Рассвет русского царства 3

Глава 9

Глава 9.

Варлаам отправил гонца с рассветом следующего дня после нашего разговора. И гонец вёз не просто письмо!

В седельной сумке, завернутая в промасленную ветошь и дорогой бархат, лежала сабля. Четвертый клинок из моего дамаска и назвал я её «Гроза». Рисунок стали на ней напоминал грозовые тучи, прорезанные молниями. Баланс был идеальным, а рукоять из мореного дуба ложилась в ладонь как влитая.

Вопрос денег, где их взять, стоял давно. Они мне нужны были здесь и сейчас. До осени я смогу продержаться за счёт ссуженных денег церковью. Если не вкладываться в другие проекты, то возможно протяну год. Но рано или поздно придётся отдавать деньги. Плюс ко всему мне надо было с чего-то платить жалование! Арбалеты продавались хорошо, с этим не поспоришь, но рыбой уже никого не удивишь. Конкуренция выросла серьёзная, и хоть её ещё брали, но уже не так хорошо. Мои куклы… вот их то отрывали с руками, но у меня не было времени на их создание. Что до пил, то с началом массового строительства, их количество на продажу сильно сократилось. Крестьяне, да и новые дружинники осознали удобство работы с нормальной пилой, и теперь во всю ими орудовали.

Но вернёмся к вопросу набега. У меня было время подумать, как правильно разыграть эту партию.

Шуйский Василий Фёдорович был фактическим моим покровителем. Но у бояр своя логика: всё, что делает их протеже, они приписывают своей мудрости и дальновидности. Если бы я попросил разрешения на поход через него, то в случае успеха половина славы и, что важнее, значительная часть добычи осела бы в сундуках рода Шуйских. А если бы случилась неудача, весь гнев Великого князя пал бы на мою голову, а Шуйский отошёл бы в сторону, отряхивая кафтан от грязи.

Поэтому я решил действовать через церковь.

Сабля это был дар. Но не от меня лично Ивану Васильевичу. Нет, это был дар от митрополита Великому князю. Варлаам, поняв мою задумку, только крякнул от удовольствия. Церковь дарит Государю оружие для защиты веры, благословляя его длань. Красиво? Безумно. И если Иван III примет дар (а он-то примет, ведь ценит хорошее оружие), то и к просьбе, переданной через духовенство, отнесется благосклоннее.

И пока гонец месил весеннюю грязь по дороге к столице, жизнь в Курмыше не замерла, а напротив, она кипела.

— Не морщись, Антон, это не яд, а дуб, — я постучал деревянной ложкой по краю глиняного горшка. — Кора дубовая.

Трое моих учеников — Фёдор, Матвей и Антон — сидели вокруг стола, глядя на бурую жижу, которую я только что снял с огня.

— Горько, поди, зело, — пробормотал Антон, опасливо принюхиваясь.

— Горько, — согласился я. — Зато дёсны крепит так, что зубами гвозди дергать сможешь. Смотрите и запоминайте.

Я зачерпнул немного отвара, перелил в чистую плошку.

— Самая частая хворь у воинов в походе, да и у мужиков по весне, это гниль во рту* (*цинга). Зубы шатаются, кровь идёт, десны пухнут. От этого и желудок страдает, и сила уходит. Дуб, первое средство. Вяжет, кровь останавливает, воспаление снимает.

Матвей, макнул палец в отвар, пробуя на язык. Скривился, но промолчал. Остальные его примеру не последовали.

— А теперь о другом, — я отодвинул горшок с корой и придвинул миску с вареной морковью. — Если у дитяти или у взрослого живот крутит, понос водой льет и силы тают, вот ваше спасение.

— Морковь? — удивился Фёдор. — Так она ж сладкая, от неё только пуще пучить будет.

— Если сырую грызть, будет то да. — наставительно поднял я палец. — А вот если варить её долго, пока не разварится, то она меняет свою суть, и становится лекарством.

Я, конечно, не мог объяснить им про олигосахариды, которые образуются при долгой варке и мешают бактериям прикрепляться к стенкам кишечника. Для них это была бы тарабарщина или колдовство. Поэтому пришлось адаптировать теорию под реалии XV века.

— При долгой варке, — вещал я тоном заправского профессора, — морковь выделяет особую слизь. Она обволакивает кишки изнутри, и гнилостная хворь не может за них уцепиться, проскальзывает наружу, не причиняя вреда. Суп этот — первое средство от кровавого поноса. Запомните: «Суп оранжевый — животу радость».

Я посмотрел на самого младшего из своих учеников. Антон, у него отличная память на рецепты, но была одна проблема.

— Антон, подай-ка мне скальпель, — попросил я, разворачивая тряпицу с инструментами. — Надо бы ланцет наточить.

Парень вздрогнул. Его взгляд метнулся к блестящей стали, и я увидел, как побледнело его лицо а руки мелко задрожали.

— Я… сейчас, Дмитрий Григорьевич, — пролепетал он, но с места не двинулся.

Я вздохнул.

— Антон, — сказал я мягче. — Посмотри на меня.

Он поднял испуганные глаза.

— Ты травник от Бога. Память у тебя светлая, в корешках разбираешься лучше, чем я в молитвах. Но кровь…

— Боюсь я, — тихо признался он, опустив голову. — Как увижу красное, так нутро леденеет, и в глазах темнеет. Не быть мне лекарем, да? Выгоните?

В комнате повисла тишина. Фёдор и Матвей переглянулись. Всё таки уже было время сдружиться.

— Выгонять не буду, — отрезал я. — Лекари разные нужны. Кто-то должен резать и шить, как Матвей с Фёдором. А кто-то должен снадобья готовить, мази варить, да за больными приглядывать, чтобы те лекарство вовремя пили. Будешь у меня… аптекарем. Зелейником* главным. (это историческое название лекаря, который занимался лечением с помощью трав, кореньев и приготовленных из них снадобий (зелий))

Лицо Антона просветлело.

— Спасибо, господин! Я… я любую траву найду, любой отвар сварю!

— Вот и договорились. А теперь марш все на улицу. Хватит в духоте сидеть. Сегодня у нас не только наука врачевания, но и наука убивания.

На стрельбище за крепостной стеной было людно. Григорий выстроил своих «орлов» — как он называл старых дружинников, так и пополнение, коим ещё стоило заслужить громкое название. Была ещё третья группа, что стояла отдельно, новики.

— Ну что, отец, готовы твои вояки? — спросил я, подходя к Григорию.

Он огладил бороду, хитро прищурившись.

— Мои-то готовы. А вот твои птенцы не обделаются, когда тетива запоет?

— Посмотрим.

Я объявил состязание. Условия простые: пять мишеней, пятьдесят шагов. Кто больше выбьет, тот и получает бочонок доброго сбитня на ужин.

Дружинники, конечно, взялись за луки. Семён, лучший стрелок, лишь снисходительно хмыкнул, глядя на арбалеты в руках моих новиков.

— Громоздкая штука, — заметил он. — Пока зарядишь, я три стрелы выпущу.

— Зато мне не нужно десять лет учиться, чтобы попасть белке в глаз, — парировал я. — Ермолай, выходи!

Ермолай, тот самый парень, что первым пошел в разъезд, шагнул вперед. В руках он держал мой усовершенствованный арбалет — с воротом для натяжения и прикладом, подогнанным под плечо.

— Целься, — скомандовал я.

Напротив вышли трое опытных лучников.

— Начали! — гаркнул Григорий.

Лучники работали красиво. Плавное движение, натяг, спуск. Стрелы пели в воздухе. *Тюк-тюк-тюк* — втыкались они в соломенные чучела.

Мои новики действовали иначе. Ермолай упер арбалет в землю, наступил ногой в стремя, крутанул ворот. Щелчок — тетива встала на зацеп. Он вложил болт, поднял оружие, прижал приклад к плечу.

— Дзинг — запела тетива и короткий болт, с железным граненым наконечником, ударил в мишень.

Не просто воткнулся. Он пробил деревянный щит, на котором висело чучело, и расщепил доску.

Пока лучники выпускали вторую и третью стрелу, новики перезаряжались. Медленно? Да. Но когда прозвучал второй залп, результат заставил ухмылку сползти с лиц ветеранов.

Из десяти болтов, выпущенных новиками, восемь торчали в центре мишеней. У лучников кучность была хуже, всё-таки Семен и Лёва не участвовали.

— Стоп! — поднял я руку.

Мы подошли к мишеням.

— Смотрите, — я указал на болт, прошивший двухдюймовую доску навылет. — Кольчугу такой пробьет с пятидесяти шагов. Хорошую кирасу помнет, а плохую и продырявит.

Семён подошел ближе, потрогал оперение болта.

— Сильно бьет, — признал он неохотно. — Но медленно, Дмитрий Григорьевич. Пока они ворот крутят, конница долетит и посечет их.

— Верно, — кивнул я. — Если они будут стоять столбами, поэтому мы будем использовать арбалеты иначе.

— И как же? — спросил Григорий.

— Учения же ещё продолжаются. Стройся! — воскликнул я.

Я решил показать им тактику, которую мы отрабатывали последние дни. «Выстрелил — беги».

Новики выстроились в две шеренги. Первая, на колене, вторая, стоя.

— Залп! — скомандовал я.

Двадцать арбалетов щелкнули почти одновременно. Смертоносный рой ушел в цель.

— Отход!

Первая шеренга, не вставая, рывком ушла назад, за спины товарищей, и начала перезарядку. Вторая шеренга, ставшая теперь первой, уже держала цель на мушке.

— Залп!

Снова щелчок.

— Отход!

Они пятились, сохраняя строй, непрерывно огрызаясь огнем. Это было похоже на работу механизма. Шестерни крутились, болты летели.

— А теперь представь, отец, — сказал я тихо Григорию, наблюдая за слаженными действиями мальчишек. — Мы в лесу, засека на дороге. Татары идут колонной, а мы даем залп из кустов, двадцать человек, двадцать трупов или раненых коней. Пока они понимают, откуда прилетело, мы отходим на пятьдесят шагов вглубь леса, где уже готова вторая позиция. Они лезут за нами, получают второй залп.

— Нечестный бой, — проворчал Григорий. — Как разбойники какие-то.

— А мы и не на турнире, — ответил я. — Нас мало, их тьма. Честь, это для тех, у кого за спиной полки стоят. А нам выживать надо.

— И то верно, — вздохнул сотник. — Новики-то твои… справляются. Руки не дрогнут?

— Арбалет дрожи не боится. Упер приклад, совместил мушку и жми. Это не лук тянуть, где спина каменная нужна.

Я повернулся к строю.

— Отлично! Ермолай, ты за старшего. Перезарядить, собрать болты, и ещё три прогона.

— Есть, господин! — гаркнул парень.

А ближе к вечеру я ждал в гости Григория, чтобы поговорить о моей задумке с походом в Казанское ханство.

И как только солнце начало клониться за горизонт, он вошёл в терем.

— Зачем звал? — внимательно глядя на меня, спросил он.

— Хочу кое-что обсудить. — стоило ему сесть, как в терем постучавшись зашёл Семен. Я планировал провести малый военный совет, и послушать более опытных воинов о моей задумке.

— Дмитрий, — поздоровался он, опускаясь на лавку рядом с отцом.

Я придвинул к ним карту, купленную у купцов, аж за целых полтора рубля.

— Смотрите, вот мы, вот Казань. Между нами — граница, которой, по сути, нет. Татары ходят сюда, как к себе домой. Грабят, жгут, уводят людей в полон. Мы отбиваемся, когда они приходят к нам. А я думаю — а почему бы нам не прийти к ним?

Григорий нахмурился.

— Уж не о набеге ты говоришь?

— Именно, — кивнул я. — Их войско ушло на юг, к Астрахани. В ханстве сейчас только местные мурзы со своими отрядами. Самое время пощипать их.

Семён почесал бороду.

— Идея смелая. Но мы же не разбойники какие-нибудь. Если без позволения Великого князя пойдём, это самоуправство. Могут и голову снять за такое.

— В этом нам поможет Варлаам, он посла гонца в Москву, — сказал я. — Через митрополита скоро узнаем, как Иван Васильевич отнесётся к этому. Если даст добро, пойдём. Если нет, будем тут ждать.

— А если даст добро, — вступил Григорий, — то что? Нас семьдесят человек. Это не армия, чтобы города брать.

— Города брать не будем, — покачал я головой. — Мы пойдём по сёлам, по аулам. Освободим пленных, заберём скот, коней. Может, и серебра найдём. Главное, быстро зайти и быстро выйти, пока они опомнятся.

Семён задумчиво смотрел на карту.

— А кто поведёт? Ты?

— Я, — подтвердил я. — Но мне нужны люди, которые знают, что такое война с татарами. Отец, ты водил дружину в бой. Семён, ты тоже не раз с ними схлёстывался. Но мне нужен ещё кто-то, кто ходил в глубокий рейд. Кто знает, как татары живут, где их слабые места. Есть такие на примете?

Григорий и Семён переглянулись.

— Богдан, — одновременно сказали они.

— Богдан? — переспросил я.

— Да, — кивнул Григорий. — Он был в походе, когда Иван Васильевич, ещё будучи наследником, пошёл на Казань. Богдан тогда был простым воином, но он дошёл до самых стен Казани.

Семён добавил.

— Он толковый Воин, и люди пришедшие с ним его слушаются.

Я задумался. Богдан… Десятник, которого я назначил в Зайцево. В принципе ничего против него я не имел, и была мысль приблизить его к себе, но позже.

— Хорошо, — решил я. — поговорим с ним завтра.

Утром, после тренировки и занятий с учениками, ко мне приехал Богдан. И пока он ждал пока я освобожусь общался о чём-то с Семеном и Григорием.

Потом мы прошли в терем, где я не стал ходить вокруг да коло, сразу вывалил на него информацию о своём плане.

— Богдан, я собираюсь пойти в набег на Казанское ханство. Освободить пленных, пощипать татар, показать, что мы не только отбиваемся, но и сами можем ударить. Григорий и Семён сказали, что ты был в походе на Казань шесть зим назад, это правда?

Богдан кивнул.

— Правда, господин. Пришлось мне пролить вражеской кровушки за наших людей. Мы прошли огнём и мечом по их землям, жгли аулы, освобождали наших людей. Казанский хан, Ибрагим, даже мира просил потом.

— Расскажи подробнее, — попросил я, наклоняясь вперёд. — Как вы действовали? Что видел?

Богдан отпил ещё кваса, задумался.

— Войско было большое, — начал он. — Тысячи три, а может, и больше. Конница, пехота. Мы шли быстро, не задерживаясь нигде надолго. Князь велел не брать городов, только сёла и аулы. Татары не ждали, что мы так глубоко зайдём. Они думали, мы отобьёмся у границы и на том успокоимся. А мы прошли до самой Казани и жгли всё на пути.

— А как вы находили пленных? — спросил Семён.

— По разному, — ответил Богдан. — Татары в основном наших крестьян в аулах держат, так сказать на работах в полях. Или у мурз, в усадьбах. Так вот мы врывались в аул, связывали мужиков, освобождали наших. Кто сопротивлялся — тех убивали. Скот угоняли, коней забирали. Дома жгли, чтобы им неповадно было. Татарские семьи тоже пленили. Кого-то потом выкупили, а кого нет, так до сих пор в холопах ходит.

Григорий хмыкнул.

— Жестоко.

— Война, Григорий Осипович, — спокойно сказал Богдан. — Они с нами так же поступают. Тебе ли этого не знать?

Отец кивнул, ничего не ответил.

Я смотрел на Богдана, оценивал его.

— Богдан, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты пошёл с нами. Не просто дружинником, а советником. Ты знаешь их земли, их повадки. Это может сильно помочь нам в предстоящем деле.

Богдан внимательно посмотрел на меня.

— А что ты хочешь получить с этого похода, господин? Что получу я и воины последовавшие за тобой? — прямо спросил он.

Григорий нахмурился, но я поднял руку, останавливая его. По идее Богдан и другие воины поклялись мне на Кресте в верности. Но одно дело защищаться от набегов, и совсем другое лезть в пасть к врагам. И просто не стоит забывать, что когда у людей есть мотивация, они охотнее выполняют приказания.

— Правильный вопрос, — сказал я. — Не люблю, когда люди лебезят. Ты получишь долю с добычи, как и все. Но ещё… — я сделал паузу, — пленников-татар, как и крестьян, что решат остаться в Курмыше. Но русских неволить я не позволю. Они и так горя натерпелись. Но я думаю, они и так будут не против найти кров на зиму, а там может и останутся насовсем. В любом случае, я позволю тебе и другим отличившемся воинам, посадить людей на землю в Зайцево и другие селения. Всем нужны рабочие руки, вот их все и получат.

Богдан прищурился.

— Холопить татар? — переспросил он. — Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул я. — Они будут работать, вы будете платить мне оброк и все довольны.

Он с задумчивым выражением лица откинулся на лавке. Я видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Это было выгодное предложение. Очень выгодное. Люди, это рабочая сила, это богатство. А в Зайцево, которое только отстраивалось, их катастрофически не хватало.

Возможно, я походил на какого-то работорговца, который предлагал рабов, но холопство и рабство не одно и тоже. Если в Казанском ханстве жизнь раба ничего не стоила, то холоп на Руси обладал правами. Татары угоняли наших людей в рабство, и я собирался ответить им той же монетой.

И я никоим образом не собирался строить демократию и кричать про равенство и свободу. Меня просто не поймут ни власть имущие, ни сами крестьяне… Дело в том, что из-за того, что крестьяне не имели образования, они верили всему что скажет им господин и церковь. Не все… далеко не все, но в общей массе, они САМИ верили, что люди не равны. Равенство было только на словах и перед Богом. Но в реальной жизни…

— А сколько людей ты рассчитываешь привести? — тем временем спросил Богдан.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, десяток, может, сотню. Зависит от того, что найдём. Но часть из них — твоя.

Богдан медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но только обещай, что не будешь совать нос в осиное гнездо. Если увидим, что силы неравны, отходим.

— Об этом не может быть и речи. Мне нужны живые воины, которые вернутся домой с добычей.

Он протянул мне руку.

— Договорились, Дмитрий Григорьевич.

Мы пожали друг другу руки.

Семен налил всем медовухи.

— За успех! — поднял он кубок.

— За успех, — повторили мы хором.