет, того к коже не пришьешь. Кто не в состоянии меняться, тот уже покойник, и похороны в этом случае бывают лишь простой формальностью. Он всегда, исконно был гигантом, по досадной ошибке заключенным в оболочку пигмея. Рост 170 по утрам и 168 по вечерам, вес 62 — все данные ниже средних… Паничкин чутко подмечает всяческие несоответствия. Недавно в автобусе стоял позади военного, по виду не менее чем полковника. Приподнявшись на цыпочки, глянул на его погоны — и утешенно рассмеялся почти вслух: прапорщик!

После того как разлетелись дети — стирывал он их пеленки, нянчился с чадами наравне с женой, — забот у него поубавилось. На образовавшемся досуге как-то особенно жестоко ощутилась собственная щуплость, хилость. И не болел, и здоров не был. Никогда не погордиться внушительными плечами, могучестью, богатырством, стороной обходить местную шпану, быть в самом себе» как в тюрьме… Надоело! Надеть другое лицо, поменять виноватую улыбочку на нечто более пристойное. И — вести бой, потому что нет другого выхода?

Горестная привычность к прежнему себе изживается трудновато. Он и сейчас на фотоснимках с марафонов вечно на втором плане, выглядывает из-за чьей-нибудь спины. Между тем его сегодняшнее существование отличается от вчерашнего как небо от земли. За сорок лет работы даже медалешки не удостоился. А тут, как в розовом сне, посыпались награда за наградой: кубки, дипломы, грамоты. В газетах про него пишут, не без художественных преувеличений. Себя, мол, преодолел, возраст ему нипочем, старость его дома не застанет. Двукратный олимпийский чемпион Борзов ему руку жал, космонавт Попович приз вручал!

А приличиях кроссовок он себе купить так и не удосужился. Пользуется кедами, вкладывая в них стелечки из поролона. Кроссовки молодежь для танцев расхватывает.

И до сих пор не разобрался, что же означает надпись «Наследнику Фидиппида» на памятной медали московского спорткомитета. Спросить сразу, когда вручали, постеснялся, да так и остался в недоумении. Мог иметься в виду легендарный древний грек, на последнем издыхании принесший из местечка Марафон в Афины весть о победе над персами. Но тот, согласно энциклопедии, носил имя Феденикс. Похоже, Фидиппид тоже родом из Эллады. Есть законное основание со вкусом порассуждать об эллинских заповедях и обычаях, подразумевая, что тебе они близки и понятны…

Но в общем он остался прежним. Не любит фантастику, после прочтения ее снова кажется себе маленьким, жалким и не хочет соглашаться с этим несправедливым ощущением. Как мальчик обожает цитаты, афоризмы и максимы. Пользуется такси только при крайней необходимости, а ради шику — никогда. Копейку бережет, но в компаниях не жмотится (фанатиком бега он не стал и не отказывает себе в простых житейских радостях). Пуще всего терпеть не может, когда через него передают мелочь на билеты в автобусе, и если недоля притиснет его к кассе, ужасно страдает, видя в обращенных к нему просьбах какое-то неуважение.

— Возрасту своему не приличишь, — поначалу осудила его жена, сбитая с толку пробудившейся в нем спортивностью. Она погрузнела давно, уж больно аппетит к старости в развитие пошел. Он отругивался беззаботно, влезая в тренировочный костюм и слыша вслед обычное бульканье:

— Все вы такие, вам лишь бы из дому!

Она еще и не такое шумнет, его верная Пенелопа. За ее языком не угнаться босиком. Если прихватит радикулит, дай ей поплевать на спину и растереть — лучше змеиного яда поможет.

Он успокоился вполне, услышав однажды обрывок ее разговора с соседкой. «Разве ж лучше, если б он в гастроном бегал?» Все понимает старая, а чего не поняла, с тем смирилась. Вишь, даже одобряет. Появилась у него собственная вера, пусть чудноватая, и слава богу. Его бог — бег. Поэтому — слава бегу!

Уже давно Паничкин не воспринимает бег с точки зрения пользы здоровью. Здоровье — это еще не все, хотя без него все — ничто. Есть в беге нечто свыше всяких польз. Он дает реальную иллюзию свободы. Спеленали, одомашнили мужиков, а теперь возмущаются, что они, представьте, вспоминают о коренном своем предначертании: быть сильными!

Настоящий мужчина должен испытывать и преодолевать трудности, иметь дубленую шкуру и каменные кулаки, говорить громко, ходить размашисто. Бегать должен как олень! Хорошо, если он обладает улыбкой ребенка, но сердце льва ему тоже не помешает.

К тому же бег — очень удобный вид спорта. Час, полтора — и ты снова в кругу домочадцев. За исключением выездов на соревнования, разумеется. Какой это праздник — соревнования! Гарк мегафонов, подбадривающие вопли зрителей на трассе, проглатываемый на ходу теплый кофе, обмен друзей стартовыми номерами на память…

Кстати, на здоровье бег влияет отрицательно. Он вызывает склероз. Занявшиеся им напрочь забывают о простудах.

Иногда Паничкину кажется, что он только начинает жить. Лет набежало столько, что впору начать отсчитывать их назад, но чувствуешь себя так, что хоть снова в комсомол вступай! Поймал свою потерянную молодость, как такси на глухой полночной улице, и умчался, сам еще не зная куда. Нет, рановато вычитать годы из жизни. Жаль только — чертовски много времени потребовалось для того, чтобы стать наконец молодым.

Он не способен всецело войти в звонкий образ двадцатилетних. Спортом в этом возрасте не занимался, не до того было. Не любил смотреть на стариков, старательно делающих по утрам зарядку в сквере. Уж слишком бросалась в глаза их немощь, они вызывали сострадание. Когда их попытки оспаривать неизбежность выставляются напоказ, это доходит до неприличия. И лишь теперь, став их ровесником, начал понимать их трезвое сумасбродство, искренний самообман, веселое отчаяние. Особенно — превзошедших привычные мерки, показывающих спину тем, кому до седин далеко.

В достославные паровозные времена Паничкин тоже, скрутив себя в кулак, с горячностью опровергал бы «предельщиков» — машинистов старой школы, убежденных, что техника уже отдает все, на что она рассчитана, насиловать ее непозволительно. И ставил бы рекорды скорости и веса поездов, отчаянно рвя большой клапан. Только ни за реверс, ни за контроллер он уже никогда не встанет. В согласии с наукой, между прочим.

Недавно в их депо приезжали из московского НИИ специалисты по профотбору. Исследовали, нет ли у машинистов и их помощников органических предпосылок к срывам, к бракодельству. Для надежности зашли к проблеме с тыла — начали прощупывать тех, кто уже попал на особый учет.

Паничкин напросился к ним сам, хотя мог не проверяться, второй год работая в заготовительном цехе. Его посадили перед прибором, надели ему на пальцы датчики. В расположенных по кругу прорезях панели последовательно вспыхивал свет. Как только сигнал вдруг делал перескок в обратном направлении против обычного, нужно было нажать кнопку. Вроде как в рейсе среагировать, когда неожиданно и грозно загорается красный вслед за зеленым или увидишь посторонний предмет на рельсах.

Заключение ошеломило его: для вождения поездов непригоден. Как же так, ведь ни одной ошибки в опыте не сделал и вообще столько лет проездил без ЧП? Вранье!

Острые пики на осциллограмме выдали его с головой. Оказалось, он не переносит длительную монотонию, благополучие дается ему слишком дорого, ценой огромного, истощающего напряжения. Он обязательно должен был когда-нибудь запаниковать и сорваться, его счастье, что ни разу не попадал в экстраординарную ситуацию.

После приговора он даже тренировку пропустил. Расслабленно пошел домой.

Тот, прежний в Паничкине, логично считал, что нужно переживать, отчаиваться, но ничего такого фактически он не испытывал. Никакого тебе крушения — напротив, даже облегчение некоторое на душе.

Действительно, чего уж там, теперь можно признаться: всегда Паничкин ездил с затаенным страхом, с неверием в себя, тыщу раз умирал, с трудом воскресая. Прожить свое как все для него не было стыдно. Всю жизнь пропритворялся нормальным, не хуже других человеком, не поддался слабости, — это ли не подвиг?! Приросшая к нему маска помогла ему, заставила его поднять как флаг прекрасный лозунг «быть, а не казаться!» А все же лучше держаться от греха подальше, тем более что льготные основания для пенсии давно заслужил.

Он хихикнул над теми, кто следом за ним входит в кабинет к ученым и кого тоже ждали там неожиданности.

А Фидиппид — узнал из случайной физкультурной брошюры — был вот кем. Он в полном боевом снаряжении добежал от Афин до Спарты, чтобы просить о помощи в войне с персидским царем Дарием. И в тот же день вернулся обратно, проделав 250 верст…

Для тренировок Паничкин обычно выбирает уголки поукромнее. Есть на городском стадионе второе, запасное, поле. Вход на него свободный, да и дыр в сетчатой ограде полно. Пацаны приходят сюда поиграть в футбол, их мяч иногда застревает в густых ветвях карагачей, окружающих пыльную площадку.

Эта малая арена — верное пристанище тех, чей спортивный «поезд» уже ушел, а жить еще хочется. Она любого поддержит. Бегают вечерами две тетки, оставляя у бровки девочку в пальто, уныло ждущую их. Прогуливаются пожилые пары. Занимаются две группы здоровья (кого в них только нет, от девушек до дедушек!).

Паничкин ото всех держится на отлете. У него нет достойного партнера по сверхнагрузкам, маловато скороходов на свете. Слесарь Сережа Махмудов из его деповского цеха бегает на работу и с работы, игнорируя автобус, — а живет он в двух десятках верст от города и, получается, каждый день преодолевает почти полную марафонскую дистанцию. Но и он уступает Паничкину. В традиционном пробеге по Дороге жизни через Ладожское озеро они участвовали вместе. Сережа отстал на четырнадцать минут.

Летом Паничкин пробовал обегать город по периметру, в субботу по часовой стрелке, в воскресенье — в обратном направлении. По садам и буеракам, мимо свалки, мимо антенного поля воинской части, пересекая ручьи где по мостикам, где прямо по камням. Трасса, ничего не скажешь, оригинальная, но для зимы не годится, в сугробах вязнешь. Пришлось вернуться на родную малую арену, она-то приветит в любой сезон.

Сегодня встал морозец градусов под десять. Невелика стужа, и все же Паничкин обмер, увидев голые ноги и спины. На разминку вышли «моржи». Мужики в плавках, женщины в купальниках, босые.

Выглядело это дико и даже страшновато. Экстремисты какие-то.

«А сам-то, сам», — удрученно посмеялся над собой Паничкин, не понимая, отчего накатывает на него противная липучая тревога. Бег тоже совсем недавно воспринимался как чудачество, сограждане пальцами показывали. Это теперь уже многие стараются не отставать от века. А тогда Паничкин, попирая условности, под прицельными взглядами соседей и прохожих рвался вперед, как бы грудью на амбразуру, прокладывая путь последующим поколениям (которые наверняка не оценят эту самоотверженность).

Однако малая арена и «моржей» принимает безоглядно, со свойственной ей простотой… Мудра она или глупа, радуйся ей или злись на нее — она такова. Она возвышает не пьедесталами, ее герои безымянны. Она принадлежит началам, всему дает шанс.

Эти нахалы с голыми коленками проявляют скорее дерзость, чем отвагу, готовы обойти Паничкина на своем новом, более крутом витке, украсть у него драгоценную, в муках добытую радость превосходства. Опять нужно за кем-то гнаться, терзать себя, иначе отстанешь, останешься близ тех, кому недавно бросал вызов. А как иначе? Признать, что исчерпал себя? Уж он-то, как никто другой, способен на решительные поступки! Неужели ему было отпущено характера только на одну попытку?

Как в прорубь ныряя, Паничкин снял кеды, связал их шнурками и перекинул через плечо. Пятки заныли, занемели от ледяного огня. «Моржи», моментально признав его своим, призывно замахали ему руками. Паничкин замедлил было шаг — и все-таки пробежал мимо них.