Рассвет русского царства 3

Глава 16

Я повернулся в сторону крепости, от которой мы с каждой минутой удалялись всё дальше и дальше.

Соблазн спалить это осиное гнездо был велик…. Ох, как велик. Руки так и чесались поднести факел к сухим брёвнам частокола, к терему, к амбарам.

Но я одёрнул себя. Эмоции — плохой советчик для командира, особенно когда ты находишься в глубоком тылу врага с обозом, который растянулся почти на несколько сотен метров.

— Не жечь, — коротко бросил я Григорию, который уже отдавал команду готовить факелы.

Отец удивлённо вскинул брови.

— Оставим всё как есть?

— Отец, посмотри на небо, — я указал на чистую, темнеющую синеву. — Ветра нет. Если мы запалим крепость, столб чёрного дыма поднимется до самых облаков. Его увидят за десяток, а то и за два десятка вёрст. Это как сигнальный костёр для всех соседей: «Эй, смотрите, здесь что-то происходит!». А мы сейчас не летучий отряд, мы тяжёлые, гружёные под завязку. Нас любая сотня догонит и раскатает.

Григорий сплюнул, но кивнул.

— Дело говоришь. Ладно. Уходим тихо.

Мы выгребли из деревни, которая, как выяснилось из опросов пленных, называлась пафосно — Алпар-Авыл, что в переводе значило «Сильный богатырь», абсолютно всё, что имело колёса. Телеги, арбы, какие-то двуколки, всё было «реквизировано» под наши нужды, и всё равно места едва хватало.

Отойдя от крепости на несколько километров, мы свернули с тракта и углубились в лес. Я отправил Семена вперёд, чтобы он искал место глухое и подальше от глаз, где можно перевести дух и остановиться на ночлег.

И вскоре он вернулся с хорошей новостью.

Лес принял нас неохотно, цепляясь ветками за возы, но вскоре мы вышли к широкому оврагу, по дну которого бежал ручей. Идеальное место. С дороги не видно, вода есть, костёр в низине не будет светить на всю округу.

— Привал! — скомандовал я, сползая с Бурана.

Лагерь разбивали споро. Сказывалась муштра последних месяцев. Телеги составили в круг — старый, проверенный веками способ обороны. Коней распрягли и отвели к ручью.

Но главной проблемой были люди.

Освобождённые русские — мужики, бабы, даже пара подростков — жались к нашим кострам, всё ещё не веря в своё спасение. Пленные татары сидели отдельной кучей, связанные одной длинной верёвкой, под присмотром арбалетчиков.

И всех — и своих, и чужих, — надо было кормить.

Григорий, как опытный служака, взял на себя организацию караулов.

— Семён! — его голос разносился над поляной. — Твои люди на ту опушку. Глаз не смыкать. Богдан, проследи, чтобы пленных напоили, но не развязывали.

Я же направился к костру, где Ратмир уже колдовал над огромным котлом. Запахло кашей с салом — запах, который сейчас казался мне лучше любых французских духов.

Рядом с огнём, привалившись спиной к колесу телеги, сидел Воислав.

— Ну, как ты, герой? — присаживаясь рядом на корточки спросил я.

— Жить буду, Дмитрий Григорьевич, — поморщился он. — Плечо дёргает, зараза, но терпимо.

— Дай гляну.

Я аккуратно отогнул край повязки. Ткань была чистой, без бурых пятен свежей крови. Под ней виднелись аккуратные, ровные стежки. Края раны были сведены так идеально, что я даже позавидовал.

— Кто шил? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Матвей, — ответил Воислав. — Фёдор инструменты подавал и рану промывал какой-то жгучей дрянью, а Матвей иглой орудовал.

Я довольно улыбнулся.

— Молодцы, — громко сказал я, зная, что парни крутятся неподалёку и греют уши. — Отличная работа. Если так пойдёт, скоро я смогу на печи лежать, а вы будете людей штопать.

Матвей, помешивавший варево в соседнем котле, зарделся, как красна девица, но промолчал.

Григорий, закончив с караулами, тяжело опустился рядом со мной.

— Тихо всё, — сказал он. — Дозоры расставил. Если кто сунется, услышим.

Подошёл Богдан. Десятник выглядел задумчивым. Он пожевал травинку, глядя на огонь, потом перевёл взгляд на меня.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он издалека. — А что с мурзой делать будем?

Я взял миску, которую протянул мне Ратмир, зачерпнул горячей каши.

— А что с ним делать? — переспросил я, дуя на ложку. — Допросим. Узнаем, где он ещё тайники держит, кто у него в союзниках, какие планы у хана. А потом казним.

Богдан почесал бороду.

— Казним… Оно, конечно, дело понятное. Крови на нём много. Но…

— Что «но»? — я внимательно посмотрел на него.

— А не лучше ли будет выкуп за него взять? — спросил Богдан. — Видно же, что Барай этот богатый. Родня у него наверняка есть, и не бедная. За такого человека можно столько серебра выторговать, что нам на год вперёд хватит. А мёртвый он что?

Григорий хмыкнул, но промолчал, ожидая моего ответа

Я отложил ложку. Аппетит не пропал, но разговор требовал серьёзности.

— Выкуп, говоришь? — произнёс я. — Деньги, это хорошо, Богдан. Деньги нам нужны. Но посмотри туда.

Я указал ложкой в сторону группы освобождённых русских.

— Видишь их? — спросил я. — Вон того мужика, которому Барай сухожилия резать приказывал? Или ту женщину, которую его нукеры насиловали по кругу?

Богдан нахмурился, бросив быстрый взгляд в темноту.

— Вижу. И что? Война есть война.

— А то, — жёстко сказал я. — Представь, что я сейчас подойду к ним и скажу: «Знаете, православные, ваш мучитель, тот упырь, что детей ваших убивал и жён портил, он жить будет. Мы его отпустим. Денег возьмём и отпустим».

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— А ещё я им скажу: «Вполне возможно, через год, а то и раньше, этот самый Барай, оклемавшись и собрав новый отряд, снова нападёт на вашу деревню. Снова сожжёт ваши дома. И снова уведёт вас в полон». Как думаешь, Богдан, что они мне скажут? И что они подумают о нас? Обо мне?

Богдан молчал, глядя в костёр.

— Мы не просто разбойники, Богдан, — продолжил я твёрже. — Мы пришли сюда не только за добычей. Мы пришли показать, что у русских руки длинные. Что за каждую слезу, за каждую каплю крови спрос будет. Если мы продадим Барая за серебро, мы продадим свою совесть. И страх.

— Страх? — переспросил Григорий.

— Да. Страх, — кивнул я. — Когда татары узнают, что мы не торгуемся с палачами, что мы их вешаем, невзирая на чины и богатство… они начнут бояться по-настоящему. А страх врага стоит дороже любого выкупа.

Богдан вздохнул, выплюнул травинку.

— Твоя правда, Дмитрий Григорьевич, — задумчивым тоном сказал он. — Есть среди татар воины достойные, с кем и договориться не грех. Но этот… аки пёс бешенный.

— Вот именно, — я снова взялся за кашу. — С бешеными псами не договариваются. Их пристреливают.

Мы помолчали.

— Так когда допрашивать будем? — спросил Григорий. — Сейчас? Или до утра потерпит?

Я посмотрел на связанного Барая, который лежал чуть поодаль, с кляпом во рту, и злобно зыркал на нас из темноты.

— Пусть помаринуется до утра, — решил я, чувствуя, как глаза слипаются. — Он никуда не денется, а нам силы нужны. Завтра тяжёлый день будет.

Я доел похлёбку, вытер губы рукавом и ушёл в поставленную Ратмиром и Главом палатку.

— Ратмир, разбудишь меня на рассвете, — пробормотал я, уже проваливаясь в сон.

— Спи, господин, — донёсся до меня тихий голос холопа.

Сон был глубоким. Ни тревог, ни лязга оружия, ни стонов раненых — только обволакивающая темнота и тепло. Слишком много тепла… для походной палатки, проскочила у меня мысль.

Я пошевелился, пытаясь перевернуться на другой бок, и моя рука, вместо того чтобы уткнуться в жёсткий войлок или холодный спальник, накрыла что-то мягкое и упругое.

Мозг, ещё толком не проснувшийся, выдал странную ассоциацию из прошлой жизни: «Опять кошка на грудь забралась». Я машинально сжал пальцы, вот только кошка оказалась подозрительно большой и… формы у неё были совсем…

И я распахнул глаза.

В предрассветных сумерках, едва просачивающихся сквозь плотную ткань шатра, я разглядел силуэт. Ко мне спиной, доверчиво прижавшись всем телом, спала девушка. Моя рука по-хозяйски покоилась на её груди, скрытой тонкой тканью рубахи.

— «Инес», — сообразил я. Испанка дышала ровно, во сне её плечи едва заметно вздрагивали.

Первой реакцией, каюсь, была чисто мужская. Приятная тяжесть внизу живота и мысль: «Вот же наглое, но какое красивое создание». Но уже через секунду в голове появилась другая мысль.

Я командир отряда в глубоком тылу врага. Мы везём обоз с награбленным, за нами может идти погоня. Я сплю в отдельной палатке.

— «Как, чёрт возьми, она сюда попала⁈»

Если ко мне в постель смогла незаметно скользнуть девка, то точно так же сюда мог зайти нукер с кинжалом. И я бы сейчас не женскую грудь щупал, а пытался удержать собственные кишки, вываливающиеся из распоротого живота.

Я медленно, стараясь не разбудить Инес, убрал руку. Она что-то промурлыкала во сне и поплотнее закуталась в шкуру, которой я был укрыт.

Я аккуратно поднялся, натянул сапоги, накинул на плечи кафтан. Взял пояс с саблей, привычка, ставшая второй натурой.

Выйдя из палатки я вдохнул холодный, сырой воздух. Лагерь ещё спал, только у костров, где догорали угли, клевали носом дежурные.

Я огляделся. У входа в мой шатёр, привалившись спиной к тележному колесу и опустив голову на грудь, мирно храпел дружинник, а копьё валялось рядом в траве.

Я узнал его. Прошка, молодой парень из-под города Владимир.

Честно, ярость вспыхнула мгновенно, но… я задавил её. Сейчас было не время для криков. Я перешагнул через ноги горе-вояки и направился к коновязи, где заметил знакомую широкую фигуру.

Григорий не спал. Он всегда вставал раньше всех, проверяя лошадей и сбрую. Он как раз осматривал копыто своего жеребца, когда я подошёл к нему со спины.

— Отец, — тихо окликнул я его.

Григорий резко обернулся, рука метнулась к ножу. Увидев меня, он выдохнул и убрал ладонь с рукояти.

— Тьфу ты, Дмитрий… Чего крадёшься, как тать? Напугал.

Он выпрямился.

— Скажи мне, отец, — я смотрел ему прямо в глаза, голос мой был ровным, но, видимо, что-то в нём заставило Григория насторожиться. — А тебе что, жизнь сына совсем не важна? Или ты решил, что я заговорённый и сталь меня не берет?

Григорий поперхнулся воздухом.

— Ты головой ударился, сын? Или сон дурной приснился? — он нахмурился, в голосе зазвенел металл. — Что за вопросы такие? Ты знаешь, что за тебя я глотку любому перегрызу.

— Знаю, — кивнул я. — Тогда почему я проснулся с ощущением, что меня могли прирезать, как свинью, и никто бы даже не чихнул?

— О чём ты? — Григорий шагнул ко мне. — У твоей и моей палатки всю ночь дежурил воин. Я лично Прошку поставил, он парень крепкий.

— Крепкий, говоришь? — я криво усмехнулся. — Пойдём. Кое-что покажу.

Григорий, всё ещё хмурясь и, кажется, начиная закипать от непонимания, двинулся за мной. Мы подошли к моему шатру. Прошка всё так же сладко спал, пуская слюну на воротник кафтана. Григорий уже занёс ногу для пинка, но я жестом остановил его.

— Не то, — сказал я. — Смотри внутрь.

Я аккуратно откинул полог палатки.

Света стало больше, и теперь картина была видна во всех деталях. Инес раскинулась на шкурах. Одеяло сползло, обнажив точёное плечо и край рубахи, которая задралась выше дозволенного, открывая стройную ногу.

Григорий застыл. Его глаза округлились, он перевёл взгляд с девушки на меня, потом на спящего стражника, и снова на девушку.

— Эмм… — только и смог выдавить он. Весь его боевой опыт, все годы службы не подготовили его к такому повороту. — Это… из гарема Барая?

— Она самая, — подтвердил я, опуская полог. — Я проснулся с ней, и даже не слышал, как она пришла.

Я повернулся к отцу и увидел, как его лицо наливается кровью.

— Но согласись, отец, — продолжил я, — если ко мне под бок смогла пробраться девка, пусть и красивая, то мог пробраться и пленный татарин с заточкой. И любой другой, кто желает мне зла. Или ты думаешь враги будут стучаться и спрашивать дозволения?

Григорий молчал. Его желваки ходили ходуном. Он чувствовал вину, ведь это он назначал караулы. Это его человек сейчас дрых, поставив под угрозу мою и его жизнь.

— Я разберусь, сын, — глухо прорычал он.

— Разберись, — сказал я. — Только не убей, нам каждый меч нужен.

Григорий уже не слушал. Он развернулся на каблуках и широким шагом направился к кострам, где спали десятники.

— Семён! Богдан! Подъём, пёсьи дети! — его рык разорвал утреннюю тишину, заставив вздрогнуть весь лагерь.

Через пять минут лагерь гудел. Сонных дружинников выгнали из тепла, построили полукругом. В центре, стоя на коленях, трясся Прошка. Сон с него слетел мгновенно, как только тяжёлый сапог Григория прилетел ему в рёбра.

Григорий не стал тратить время на долгие речи. Он просто сорвал с парня кафтан, оставив его в одной рубахе, и взял у подошедшего Богдана кнут.

— Спать на посту⁈ — замахиваясь рявкнул отец.

Свист… удар…

Прошка взвыл, выгибаясь дугой. Кнут рассёк рубаху на спине, оставив багровый след.

— Я тебя научу родину любить! Я тебя научу глаза таращить!

Свист… удар…

— Нас всех… Всех могли под нож пустить, только потому что ты уснул!

Свист… удар…

— За что его? — раздался у меня за спиной голос с сильным акцентом.

Я обернулся. Из моей палатки, кутаясь в мой же плащ, выглядывала Инес. Вид у неё был заспанный, но довольный, словно у кошки, укравшей сметану. В её глазах я не увидел ни капли раскаяния или страха, только любопытство.

Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с невольным восхищением её наглостью.

— Из-за тебя, — ответил я, наблюдая, как Григорий методично, с оттяжкой, продолжает воспитательный процесс.

Инес удивлённо приподняла бровь.

— Это как? — невинно хлопая ресницами спросила она. — Я же ничего плохого не сделала.

Я шагнул к ней, нависая сверху.

— Ты же пробралась ко мне, когда он спал? — спросил я.

Она кивнула, даже не подумав отпираться.

— Ну да. Тихонько так. Он так сладко храпел, что грех было будить.

— Вот за этот «сладкий храп» он сейчас шкуру и теряет, — отрезал я. — Ладно, объяснишь, что ты у меня делала? Или в Кастилии такое поведение норма для благородных донн… Самим прыгать в постель к мужчинам?

Инес фыркнула.

— Нет, конечно, сеньор Дмитрий. В Кастилии за такое меня бы отправили в монастырь, а вас вызвали бы на дуэль мои братья. — Она лукаво улыбнулась, и в уголках её глаз появились бесята. — Просто… в телеге было спать ужасно неудобно. Жёстко, холодно, Нува ворочается, воины рядом храпят. А у тебя шатёр, шкуры тёплые… Вот я и пришла к тебе.

Она сделала шаг вперёд, почти касаясь меня грудью, и понизила голос до интимного шёпота:

— Или тебе не понравилось, когда ты проснулся? Я чувствовала твою руку, сеньор. Ты сжимал меня так… собственнически.

Её наглость переходила все границы. Она играла со мной, и чёрт возьми, это работало.

Но я не мог позволить ей думать, что она может крутить мной, как хочет.

— Мне не нравится эта наглость и попрание моего авторитета, — холодно произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Ты пленница, Инес. Пусть и привилегированная, но пленница. Ещё одна такая выходка, и ты поедешь связанной вместе с остальными татарами.

Улыбка сползла с её лица, сменившись обиженной гримасой. Но в глазах я увидел уважение.

— Иди к себе, — указывая на телеги приказным тоном сказал я. — И чтобы я тебя возле своей палатки не видел.

Она гордо вскинула подбородок, скинула мой плащ мне на руки и, оставшись в своей тонкой одежде, продефилировала к обозу с таким достоинством, словно шла по королевскому дворцу, а не по грязному лагерю.

Я проводил её взглядом, покачал головой и развернулся в сторону экзекуции.

Григорий разошёлся не на шутку. Спина Прошки уже превратилась в кровавое месиво, парень перестал кричать и только глухо стонал, вжимаясь лицом в землю.

— Хватит! — подходя ближе крикнул я.

Григорий замер с поднятой рукой.

— Мало ему, собаке! — рявкнул отец. — Пусть запомнит!

— Запомнил уже, — я перехватил руку отца, опуская кнут. — Нам ещё до дома пилить и пилить. Если ты его сейчас искалечишь, кто будет саблей махать, если татары нагонят? Или ты его на своём горбу понесёшь? — посмотрев на спину Прошки я понял, что поздно спохватился. И вряд ли дружинник сможет твёрдо держать саблю в руках следующие дни. — Матвей, Федор! — позвал я учеников. — Займитесь им. Промойте раны и намажьте медом или мазями на его основе.

Утро после воспитательной порки выдалось хмурым, под стать настроению побитого Прошки. Но задерживаться мы не могли. Каждый час промедления грозил тем, что кто-то из соседей Барая, проезжая мимо, заметит неладное в пустой крепости или наткнётся на следы нашего погрома.

Мы шли тяжёлым, грузным маршем. К полудню мы сделали короткий привал, чтобы напоить лошадей. Я жевал сухарь, когда ко мне подошёл Семён.

— Дмитрий, — тихо сказал он, кивнув на связанного Барая, которого везли на отдельной телеге, как особо ценный груз. — Мурза этот… зыркает волком. И бормочет что-то. Грозится, что родня нас из-под земли достанет.

Я вытер крошки с губ.

— Вот и славно. Значит, пора поговорить по душам. Вечером, как встанем лагерем, тащи его ко мне.

До вечера мы шли в напряжённом молчании. Лес давил. Но, к счастью, погони не было. Видимо, татары и впрямь были слишком заняты войной на юге или просто не ожидали такой наглости.

Лагерь разбили уже в сумерках, выбрав небольшую поляну, окружённую буреломом. Костры развели в ямах, чтобы не светить.

Как только стемнело, я сел на бревно у огня и кивнул Семёну.

— Веди.

Барая приволокли два дюжих дружинника. Бросили на землю передо мной. Мурза выглядел потрёпанным: дорогой халат в грязи, лицо в ссадинах, но взгляд… Взгляд оставался надменным.

Я вытащил кинжал и начал неторопливо ковырять им щепку.

— Ну здравствуй, Барай, — с наигранным спокойствием сказал я. — Мы с тобой толком не поговорили. Времени не было, но теперь у меня его полно.

— Ты покойник, урус, — прохрипел он. — Мой дядя сдерёт с тебя кожу живьём.

— Дядя? — я приподнял бровь. — И кто же твой дядя? Неужто сам Ильхам Гали?

Барай усмехнулся, обнажив окровавленные зубы.

— Ильхам — мой дальний родич. А вот Махамет-хан… Он мой двоюродный дед. А дядя мой — бек Урак. Слышал о таком?

Я переглянулся с Григорием. Имя Урака было известно.

— Слышал, — кивнул я. — Значит, ты птица высокого полёта. Внучатый племянник хана, племянник бека… Что ж ты тогда в такой глуши забыл, Барай? Почему не при дворе в Казани?

Мурза скривился, словно от зубной боли.

— Шакалы при дворе… Я убил в поединке сына улуга карачибека*. Честно убил! Но они… сослали меня сюда. Сказали, охранять границы.

(Самая влиятельная светская должность после хана. Руководил диваном (советом знати), координировал внешнюю политику, сбор налогов, распределение земель и военных сил. Фактически выполнял роль «первого министра»: принимал ключевые решения, представлял хана на переговорах, контролировал местную администрацию.)

— Понятно. Ссыльный значит.

Я наклонился к нему ближе, поигрывая кинжалом.

— А теперь скажи мне… Откуда у тебя в подвале игрушки? Те самые, что грохочут и огнём плюются?

— Это… подарки, — пробормотал он.

— Подарки? — я рассмеялся. — Не ври мне, Барай. Тюфяки и порох откуда у тебя?

Он молчал. Я кивнул Семёну. Тот шагнул вперёд и с размаху ударил мурзу сапогом под дых. Барай согнулся, хватая ртом воздух.

— Говори, — холодно сказал я. — Или следующий удар будет ножом. В колено.

— Астрахань… — просипел он. — Я был там… с посольством, до войны ещё. Купил у генуэзцев тюфяки, две штуки. Одну себе, другую… другу обещал, Касиму. Он сейчас на войне.

— Генуэзцы, значит… — протянул я. — А порох?

— Тоже у них. Четыре бочонка. Больше не продали.

Я удовлетворённо кивнул. Главное, что это не местное производство, а импорт.

— А теперь о главном, — я убрал кинжал в ножны. — Ты ведь думаешь, что мы тебя выкупать будем?

Барай выпрямился, насколько позволяли верёвки. В его глазах зажглась надежда.

— Моя родня в Крыму… В Каффе. Они богаты. Они дадут много золота. Рабов… Каких хочешь рабов! Девок любых… Хочешь персиянку? Или франкскую деву? Только скажи!

— В Крыму, говоришь? — переспросил я. — Далеко твой Крым.

— Они пришлют! Через посредников! Я напишу письмо! — Барай чуть ли не подпрыгивал. Он решил, что раз ещё жив, то за него собираются назначить выкуп.

Я посмотрел на него с брезгливостью. Потом перевёл взгляд на Богдана.

— Богдан, — позвал я.

— Да, Дмитрий Григорьевич?

— Ты слышал? Он обещает нам золотые горы.

— Слышал, — усмехнулся Богдан. — Красиво поёт.

— Вот только… — я снова посмотрел на Барая. — Я не верю тебе, мурза. Ты же сам сказал — твой дядя сдерёт с меня кожу. Как только я тебя отпущу или начну переговоры, ты приведёшь сюда орду. И тогда никакое золото мне не поможет.

Улыбка сползла с лица Барая. Он понял.

— Нет… Ты не посмеешь! Я чингизид! Моя кровь священна!

— Твоя кровь такая же красная, как у тех русских парней, которых ты рвал конями, — отрезал я. — Богдан, кончай его.

Барай открыл рот, чтобы закричать, но Богдан действовал молниеносно. Он шагнул вперёд, перехватил мурзу за волосы, запрокидывая голову, и одним резким движением провёл ножом по горлу.

Кровь хлынула чёрным потоком в свете костра, заливая дорогую, хоть и грязную, ткань халата. Тело пару раз дёрнулось и обмякло.

— Уберите падаль, — сказал я устало. — И вот что… Протащите его через лагерь. Мимо наших освобождённых… пусть видят, что их мучитель сдох.

Дружинники подхватили тело за ноги и поволокли прочь. Я слышал, как стихли разговоры у костров, когда они проходили мимо. Слышал, как кто-то из русских баб всхлипнул, а потом начал истово креститься.

Инес больше не предпринимала попыток приникнуть в мою палатку. И вообще делала вид, будто обиделась. Видимо чувствовала чертовка, как она мне нравилась, и хотела использовать это.

Вот только, где она училась я преподавал. И все её трюки были для меня, как открытая книга.

А на третий день, ближе к обеду, головной дозор вернулся с радостной вестью. Впереди

— Река! — крикнул Семён. — Большой Цивиль!

И вскоре нас выехал встречать караульный, и показал дорогу к нашим.

Когда я въехал в лагерь, меня встретил радостный гомон. Новики, которых я оставил охранять первую партию добычи, смотрели на нас с завистью и восхищением. Ещё бы — мы вернулись не просто живыми, а с таким богатством, которое им и не снилось.

— Дмитрий Григорьевич! — ко мне подбежал старший из оставленных, старый воин по имени Архип. — Всё цело! Никто не сунулся!

— Молодцы, — я спрыгнул с коня, разминая затёкшие ноги. — Теперь мы все вместе.

Я оглядел свой отряд. Осталось немного… и все живы. Эта мысль грела меня.

— Отдыхаем до утра, — скомандовал я. — А завтра — домой. В Курмыш.