Рассвет русского царства. Книга 6

Глава 12

Я ожидал, что Глеб опустит голову. Что теперь-то он сломается окончательно, но вместо этого его лицо вдруг скривилось в усмешке. Он смотрел на князя с вызовом, с такой откровенной издевкой, словно специально нарывался. Словно хотел, чтобы его убили здесь и сейчас, избавив от позорной казни на эшафоте.

— Ну что, каково тебе бесчестье? — прохрипел Глеб. — Сладок вкус измены?

Иван Васильевич мгновенно побагровел.

— Ах ты, тварь! — взревел он.

Удар сапога опрокинул Глеба на спину. И на этом Иван не остановился. Он бил с остервенением, вкладывая в каждый пинок всю свою ярость, всю боль от предательства жены, весь страх за свою жизнь. Носок сапога глухо врезался в ребра, в живот, в лицо.

— ПРЕКРАТИ! — закричал Ратибор, пытаясь вырваться из рук рынд. — НЕ ТРОГАЙ ЕГО!

— Хватит! Хватит, прошу! — забилась в истерике Любава, царапая пол ногтями.

Но Иван Васильевич словно не слышал.

— Что, сука, нравится⁈ — хрипел он, нанося очередной удар по скорчившемуся телу. — Нравится⁈

Я дернулся вперед. Совесть требовала остановить это бессмысленное избиение. Ведь так было нельзя… неправильно.

Но не успел я сделать и шага, как мою руку перехватили. Тяжелая ладонь легла мне на плечо, удерживая на месте.

Я обернулся. На меня смотрел Митрополит Филипп. Он едва заметно покачал головой.

— Не лезь под руку, когда князь в таком состоянии, — одними губами произнес он. — А не то худо будет.

Я замер, понимая, что он прав.

И вдруг всё изменилось. Иван, тяжело дыша, отступил на шаг, чтобы перевести дух. Глеб лежал на боку, кашляя кровью. И сквозь этот кашель прорвался невнятный хрип.

— Про… сти… — разобрал я. — Кня… княже…

Иван Васильевич ненадолго застыл столбом. Он недоверчиво склонил голову. Ему, как и мне, показалось, что избитый до полусмерти враг наконец-то сломался и просит прощения.

Наверное… жадность до чужого унижения заставила князя потерять осторожность.

Он наклонился ниже, почти к самому лицу Глеба.

— Что ты там лепечешь, тварь? — спросил он, желая услышать мольбы.

Я не успел заметить, откуда Глеб достал это… может, болт застрял в складках одежды во время схватки? Или он подобрал его с пола, когда его валяли?

Движение Глеба было резким. Понимая, что другого шанса уйти на своих правилах у него больше не будет, он пошёл на хитрость, изобразив раскаяние. Его здоровая рука метнулась вверх. В кулаке был зажат короткий арбалетный болт с граненым наконечником.

Удар… и железо с чавкающим звуком вошло в шею Ивана Васильевича.

Князь дернулся, выпрямляясь. Его глаза расширились до невозможного, в них плеснулся первобытный ужас.

— НЕТ!!! — мой крик слился с воплем митрополита. В этот момент Иван Васильевич сделал худшее, что можно было сделать. В панике, он схватился за древко болта и рванул его на себя.

И мне кажется, я услышал звук разрываемой плоти.

Фонтан алой крови ударил из разорванной сонной артерии, заливая лицо Глеба, кафтан самого князя, брызгая на стены и пол.

— Руби!!! — истошно заорал старший рында.

Бердыш сверкнул в свете факелов широкой дугой. Глухой удар металла о кости, и голова Глеба, отделенная от тела, покатилась по каменному полу, оставляя кровавый след.

— Ааа-ау-Ааааа! — Любава тут же взвыла по-звериному. Ратибор закричал что-то нечленораздельное. Но мне было не до них. Я бросился к Ивану Васильевичу, который хрипя начинал оседать на пол.

— Держите его! — крикнул я рындам, подхватывая тяжелеющее тело князя. — На пол, быстро!

Мы уложили его на камни. Кровь била пульсирующим ключом, заливая мне руки, делая их скользкими и липкими.

Под моими ладонями билась жизнь. Билась и утекала. Слишком быстро. Рана была рваной, глубокой, болт, видимо, провернулся, разворотив сосуды. Крови было слишком много.

Иван Васильевич смотрел на меня. Его губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но изо рта вырывались только розовые пузыри и хрип. А взгляд его стекленел…

— Держись! — орал я, чувствуя, как слабеет пульс под пальцами. — Не смей умирать! Слышишь, Иван! Не смей!

Вокруг царил хаос. Кричали рынды, выла Любава, молился митрополит. А я стоял на коленях в луже великокняжеской крови и понимал, что проигрываю эту битву.

Тело под моими руками содрогнулось в последний раз. Судорога прошла по мышцам, пальцы Ивана скребнули по полу и безвольно разжались.

И хрип оборвался.

Я еще несколько секунд по инерции давил на рану, хотя кровь уже перестала бить фонтаном, а лишь лениво вытекала темной струей.

Повисла оглушительная тишина.

Иван III, Великий князь Московский, собиратель земель русских… был мертв.

— Ёбанный в рот! — выругался я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

Грубые слова сами сорвались с губ, совершенно неуместные в присутствии владыки церкви и мёртвого самодержца, но другие просто не лезли в голову.

Всё кончено. История, которую я знал, которую читал в учебниках, только что была перечёркнута арбалетным болтом, зажатым в руке однорукого мертвеца.

Больше она никогда не станет прежней.

В помещении повисла тяжёлая тишина.

Рынды замерли, опустив окровавленные сабли. Они, лучшие воины, личная охрана, пропустили удар в самое сердце княжества.

В углу, сжавшись в комок, тихо всхлипывала Любава. Её рыдания были единственным живым звуком в этом склепе. Ратибор, лежащий лицом вниз, с трудом повернул голову. Он смотрел на отрубленную голову сына, лежащую в паре метров от него. И по его грязным щекам текли слёзы.

— Боже… — прошептал митрополит Филипп. Он прижимал руку ко лбу, стараясь стереть следы чернил. — Что же нам теперь делать?

Его лицо посерело. В этот момент он не был властным иерархом церкви, он был просто перепуганным стариком, стоящим над телом помазанника Божьего.

Я медленно поднялся. Понимая, что нужно было действовать.

Я обвёл взглядом присутствующих. Взгляд зацепился за рынд.

— Эй! — чётко поставленным голосом окликнул я их. Рынды вздрогнули, поворачиваясь ко мне. Было видно, что они в растерянности, и я собирался этим воспользоваться. — Этих двоих, — я указал на Ратибора и Любаву, — в самую глухую темницу. В одиночки. Чтобы ни одна живая душа к ним не подходила. О том, что Великий князь мёртв, никому ни слова. Да, владыко? — спросил я.

— Да-да… — тут же сказал Филипп I.

— Слушаемся… — отозвался старший из них. Они подхватили пленников и без церемоний потащили их по коридору.

После этого я шагнул к телу наёмника, которого вырубил ударом рукояти в начале боя. Он лежал без сознания, раскинув руки. Я наклонился, намотал его сальные волосы на кулак и рывком дёрнул вверх. Голова мотнулась, веки дрогнули, но глаза не открылись.

— Этого в пыточную, — бросил я оставшимся рындам. — Связать, привести в чувство, но не допрашивать. И никого к нему не подпускать.

Рынды тут же поволокли бесчувственное тело прочь. И в помещении остались только мы — я, митрополит Филипп и мёртвые.

Я повернулся к владыке. Он всё ещё стоял, глядя на тело Ивана Васильевича, и губы его беззвучно шевелились в молитве.

— Владыко, — позвал я его, стараясь говорить так, чтобы он меня услышал. — Оставь молитвы на потом. Сейчас не время.

Филипп медленно перевёл на меня взгляд.

— Нам нужно идти, — сказал я, вытирая окровавленные руки о подол кафтана, хотя это мало помогало. — Мы отправляемся к Великой княгине. Прямо сейчас. Мы должны сообщить ей скорбную весть первыми. До того, как слухи поползут по дворцу, и вместе решить какую ПРАВДУ, — выделил я интонацией слово, — узнает народ.

Митрополит оглядел себя. Его руки, лицо, всё было в пятнах грязи и чернилах от моей проклятой чернильницы.

— Сын мой, — растерянно проговорил он, — я не могу предстать перед государыней в таком виде. Это… это неподобающе. Мне нужно переодеться, омыться…

Я шагнул к нему.

— Ваше Высокопреосвященство, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Думаю, наш внешний вид сейчас имеет наименьшее значение. Сейчас имеет смысл только одно! Как можно скорее поклясться в верности Марии Борисовне.

Он замер. И наконец-то в его глазах мелькнуло понимание. Он ещё раз обвёл взглядом обстановку и, кажется, его голова прояснилась.

— Ты прав, сын мой, — оценивающе посмотрел он на меня. — Ты абсолютно прав. Идём.

Он перекрестился на тело Ивана Васильевича, обошёл лужу крови, стараясь не наступить, и, перешагнув через обезглавленное тело Глеба, направился к выходу.

Шли быстро. Когда мы отошли на приличное расстояние от места бойни, шум пожара, бушующего снаружи, стал слышен отчётливее. Митрополит вдруг остановился и резко повернулся ко мне.

— Дмитрий, — спросил он почти шёпотом. — Ты кому-нибудь говорил про Марию и Глеба?

Я прищурился и огляделся по сторонам, понимая куда он клонит, как и понимал, чем вообще может грозить обладание этой тайной.

— Нет, — твёрдо ответил я, не отводя взгляда. Некоторое время Филипп буравил меня взглядом. — Но меня интересует вопрос, кто ещё знал? — нарушил я тишину, переходя в наступление. — Потому что, если этот слух… эта грязь уползёт в народ, о том, что ребёнок во чреве княгини не от Ивана… Мария не сохранит престол для сына. А значит, начнутся новые междоусобные войны.

Митрополит медленно кивнул.

— Я рад, что ты тоже это понимаешь, — проговорил он. — Княжество держится на святости власти. Если пошатнуть этот камень, рухнет всё здание. А значит… наша задача устранить всех, кто об этом может знать. И как можно быстрее.

Я посмотрел на него с невольным уважением. Церковь всегда умела хранить тайны… если потребуется.

— А ты точно священник, владыко? — не удержался я от сарказма. Уж больно по-мирскому звучали его слова.

— Точно-точно, — ответил Филипп без тени улыбки. — И пастырь обязан оберегать стадо своё. Иногда, вырывая паршивую овцу, чтобы не заразила остальных. Малой кровью нам нужно остановить большую. Это мой долг. — Он посмотрел на меня. — Наш долг.

После этого он отвернулся и зашагал дальше, бросив через плечо:

— Пойдём. Нам надо зайти в кабинет Великого князя.

— Зачем? — насторожился я.

— Забрать листы допросов Глеба, — ответил он.

Мы свернули в боковой коридор. К счастью, во дворце царила суматоха из-за пожара, и коридоры были почти пусты.

В кабинете никого не было, и митрополит действовал быстро. Он выдвинул один ящик, другой. Наконец, из третьего ящика стола он извлёк стопку пергаментов, перевязанную бечёвкой.

Он быстро пробежал глазами по верхнему листу.

— Вот они, — выдохнул он.

Филипп подошёл к большой изразцовой печи, открыл заслонку. Внутри ещё тлели угли. Он поднёс пергамент к свече, дождался, пока бумага займётся пламенем, и бросил горящий свёрток в жерло.

Мы стояли и смотрели, как огонь пожирает опасную правду.

— А если Мария Борисовна не поверит, что мы уничтожили допросные листы? — спросил я, глядя на догорающий огонь. — Если решит, что мы припрятали их для шантажа?

— Ей придётся поверить, — жёстко сказал митрополит, захлопывая дверцу печи. — У неё теперь просто нет выбора, вернее, мы не должны ей его оставить, ибо не думаю я, что тогда мы проживём долго.

— Что с палачами, что выбивали сведения у Глеба? — спросил я. — И с дьяком, что присутствовал?

— Иван Васильевич по-тихому велел их казнить ещё вчера, — спокойно ответил Филипп. — Он слишком боялся огласки. Палачи мертвы. Дьяк, который вёл запись…

— Мёртв, — закончил я.

— Знал ещё Василий Китай, — кивнул митрополит. — Но он тоже мёртв, ты сам видел его тело.

Я кивнул, и в кабинете повисла тишина. Я осознавал, как сужается круг. Список тех, кто знал тайну, стремительно сокращался. Глеб мёртв. Палачи мертвы. Дьяки мертвы. Китай мёртв.

Оставались только мы. Я и Филипп.

Я медленно повернулся к нему. Рука сама легла на рукоять подобранной сабли.

— Так получается, я следующий? — спросил я, внимательно глядя ему в глаза. Я был готов. Одно движение и старик не успеет даже вскрикнуть.

Филипп замер. Он понял. Он прекрасно понял, о чём я. Мы стояли в пустом кабинете мертвого Великого князя… два свидетеля, знающие страшную тайну.

Секунда, другая, третья… мы смотрели друг другу в глаза.

Наконец он медленно покачал головой.

— Нет, Дмитрий, — произнёс он очень серьёзно. — Я не замышляю против тебя зла.

Я не убрал руку с эфеса.

— И почему я должен тебе верить? Ты, владыко, правильно сказал про паршивую овцу, так что… — пожал я плечами.

Он горько усмехнулся.

— Потому что боюсь, что за твою смерть меня ТАМ не простят, — он поднял палец, указывая на потолок, туда, где, по его мнению, обитало высшее начальство.

Я всмотрелся в его лицо. И мне показалось, что он говорил на полном серьёзе. Он действительно в это верил!

Убивать безоружного старика не входило в мои планы.

— Хорошо, — сказал я, отпуская рукоять, и напряжение стало немного спадать. — Допустим.

— Ну, вот и отлично. А теперь, — подобрался Филипп, — давай поспешим к Великой княгине.

На улице творилось форменное безумие. Едва мы с митрополитом вышли из боковых дверей княжеского крыла во двор, как нас накрыло волной жара и гари. Пожар, начавшийся с порохового погреба, лизал крыши соседних хозяйственных построек. Но вроде бы с ним справлялись. Тем не менее, вокруг метались люди… слуги с вёдрами, дружинники, пытающиеся организовать оцепление, перепуганные конюхи, выводящие храпящих от страха лошадей.

Но стоило нам попасться кому-то на глаза, как человек переставал спешить.

Люди останавливались, забывая про огонь, и таращились на странную пару.

Впереди шёл владыка Филипп. Его золотая ряса была порвана и залита чернилами, как и всё его лицо, а на лбу наливалась красным здоровая шишка, куда прилетела чернильница. Но шествовал он с таким достоинством, будто возглавлял крестный ход, а не сбегал с места убийства Великого князя.

Мой вид был ничем не лучше. С моих рук всё ещё капала кровь, и синий кафтан был весь пропитан ею.

— Господи, помилуй… — прошептала какая-то баба, крестясь и пятясь от нас.

Никто не посмел задать вопрос. Перед нами расступались, как перед прокажёнными.

— Где Великая княгиня? — схватив за плечо, пробегающего мимо холопа с пустым ведром спросил я.

Парень дёрнулся, чуть не выронив свою ношу, и с ужасом уставился на моё окровавленное лицо.

Но тут его взгляд метнулся к Филиппу.

— Владыко… — трясясь пролепетал он.

— Где государыня Мария Борисовна⁈ — повторил вопрос Филипп. — Отвечай!

— В старом тереме она, — просипел холоп, тыча дрожащим пальцем в сторону деревянных построек, до которых огонь не должен был достать. — Туда её рынды увели.

Мы шли быстро, почти бежали. Вокруг кричали, трещало дерево, где-то ржали лошади, но я ничего этого не слышал, погрузившись в мысли, как строить разговор с Марией Борисовной.

Старый терем встретил нас усиленной охраной. У дверей стоял десяток рынд в полном вооружении. Увидев нас, они скрестили бердыши, преграждая путь.

— Стоять! — рявкнул старший. — Никому не велено… — Но тут он разглядел, кто перед ним. Его лицо вытянулось. — Владыко Филипп? — он растерянно опустил оружие. — И… Строганов? Что с вами стряслось? Откуда кровь?

— Не твоё дело, — отрезал Филипп. — Открывай двери. Срочное дело к княгине.

Старший рында замялся всего на секунду.

— Пропустите! — скомандовал он своим.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Здесь было тише, толстые стены глушили шум пожара, но запах гари проникал и сюда.

У дверей в покои княгини стояли двое личных телохранителей. Эти были, видимо, из тех, кого приставил Михаил Тверской. Они смотрели на нас волками.

— Оружие, — коротко бросил один из них, кивнув на мою саблю.

Я протянул саблю эфесом вперёд, и стражник принял её.

— Проходите, — сказал он, отворяя дверь, и мы шагнули внутрь.

Мария Борисовна полулежала на высокой кровати, обложенная подушками. Рядом, на стуле, сидел Михаил Тверской, нервно теребящий край своего кафтана. Анна Борисовна стояла у окна, с тревогой глядя на поднимающийся дым.

При нашем появлении все замерли.

Мария Борисовна резко выпрямилась, впившись взглядом в нашу жуткую парочку. Она почти не смотрела на митрополита. Её глаза были прикованы ко мне.

Возможно, в её голове пронеслась мысль о том, что я сообщил митрополиту про наш разговор, и он явился наставить её на путь истинный? Но вскоре я прочёл нечто другое… Она смотрела на мою одежду, пропитанную кровью. Видела мои руки, которые я даже не успел отмыть. И я видел, как в её расширенных зрачках вспыхнуло ложное понимание.

Ведь не прошло и часа с тех пор, как она умоляла меня убить её мужа. А я отказался. Но теперь я стоял перед ней, залитый кровью с ног до головы, и в её глазах читалась смесь ужаса и… мрачного торжества.

— Мария Борисовна… — решив не тянуть, начал я первым. Митрополит молчал, давая мне право говорить. Видимо, считал, что вестником смерти должен быть тот, на ком её следы. — У меня плохие вести, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Твой муж, Великий князь Иван Васильевич… погиб.

Тверской вскочил со стула, опрокинув его. Анна ахнула, закрыв рот ладонью.

— Прости нас, — добавил я глухо. — Мы не смогли его сберечь.

Эти слова прозвучали странно в данной ситуации, но я должен был их сказать. Это была часть игры.

Мария Борисовна медленно перевела дух.

— Как это произошло? — спросил она. Голос её дрожал, но в нём было больше напряжения, чем скорби. Видимо она всё ещё думала, что это сделал я. Что я передумал и выполнил её просьбу.

Тут в разговор вступил митрополит.

— Глеб Ряполовский убил его, — произнёс Филипп. — Он действовал не один. Ему помогли бежать из темницы.

Лицо Тверского вытянулось. Он переводил взгляд с меня на Филиппа, пытаясь осознать услышанное.

— Один из его сообщников схвачен, — продолжал митрополит. — Родители Глеба, Ратибор и Любава, тоже были там. Они пытались бежать вместе с сыном. Сейчас их ведут в темницу, в самые глубокие казематы.

Филипп сделал паузу, давая информации усесться в головах слушателей.

— Сам же Глеб мёртв, — закончил он. — Возмездие настигло убийцу на месте преступления.

Мария Борисовна медленно кивнула. Её рука рефлекторно легла на округлившийся живот, словно защищая ребёнка от той кровавой грязи, которую мы принесли с собой.

И мне показалось, что в её глазах мелькнуло облегчение. Глеб мёртв. Он погиб как предатель, поднявший руку на государя. Это был идеальный исход, но только для неё.

— Значит… всё кончено? — тихо спросила она, не уточняя, что именно имеет в виду.

— Не всё, Великая княгиня, — Филипп посмотрел на меня, потом снова на неё. — Давайте уже перейдём к главному. Времени у нас мало. Пока во дворце суматоха, мы должны решить судьбу трона. — Он сделал паузу. — Все здесь присутствующие знают правду. И все догадываются, чья кровь течёт в жилах будущего ребёнка.

Мария Борисовна напряглась, её пальцы впились в покрывало. Тверской стиснул зубы, и его рука потянулась к поясу.

— Однако, — твёрдо продолжил митрополит. — Я, как глава Церкви, и дворянин Строганов, как свидетель последних минут Ивана Васильевича, готовы позаботиться о том, чтобы никто и никогда об этом не узнал. Более того, мы сделаем так, чтобы даже тени подозрения не пало на чистоту династии.

Он шагнул ближе к кровати.

— Ты, Мария Борисовна, носишь под сердцем законного ребёнка Великого князя Ивана Васильевича. И точка. Это будет официальная истина, которую церковь подтвердит своим авторитетом.

Я видел, как расслабляются плечи Тверского. Как выдыхает Анна.

— Также, — добавил я, вступая в разговор, — мы уничтожили все сведения, которые Глеб дал под пытками. Допросные листы, записи дьяка, всё сожжено. Свидетелей больше нет. Дьяк мёртв. Палачи мертвы. Остались только мы.

Мария Борисовна посмотрела на меня изучающим взглядом. В нём была благодарность, перемешанная с опаской. Она понимала, что теперь она у нас в долгу.

— Что вы предлагаете? — спросил Михаил Тверской, наконец обретя голос.

— К престолу надо приблизить, — уверенно произнёс митрополит, словно уже давно всё обдумал, — Алексея Шуйского.

Имя прозвучало неожиданно. Мария нахмурилась.

— Шуйского? — переспросила она. — Этого пьяницу? Он же слаб!

— Именно поэтому, — кивнул Филипп. — Женщина не может управлять Боярской думой. И хоть он человек с пороками, но имеет вес. За его спиной древний и сильный род, который пострадал от тех же рук, что и твой муж. Народ его пожалеет. Бояре его примут, потому что он свой. И… — митрополит сделал многозначительную паузу, — он легко управляемый. В любом случае, править будешь ты, государыня.

Тверской переглянулся с сестрой.

— Смотрю, ты хорошо думал об этом, владыко, — произнёс князь, и в его голосе прозвучало невольное уважение.

Филипп устало потёр переносицу, размазывая пятно чернил по щеке.

— Просто я хорошо понимаю, чем всё это может кончиться, — ответил он. — Княжество на грани. Враги внешние только и ждут, когда мы вцепимся друг другу в глотки. И если мы сейчас начнём делить власть, если начнётся смута… Москва падёт.

Он набрал воздуха, чтобы продолжить свою речь о единстве и вере, но его перебили.

— Хватит! — резко произнесла Мария Борисовна. Она больше не выглядела растерянной. В ней проснулась женщина, которая способна заказать убийство мужа ради выживания.

— Миша, — она посмотрела на брата, — Филипп всё правильно говорит. Шуйский, идеальный вариант. — Затем она перевела холодный взгляд в нашу сторону. На меня и митрополита. — Вашу преданность я не забуду. Вы спасли не только меня, но и будущее моего сына. (Иван Иванович, 7 лет) Но… — её глаза сузились. — Вот только остаются Борецкие. Новгород.

— Что с ними делать? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

Мария Борисовна медленно выпрямилась, опираясь на подушки.

— Я хочу, чтобы они были уничтожены, — произнесла она. — Я хочу, чтобы Марфа Борецкая захлебнулась своей кровью. Я хочу, чтобы Новгород заплатил за смерть моего мужа. И я хочу… — она посмотрела на меня, — чтобы люди, которые обманули Глеба, которые использовали его, как куклу… тоже были убиты. Все до единого.