Рассвет русского царства. Книга 6

Глава 4

Четверо рынд в белоснежных кафтанах с тяжёлыми серебряными топорами шагнули вперёд. Они перехватили Ярослава за руки, заламывая их за спину.

Я ожидал крика, сопротивления, но Ярослав даже не дёрнулся. Он лишь повернул голову и посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни упрёка за то, что я привёл его сюда, ни мольбы о помощи. Там читалось какое-то странное, взрослое и обречённое понимание. Словно он вдруг разом повзрослел на десять лет и понял правила этой жестокой игры раньше меня.

— Великий князь! — я сделал ещё один шаг вперёд, не в силах смириться с происходящим.

Путь мне тут же преградили скрещённые древки копий великокняжеской стражи. И из-за спин стражников вынырнул боярин Пронский.

— Знай своё место, Строганов! — прошипел он мне прямо в лицо, при этом убирая острые наконечники копий в сторону от моей груди. И я понял, что он не желает мне зла, но при этом старается остановить… достучаться до моего разума. Он продолжил. — Отступи, пока цел. Великий князь так решил. Или же, — сделал Пронский паузу, при этом отрицательно покачав головой, показывая на Ивана Васильевича, — ты хочешь встать рядом с княжичем Бледным?

Я смерил его тяжёлым взглядом, но отвечать не стал. Но так легко сдаваться я не был намерен.

— Он действовал в отчаянии! — крикнул я. — Любой на его месте поступил бы так же, когда толпа с саблями бежит тебя резать! Неужели страх за свою жизнь теперь приравнивается к измене⁈

Мои слова эхом отразились от сводов шатра. Но князь продолжал молчать.

И в этом молчании я вдруг начал понимать. До меня начала доходить страшная истина.

Иван Васильевич не был зол на Ярослава. Нет, здесь не было личной обиды. Он прекрасно понимал, что княжич просто испугался.

Но он не мог позволить подобному повториться. Он не мог оставить безнаказанным раскол армии. А Ярослав, пусть и спасая свою шкуру, сделал самое страшное, что только можно сделать в государстве, которое с таким трудом собиралось по кусочкам.

Если Иван простит его сейчас, завтра любой обиженный княжич, любой воевода, которому прищемили хвост, поднимет свой полк, уйдёт на соседний холм и будет диктовать условия.

Тогда Русь снова утонет в крови.

В моей памяти ещё раз всплыли уроки истории из прошлой жизни. Междоусобица, раздирающая страну десятилетиями. Отец Ивана, Василий Тёмный… Его ослепили. Выжгли глаза калёным железом, превратив лицо в маску боли. Иван вырос с этим. Он видел пустые глазницы отца каждый день. Он, наверняка, помнил этот ужас, когда брат шёл на брата.

— Увести, — разорвал тишину Иван Васильевич, поворачиваясь ко всем спиной.

Ярослава тут же поволокли к выходу.

Я стоял, и ничего не мог сделать. Абсолютно ничего.

— Прочь! — рявкнул Иван Васильевич, не оборачиваясь. — Все прочь! Глаза б мои вас не видели!

Бояре, пятясь и кланяясь, поспешили к выходу, стараясь стать незаметными. И мне тоже пришлось покинуть шатёр.

Выйдя на свежий воздух, я тяжело вздохнул.

— Твою мать… — произнёс я в темноту. — Твою ж мать…

Ко мне тут же подбежали Семён и Богдан. Видимо, как только я с Ярославом отправился к Великому князю, они приехали сюда.

— Что произошло, Дмитрий Григорьевич? — тихо спросил Семён, подавая поводья. — Почему Ярослава увела стража?

Я молча покачал головой и, вставив ногу в стремя, взлетел в седло.

— Едем в лагерь, — сказал я, и добавил: — Потом всё расскажу.

Обратно мы ехали молча. Каждый думал о своём.

Я правил Бурана, пытаясь уложить в голове новую реальность. Ярослав в темнице. Глеб там же, но на нём уже можно ставить крест. Шуйских нет… и всё теперь казалось очень шатким вокруг меня.

Очень хотелось вернуться домой и забыть обо всём. Чтобы было всё как раньше, вот только это уже невозможно…

За такими думами мы добрались до нашего лагеря. Большинство полков уже начало сборы, возвращаясь в общий стан, тогда как я решил оставаться там, где и был.

Почти сразу мы сгрудились у костра.

— Всё рассказывать не буду, — проговорил я, глядя на пляшущие языки пламени. — Но суть такова… Иван Васильевич схватил Ярослава. Что ним будет мне не ведомо, но я постараюсь уговорить князя простить его.

Семён тут же сплюнул в огонь.

— Значит, правда не нужна никому, — подытожил он.

— Правда у каждого своя, Семён, — ответил я устало. — Великому князю приходится думать о всем княжестве.

Богдан, сидевший напротив, вдруг поднял голову.

— А ведь могло быть и хуже, Дмитрий Григорьевич.

— Куда уж хуже? — спросил я.

— Туда, — Богдан кивнул головой в сторону, где ещё недавно стоял мятежный полк Бледных. — Когда я вернулся с тобой из Кремля… там ведь страсти кипели нешуточные.

Я насторожился.

— О чём ты?

— О воеводах, что к Ярославу прибились, — пояснил Богдан. — Они не просто так пришли. Они крови хотели. Особенно этот… из Костромы который. Лысый такой, с рассечённой губой.

— И что?

— А то, — вступил в разговор Семён, подвигаясь ближе к огню. — Когда они поняли, что назад дороги нет, этот костромской начал Ярослава подбивать. «Ударь, — говорит, — княжич! Ударь из пушек Строганова по шатру Иванову! Когда ночь настанет, всех накроем одним разом и Москву захватим. Тебя на престол посадим, ведь кровь в тебе тоже Рюриков течёт! Накроем их, а там, глядишь, и остальные к нам переметнутся!»

У меня глаза расширились от услышанного.

— А Ярослав?

— А Ярослав послал его, — с уважением в голосе сказал Семён. — Сказал: «Я сюда пришёл, чтобы жизнь спасти, а не измену творить. Не буду я в Великого князя стрелять, и в своих не буду». Костромской за саблю хвататься начал, орал, что, мол, если сейчас не ударим, то завтра нас всех на кольях рассадят. Но Ярослав упёрся. Сказал, что будет ждать гонцов от Ивана Васильевича. Хотел сдаться, поговорить…

Я закрыл глаза.

Вот оно что.

Выходит, если бы Ярослав поддался на уговоры, если бы дал команду моим пушкарям… Мои орудия, учитывая расстояние, и впрямь могли разнести ставку Великого князя в щепки. И тогда крови было бы столько, что река Москва покраснела бы.

— Спасибо, что рассказали, — произнёс я. Мы посидели ещё немного, глядя в огонь. А потом я ушёл спать и проспал до обеда.

Открыв глаза, я почувствовал тревогу. Неспокойно было на душе, и я хотел понять почему. Поэтому, пообедав, я подошёл к Богдану.

— Надо узнать, что дальше будет, — сказал я. — Не нравится мне эта тишина.

— Ты куда собрался? — спросил Богдан.

— К Пронскому. Надо узнать насчёт смотра. Будет ли он продолжен, или разгонят всех к чертям собачьим.

Я снова сел на коня и, взяв с собой только Семёна, направился в сторону основного лагеря.

Уже на подъезде я почувствовал неладное. Когда я въехал в пределы лагеря, меня никто не остановил, но провожали такими взглядами, что хотелось проверить не горит ли на мне шапка.

Вскоре, оставив Семена у коновязи, я подошел к шатру Дмитрия Андреевича Пронского. Стража, узнав меня, расступилась без лишних вопросов. Так я понял, что, судя по всему, о моём появлении уже успели доложить.

Я откинул тяжелый полог и переступил порог.

Пронский сидел за походным столом, устало потирая виски. Вид у него был, мягко говоря, помятый. Видимо, он не успел поспать, в отличие от меня.

Я сухо поклонился, так сказать без подобострастия. Не то чтобы мы успели стать врагами с новоиспеченным воеводой, но его резкость на Девичьем поле, те обвинения, которыми он бросался, осадочек оставили крепкий. Спасало его в моих глазах лишь то, что он старался мне помочь, когда Ярослава задерживали.

— Здрав будь, боярин, — произнес я ровным голосом.

Дмитрий Андреевич поднял на меня взгляд. Я ожидал увидеть в его глазах прежнюю надменность или злость, но, к моему удивлению, ничего подобного там не было.

— И ты, Строганов, здравствуй, — отозвался он. — Проходи, садись. В ногах, как говорится, правды нет.

Он кивнул на стул напротив и, немного помедлив, я сел. Тут же к нам подошёл слуга и поставил передо мной серебряный кубок, после чего наполнил его темным вином из кувшина.

Пронский взял свой кубок, посмотрел на него и сделал большой глоток.

— Мы не смогли с тобой толком познакомиться, Дмитрий Григорьевич, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Всё на бегу, всё на крике…

— Времена такие, — осторожно ответил я.

Пронский усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Времена… — протянул он. — Знаешь, Строганов, когда Иван Васильевич смотрит на тебя ледяными глазами и говорит, что от поимки убийцы зависит твоя жизнь… Когда он прямо заявляет, что если виновный не будет найден, то полетят головы тех, кто допустил бардак… — Он сделал паузу, крутя кубок в пальцах. — В общем, Великий князь слов на ветер не пускает. И я, признаться, испугался.

Я посмотрел на него другими глазами. После этих слов Пронский стал мне более понятным, и я уже не так сильно испытывал к нему раздражение.

— Наверное, я тебя понимаю, Дмитрий Андреевич, — сказал я, и это была правда. Сам не раз бывал в шкуре, когда от результата зависит всё. — Страх плохой советчик, но хороший погонщик.

— Хорошо сказал, — усмехнулся он.

Мы чокнулись, и залпом выпили содержимое кубков. У меня сложилось впечатление, что таким образом мы с ним только что выпили за мировую.

— Что будет дальше? — после спросил я, ставя кубок на стол. — С Ярославом?

Пронский посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не знаю, — честно ответил он. — По идее, Ярослав виноват и, давай смотреть правде в глаза, виноват сильно. Увести полк, угрожать оружием своим же… За такое по головке не гладят. Измена это, как ни крути.

Он вздохнул, наливая себе еще.

— Но, — продолжил он, — сами события, вызвавшие всё это… Страх за жизнь, ложное обвинение, убийство дядьёв… В общем, всё не столь однозначно. Глеб сознался, и это меняет дело. Ярослав не убийца, а по сути, жертва обстоятельств. Но и не герой. Поэтому всё будет зависеть от настроения Великого князя. И от того, кто и что будет нашептывать ему в уши в ближайшие дни. — Пронский тяжело вздохнул. — Жаль, что отца его тут нет. Но я послал ему гонца ещё до того, как всё закончилось. Будем надеяться, что князь Бледный успеет вовремя.

Я удивленно посмотрел на Пронского.

— Зачем ты это сделал?

— Будь на месте Ярослава мой сын, я бы очень хотел, чтобы кто-то поступил точно также. Ибо дети остаются детьми, и порой от роковой ошибки их могут уберечь только родители.

Я покачал головой, и сам немного подлил себе в кубок вина.

— Выпьем за это, — и раздался звон кубков.

— А что с остальными? — задал я следующий вопрос, который мучил меня не меньше. — С Ратибором?

Лицо Пронского помрачнело, и он отвел взгляд.

— Ещё ночью был схвачен Ратибор, — произнес он тихо. — Как отец убийцы… как глава рода…

— Ты думаешь, он знал? — спросил я. — Знал, что Глеб собирается зарезать Шуйских?

— Неважно, что я думаю, — отрезал Пронский. — Важно, что думает Иван Васильевич. А он, наверняка, видит в этом заговор. Род Ряполовских поднял руку на Шуйских, на опору трона. Такое не прощают.

— И что его ждет?

Пронский поднял на меня тяжелый взгляд.

— Он казнит Ратибора, я уверен в этом. Голову ссекут, а может, и четвертуют для острастки. Иван Васильевич сейчас в гневе, а в гневе он страшен. Отец отвечает за сына, Строганов. Таков закон.

Мне оставалось только кивнуть.

Как бы дико и несправедливо это ни звучало для меня, человека из двадцать первого века, здесь это было нормой. Родовая ответственность, так сказать, система сдержек и противовесов, написанная кровью. Наказанию подвергались не только виновные, но и вся родня, особенно в делах об измене. Выкорчевывали под корень, чтобы не было кому мстить.

— И не только Ратибора взяли, — добавил Пронский, добивая меня окончательно. — Арестовали и Любаву, жену его, и слуг ближних, кто при них был. Всех в железо и под стражу.

Мне стало по-настоящему страшно. Любава… мудрая, добрая женщина, которая на свадьбе была мне посаженной матерью. Она-то в чем виновата? Я был уверен, что она ни сном ни духом не ведала о замыслах Глеба.

Но еще более ледяная игла страха кольнула сердце, когда я подумал о другом.

Марьяна. Бывшая любовница и, как я знал, мать моей дочери. Мне нужно было знать, что с ними. Я просто не смогу себя простить, если с ними что-то случится.

— А… а что со слугами? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с ноткой простого человеческого любопытства, не более. — Они-то за что? Дворовые люди, подневольные…

Пронский пожал плечами.

— Великий князь в гневе, — повторил он, как мантру. — Может слышал, лес рубят, щепки летят. Но… — он задумался. — Если на них прямой вины не будет, если дознание покажет, что они просто горшки выносили да лошадей седлали, то, скорее всего, отпустит. Продадут с торга или раздадут другим боярам. Кому нужны лишние рты в темнице кормить?

— Ясно, — выдавил я, думая к кому обратиться, чтобы в случае чего выкупить Марьяну со всей семьёй. Но в голову ничего пока не приходило.

Мы немного помолчали.

— Что с нами? — сменил я тему. — Нам возвращаться в вотчины? Смотр окончен?

Пронский покачал головой.

— Приказа не было. Никто не расходится. Наоборот, караулы усилены, никого из лагеря не выпускают. Великий князь хочет быть уверен, что зараза мятежа не расползлась дальше. Так что сидим и ждем.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— И тебе, Строганов, я бы не советовал дергаться. Вряд ли тебя так рано отпустят. Слишком много событий вокруг тебя крутится. Ты и свидетель, и участник, и пушки твои… Ты сейчас на виду. Любое твое движение в сторону дома могут истолковать как попытку бегства. А оно тебе надо? — с прищуром спросил он.

— Нет, конечно, — ответил я. — К тому же я пока никуда не тороплюсь. Пушки Великий князь наверняка у меня заберёт, и хотелось бы за них деньгу приличную получить. Да и с Шуйскими попрощаться по-человечески надо.

— Да, тут ты прав, — сказал Пронский. — И дел у тебя ещё в Москве полно.

На этой ноте я уже собирался уходить, и хоть разговор вышел тяжелым, но полезным.

— Спасибо за вино, Дмитрий Андреевич, — сказал я.

— Иди с Богом, — махнул он рукой.

Но не успел я сделать и шагу к выходу, как полог шатра резко отлетел в сторону. На пороге возник давешний воин из личной охраны Ивана Васильевича, тот самый, что приходил за нами в прошлый раз.

Он окинул нас взглядом, задержавшись на мне, потом перевел глаза на Пронского.

— Великий князь немедленно требует к себе, — отчеканил он. — Обоих.

Мы с Пронским переглянулись.

— Зачем? — вырвалось у него.

— Не велено сказывать, — отрезал воин. — Велено привести.

Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Только-только выдохнули, и вот опять.

— Едем, — коротко бросил я, выходя наружу.

Выйдя на улицу, я крикнул.

— Семен, ты со мной.

Через пять минут наш небольшой отряд уже скакал по размокшей дороге в сторону Кремля.

Тронный зал Кремля встретил меня тишиной.

Великий князь Иван Васильевич стоял у высокого узкого окна, спиной ко мне. Его пальцы, унизанные перстнями, вцепились в подоконник. Плечи его были опущены, словно кто-то или что-то давило на них.

Я остановился в десяти шагах, не смея подойти ближе, и низко поклонился спине государя.

— Великий князь, — негромко произнёс я, чтобы обозначить своё присутствие.

Он не сразу обернулся. Прошла минута, другая. Наконец Иван Васильевич медленно, словно преодолевая боль в каждом суставе, повернулся.

И на меня смотрел не собиратель земель русских. Не грозный Великий князь. Нет… на меня смотрел смертельно уставший, разбитый мужчина.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно напрягся, ожидая удара или окрика.

— Скажи мне, лекарь… — произнёс он. И мне резануло это слово. Не «дворянин», не «Строганов», не по имени-отчеству. Лекарь. Словно он сдирал с меня все титулы и звания, возвращая к той первой встрече, когда я был никем, просто полезным человеком.

— Скажи мне, — повторил он, подходя вплотную. Я почувствовал запах вина, исходящий от него, но пьяным он не был. — Есть ли способ… Есть ли хоть какая-то возможность узнать, чей ребёнок сейчас во чреве моей жены?

У меня перехватило дыхание.

Всё стало ясно в одно мгновение. Глеб Ряполовский не выдержал. Под пытками он выдал всё, что знает. Хотя, честно, я надеялся, что если об этом спрашивать не будут, то эта тайна умрёт вместе с ним.

— «Наверное, — подумал я, — убийство Шуйских и связь с Марией Борисовной как-то связаны. Иначе я просто не понимаю, зачем Глеб об этом рассказал?»

Великий князь смотрел на меня, и в его взгляде была почти безумная надежда.

— Великий князь… — начал я осторожно.

— Отвечай! — воскликнул они и вдруг схватил меня за лацканы кафтана. В его глазах блеснули слёзы бешенства. — Ты ведь знаешь человеческое нутро! Ты видишь то, что другим не дано! Скажи! Можно ли узнать, чья кровь в младенце⁈ Моя… или этого ублюдка⁈

Он тряхнул меня, и я увидел, как дрожат его губы. Самый могущественный человек на Руси сейчас был просто обманутым мужем, которого разрывало сомнение. Для него это был позор, который не смыть кровью.

Я мягко, но настойчиво накрыл его руки своими ладонями.

— Нет, государь, — впервые я его так назвал, при этом глядел ему прямо в глаза. — Такого способа не существует. Ни один лекарь, ни один мудрец, ни один чародей на всей земле, не может определить отца ребёнка до его рождения. — Иван Васильевич замер, но его хватка не ослабла. — И даже после, — добавил я беспощадно. — Кровь людская красна у всех одинаково. Никакие приметы, никакие знаки не дадут точного ответа. Это тайна, ведомая лишь Господу Богу.

Он смотрел на меня не моргая. Словно пытался прожечь меня взглядом, чтобы понять — лгу ли я или нет.

Я не отвёл глаз.

Медленно, очень медленно Иван Васильевич отпустил меня. Он отступил на шаг, словно из него выпустили воздух. Вся та ярость, что держала его, испарилась.

Он отвернулся к стене, упёршись в неё лбом.

— Тайна… — прошептал он. — Тайна, ведомая Господу…

Несколько секунд мы стояли молча, и я слышал его тяжелое дыхание.

Затем он выпрямился. Когда он снова повернулся ко мне, передо мной опять стоял Великий князь.

— О том, что я спрашивал… — произнёс он. — Никому ни слова… Ни единой живой душе. Узнаю, что проболтался, что в кабаке заикнулся или жене шепнул… — Он шагнул ко мне, сузив глаза. — Не сносить тебе головы, Строганов. Я тебя породил, как дворянина, я тебя и уничтожу. Вместе со всем твоим родом, вместе с Курмышем твоим. Понял?

— Понял, государь, — я низко поклонился.

— Ступай, — он махнул рукой, не глядя на меня. — Ступай прочь.

Я вышел из тронного зала и тряхнул головой. Честно… было страшно. В какой-то момент мне казалось, что я могу занять соседнюю камеру с Глебом и Ярославом.

К моему удивлению в соседнем помещении от тронного зала никого кроме стражи не было, и подумав, что я могу возвращаться на Девичье поле, к своим воинам, направился по коридору ведущему на выход.

— Дмитрий Григорьевич! — окликнул меня негромкий голос.

Я вздрогнул и резко обернулся.

Из ниши в стене выступил молодой рында в белом кафтане.

— Чего тебе? — спросил я.

Рында легко нагнал меня и пошёл рядом, стараясь шагать в ногу.

— Великий князь велел передать, — проговорил он вполголоса, глядя перед собой, — что скоро соберётся Боярская дума. Малая. И тебе надлежит на ней быть.

Я остановился.

— Мне? — переспросил я. — На Боярской думе?

— Именно так, — кивнул рында.

Я прищурился.

— В качестве кого? — прямо спросил я.

Парень замялся. Он оглянулся по сторонам, проверяя пуст ли коридор, и в этом движении я уловил что-то… хитрое… или же заискивающее. Мне показалось, что он что-то знал.

И я не стал тянуть. Рука привычно нырнула в кошель на поясе. Пальцы нащупали крупную монету, серебряный рубль.

И ловким движением вложил монету ему в ладонь.

— Может, ты обронил? — тихо спросил я.

Рында, не глядя, сжал кулак, пряча серебро в рукав. Лицо его осталось невозмутимым, но в глазах мелькнула искра понимания.

Он чуть наклонился ко мне.

— Род Бледных, — зашептал он, едва шевеля губами, — хоть и носит в себе кровь Рюриковичей, но предал Великого князя. Так нынче говорят. Бегство Ярослава Андреевича, это пятно на всём роду.

Я нахмурился.

— Но Ярослав не виновен в убийстве. Это доказано.

— Убийство, одно дело, — перебил меня рында. — А бунт, другое. Великий князь гневается. Говорят, князь Андрей Фёдорович Бледный… тесть твой… будет снят с должности воеводы Нижнего Новгорода. Прямо сегодня. Указ уже пишут.

— Допустим, — сказал я, стараясь представить, чем мне аукнется опала тестя. — А я тут при чём? — спросил я.

Рында посмотрел на меня с какой-то странной смесью зависти и уважения.

— А при том, Дмитрий Григорьевич, что свято место пусто не бывает. Утром, когда Иван Васильевич вернулся с поля… слышали люди, как дьяки шептались. О твоём назначении речь шла.

— О моём? — я опешил.

— Да, — ответил рында, и тут же продолжил. — Ты же тоже родич им! Муж дочери князя Бледного. Думаю, понимать ты должен, что так просто Рюриковичей не могут задвинуть. И хоть род Бледных унижен, но уничтожать его не станет Великий князь. К тому же… пушки твои. Они Нижний Новгород от Казани прикроют лучше любой дружины. Говорят, прочат тебя на воеводство Нижегородское… или наместником назначат.

Он отстранился, снова принимая вид почтительного стражника.

— Готовься, боярин. Сегодня твоя судьба решается. Да и тестя твоего тоже.

Он развернулся и пошёл прочь по коридору, оставив меня стоять столбом.

Воевода Нижнего Новгорода? Я?

Тут было что-то не так…

Это была не просто милость. Это была классическая ловушка Ивана Васильевича. Разделяй и властвуй. По крайней мере она мне виделась именно так.

Он хотел столкнуть нас лбами. Он хотел, чтобы моё возвышение было куплено ценой падения моего же тестя. Чтобы я был обязан всем только ему, Ивану, и был отчуждён от рода, в который вошёл.

— Твою ж мать… — выдохнул я в пустоту коридора.