Рассвет русского царства. Книга 6

Глава 17

Утро следующего дня выдалось не менее загруженным, чем предыдущий день. По крайней мере именно такое ощущение у меня было, когда я вместе с Шуйским покинул его дом и снова отправился в Кремль.

В Успенском соборе было жарко от сотен свечей и дыхания множества людей. Прибавить к этому моду носить шубу даже летом, что тоже приносило не только спертый запах, но и жар.

Тем не менее служба шла своим чередом. Я стоял чуть позади Алексея, прямо за его спиной, и наблюдал за лицами бояр.

И вот настал момент истины. Митрополит Филипп вышел на амвон*. В руках он держал свернутый в трубку пергамент с висящей на шнурке печатью.

(Амвон (от греч. ἄμβων — «возвышение») — сооружение в пространстве наоса христианского храма, предназначенное для: чтения Священного Писания; пения или возглашения некоторых богослужебных текстов (ектений, антифонов, прокимнов и т. д.); произнесения проповедей.)

В храме повисла звенящая тишина.

— Православные! — голос владыки разнёсся под сводами, отражаясь от ликов святых. — Скорбь наша велика, но не должно нам пребывать в унынии, ибо Великий князь наш Иван Васильевич не оставил нас без своей отеческой заботы даже на пороге смерти!

Он развернул грамоту.

— Вот воля покойного Ивана Васильевича! Духовная грамота, писанная его собственной рукой и скреплённая его печатью!

По толпе пронёсся вздох. Я видел, как вытянулись лица у Патрикеева и Холмского. Они явно не ожидали такого поворота.

Тогда как Филипп, не обращая ни на кого внимания, начал читать.

Никто не посмел возразить. Как я и предполагал, авторитет церкви и вид великокняжеской печати сделали своё дело. Когда чтение закончилось, Мария Борисовна, стоявшая рядом с сыном, шагнула вперёд.

— Воля моего мужа для меня священна, — произнесла она, и голос её, хоть и тихий, был слышен в каждом углу собора. — Однако Господь судил иначе, забрав к себе верных слуг государевых, Василия и Андрея Шуйских, коих он нарёк своими душеприказчиками. Посему, властью, данной мне как регенту, я назначаю главой Боярской Думы и своим первым советником Алексея Васильевича Шуйского!

Алексей, заранее предупреждённый, поклонился низко, прижав руку к сердцу. Бояре переглядывались, но открыто выступать никто не решился.

Ещё вчера на поминках сообщил, что он станет председательствовать в Боярской Думе. И по-хорошему, надо было ещё в первый же день после смерти Ивана Васильевича озаботиться духовной грамотой. Но почему-то мудрые мысли приходят опосля… главное, чтобы наша была не сильно поздней…

И тут, словно в подтверждение того, что небеса следят за нами, произошло то, чего я опасался. Нервное напряжение сделало своё дело, и Мария Борисовна вдруг пошатнулась. Её лицо исказила гримаса боли, рука судорожно схватилась за живот. Она глухо вскрикнула, разрезая тишину храма.

— Началось… — прошептал я.

Рынды, стоявшие за её спиной, тут же подхватили княгиню под руки, не давая упасть.

— Дорогу! — подался я вперед, расталкивая опешивших бояр. — Лекарей! Повитух! Живо! Несите её в покои!

В спальне Марии Борисовны царил хаос, который я тут же принялся упорядочивать. Женщины-служанки метались, кудахтали, не зная за что хвататься.

Я вошёл следом за рындами, которые бережно уложили стонущую княгиню на высокую кровать.

— Всем стоять! — начал я раздавать команды так, что даже стоны Марии на секунду стихли. — Слушать меня! Ты и ты, — я ткнул пальцем в двух самых расторопных девок, — живо на кухню, кипятите воду. Её понадобится очень много. Ты, — я указал на другую, — чистое бельё. Простыни, полотенца. Тащите всё сюда. — Она кивнула и побежала в соседнюю комнату. — Алексей! — я обернулся к Шуйскому, который топтался у входа. — У меня к тебе просьба. — Он посмотрел на меня в ожидании продолжения. — Я у вас на подворье оставил сумку с лекарским инструментом. Отправь своих людей за ней.

— Мигом доставят, Дмитрий, — кивнул он и исчез за дверью.

Мария Борисовна сжала зубы, пережидая схватку. Роды только начинались, но, как я уже говорил, нервное напряжение и предшествующие этому события плохо сказались на здоровье Марии Борисовны. И я очень надеялся, что с ребёнком всё будет в порядке.

— Дмитрий… — посмотрела она на меня с мольбой. — Прими ребёнка…

Я подошёл к ней, взял за влажную руку.

— Мария Борисовна, — мягко сказал я. — Ты сама должна понимать. Я мужчина. Если я сейчас полезу тебе под юбки, завтра, с подачи твоих недругов, вся Москва будет судачить, будто я отец этого ребёнка. Или что я опорочил вдову Великого князя. Тебе это надо?

Она закусила губу, понимая правоту моих слов. Положение и так было шатким.

— Но, если что-то пойдёт не так… — прошептала она.

— Я буду рядом, — пообещал я. — За стеной. Если увижу, что бабы не справляются — войду. Клянусь.

Пока ждали возвращения людей Алексея, я проверил положение плода, пульс, биение сердца… стетоскопа под рукой не было (трубки, похожей на дудку), поэтому, пока никто не видел, приложил ухо Марии Борисовны. Но, слава Богу, всё было нормально.

Не прошло пятнадцати минут, как мне принесли мою сумку. Такая скорость обуславливалось тем, что подворье Шуйских находилось недалеко от Кремля. И только я начал раскладывать свой инструмент, так сказать, на всякий случай, как дверь распахнулась, и в комнату вплыли три повитухи. Дородные, в платках, с закатанными рукавами и вид у них был уверенный, я б даже самоуверенный.

— А ну, разойдись! — громко произнесла самая старшая, отодвигая бедром молодую служанку. — Неча тут воздух портить! Где вода? Где тряпки?

Я преградил им путь.

— Стоять.

Тётки упёрлись в меня взглядами.

— Ты хто таков будешь, мил человек? — сощурилась старшая. — А ну, брысь отсель! Не мужское это дело!

— Я лекарь, — отрезал я, серьёзно глянув старшей в глаза. — И я здесь командую. Как звать?

— Аграфена я, — ответила старшая, чуть сбавив спесь. — Это Марфа и Глаша. Мы дело своё знаем, чай не первого княжича принимаем.

— Знаем, говоришь? — я придирчиво оглядел их. — Одежда на вас уличная, грязная. Руки не мыли, а под ногтями, — я сделал паузу, поднимая руку одной их женщин, — репу сажать можно!

— Так мы ж торопились! — возмутилась Марфа.

— Мне плевать, — я шагнул к ним вплотную. — Слушайте сюда внимательно. Сейчас вам принесут чистые сарафаны. Переодеться. Руки мыть с щёлоком, пока кожа скрипеть не начнёт. Ногти остричь под корень. Вот этим, — я достал из принесённого слугой саквояжа бутыль с крепчайшим самогоном-первачом, который использовал как антисептик, — протрёте ладони. Чтобы ни одной грязинки к княгине не попало! Усекли?

Повитухи переглянулись.

— Сделаем, боярин, не серчай только, — закивала Аграфена. — Всё, как велишь.

— И ещё, — добавил я уже тише. — Если что не так пойдёт, сразу звать меня. Не геройствовать, не шептать заговоры, а звать меня. Иначе шкуру спущу. Поняли?

— Поняли, поняли…

Убедившись, что они начали мыться и переодеваться, я вышел в соседнюю комнату. Там уже собрался «штаб ожидания» — митрополит Филипп, Михаил Тверской и его сестра Анна, и Алексей.

И мы сели. Ждать.

Время тянулось медленно. Из-за стены доносились приглушённые стоны, команды Аграфены, плеск воды и звон металла о тазы.

— Долго… — пробормотал Тверской, вытирая пот со лба. — Почему так долго?

— Успокойся, князь, — сказал я. — Это её четвертые роды. Всё пройдёт быстро. Организм знает, что делать.

Прошёл час. Другой. Стоны за стеной усилились и переросли в крики. Филипп начал читать молитву вслух. На мой взгляд, сейчас это только ещё больше давило на нервы.

На исходе третьего часа за стеной раздался протяжный вопль Марии Борисовны, оборвавшийся на высокой ноте.

В комнате повисла тишина. Мы все замерли, боясь вздохнуть. Митрополит застыл с поднятой для крестного знамения рукой.

А потом раздался звук, который невозможно спутать ни с чем.

Крик новорождённого.

— Слава Тебе. Господи! — выдохнул Филипп.

Анна заплакала, Михаил, тяжело вздохнув, откинулся на спинку стула. А когда дверь приоткрылась, из неё высунулась раскрасневшаяся Аграфена. На лице её сияла улыбка.

— Мальчик! — объявила она торжественно. — Крепкий, богатырь будет!

— А княгиня? — вставая спросил я.

— Жива, здорова, — отмахнулась повитуха. — С божьей помощью всё будет хорошо!

— «На Бога надейся, а сам не плошай!» — чуть было вслух при митрополите не сказал я. Не думаю, что он бы оценил эту поговорку.

Немного подумав, словно решаясь, я повернулся к княжне Тверской.

— Анна Борисовна, идите, забирайте племянника. А остальных я попрошу подождать здесь.

Я вошёл в спальню. Мария Борисовна лежала на подушках, а её мокрые волосы облепили лицо. Она тяжело дышала, но глаза её светились, глядя на то, как на руках у одной из повитух пищал маленький красный комочек.

— Как он? — спросила она одними губами, увидев меня.

Я понял, что пока я не осмотрю ребёнка не смогу проверить состояние Марии Борисовны. Поэтому я взял ребёнка и, положив на кровать, развернул, рассматривая цвет кожи, прислонил трубку, чтобы послушать дыхание и сердце, проверил пульс на руках и ногах. Осмотрел голову, глаза, пуповину… после чего наконец-то сказал.

— И впрямь богатырь, — улыбнулся я, при этом отмечая, что несмотря на ранние роды, хотя об этом я не мог говорить наверняка… в общем, ребёнок родился довольно-такие крупным. Я повернулся к Марии Борисовне. — Сейчас Анне отдадут, помоют, запеленают.

Доверять повитухам у меня оснований не было. Поэтому я сделал жест Марии, чтоб она всех лишних выставила из спальни.

Повитухи даже спорить не стали, и тут же вышли. Разве что Анна осталась в спальне, передав ребёнка одной из них.

Стоило двери за ними закрыться, я подошёл к кровати. Откинул окровавленную простыню. Осмотрел промежность. Да, разрыв был. Не критичный, но неприятный. Оставлять так было нельзя, если заживёт плохо, будут проблемы.

Я сказал об этом Великой княгине и, получив её одобрение действовать, достал приготовленный солевой раствор.

— Будет щипать, — предупредил я Марию. — Потерпи.

И обильно полил рану. Княгиня зашипела сквозь зубы, дёрнулась, вцепившись в простыни. Попыталась сжать ноги, но когда я сказал, что этого делать нельзя, или придётся лить по новой, послушалась меня.

После этого я вдел шёлковую нить в изогнутую иглу. Руки работали привычно. Стежок. Ещё стежок и узел.

— Не смотри сюда, — сказал я Марии, заметив её испуганный взгляд. — Думай о сыне. Как назовёшь?

Это отвлекло её. Боль отступила на второй план.

— Тимофей… — прошептала она, глядя в потолок. — Я назову его Тимофей.

— Хорошее имя, — одобрил я, делая последний стежок. — Сильное.

Я обрезал нить. Промокнул шов чистой тканью, смоченной в слабом солевом растворе.

— Всё, — выдохнул я, выпрямляясь. — Теперь покой, чистота. Завтра осмотрю швы и, если всё будет в порядке, то через три дня сниму. Также мне нужно будет переговорить с твоими служанками. Тебя первое время хорошо подмывать настоем коры дуба и ромашки трижды в день.

— Спасибо, Дмитрий, — тихо сказала Мария Борисовна. — Я не забуду.

Я поклонился.

— Поздравляю с наследником, государыня. Тимофей Иванович Рюрикович.

Я вышел в соседнюю комнату, где сказал служанкам, чтобы они начали убираться и перестелили постельное Великой княгине. Объяснил им про подмывание и диету. После чего мой взгляд нарвался на… если так можно сказать, семейную идиллию. Анна держала на руках запелёнатого младенца, Тверской, Алексей и Филипп рассматривали его, умиляясь.

Прошло три дня. Три дня относительно спокойного времени, если, конечно, можно назвать спокойствием то напряжение, что висело над Кремлём, словно грозовая туча. Похороны прошли, присяги были даны, Мария Борисовна восстанавливалась после родов, а я… я занимался тем, что подчищал хвосты.

И один такой «хвост» оставался самым опасным. Звали его Егор. Тот самый наёмник, которого мы взяли живым во время покушения на Ивана Васильевича.

Разговор предстоял тяжелый. И, что самое главное, как бы это правильно сказать — «приватный».

Я знал, что митрополит распорядился, чтобы к Егору в темницу не пускали никого. Еду и воду ему носили только двое слуг, глухонемые от рождения братья. Они же, вместе с парой таких же молчаливых стражников, помогли мне перетащить пленника из сырого каземата в пыточную.

Место это было, мягко говоря, жуткое. Ржавые цепи, крюки, жаровня, в которой тлели угли… Всё здесь было создано для того, чтобы ломать людей.

Мы подвесили Егора на дыбу. Пока без натяжения, просто зафиксировали руки над головой, чтобы он не мог дергаться. Ноги его касались пола, так что боли он пока не испытывал.

Когда глухонемые вышли, плотно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь, я остался с ним один на один.

Я не спешил. Пододвинул к себе деревянный стол, на котором остались следы от ножа какого-то заплечных дел мастера. Поставил чернильницу, развернул свиток чистого пергамента, проверил перо. Всё это я делал молча, методично, не глядя на пленника.

— Ну, здравствуй, — наконец произнёс я, усаживаясь на табурет и поднимая на него глаза.

— И тебе не хворать, — ухмыльнулся он, склонив голову набок и сплёвывая на грязный пол. — А ты понимаешь, боярин, что когда я заговорю, тебе останется жить считанные часы?

Было видно, что он готовился к этому разговору.

— Хм, — я откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок. — Дай-ка подумать. И с чего ты это взял?

Егор оценивающе посмотрел на меня.

— Потому что я знаю тайну. Тайну, за которую твоя обожаемая Мария Борисовна тебя не пощадит. Она сгниёт, если всплывёт правда. Это лишь вопрос времени. И ты сгниёшь рядом с ней, если будешь её покрывать.

Я выдержал паузу, наблюдая за ним. Он ждал, что я испугаюсь…

— Ты, что ли, про неё и Глеба? — скучающим тоном спросил я.

Улыбка сползла с лица наёмника мгновенно. Он дёрнулся, звякнув цепями, и уставился на меня расширившимися глазами.

— Ты… ты знаешь? — выдохнул он.

— А ты думал, ты один такой умный? — я хмыкнул, макая перо в чернильницу. — Наивный ты человек, Егор. А ты не думал, что всё это… — я обвёл пером воздух, — было задумано заранее? Что таков был план Марии Борисовны для захвата власти?

Я блефовал, но мне нужно было сбить его с толку, заставить сомневаться в собственной значимости. Он должен был почувствовать себя мелкой пешкой в чужой игре.

— Чушь… — выдавил он, но голос его дрогнул. — Это всё было… случайным стечением обстоятельств. Мы просто… Нам просто не повезло.

— Да-а-а? — насмешливо протянул я, глядя на него поверх пергамента. — Неужели?

Я встал и начал медленно прохаживаться перед ним.

— Не спорю, в итоге всё вышло ещё лучше, чем планировалось, — продолжал я, на ходу сочиняя легенду. — Изначально Глеба хотели просто натравить на Великого князя. Парень был хорошим воином, но дураком. Влюбился он в Марию Борисовну, как телок. Потерял голову. И в нужный момент она бы просто попросила его убить мужа. Ради их «любви», — сделал я жест руками, изображая кавычки, поздно спохватившись, что он не поймёт его.

Но сейчас Егора мало волновали мои причуды. Он внимательно слушал каждое моё слово.

— А потом убили бы Глеба. И к власти всё равно бы пришла бы Мария Борисовна. — Я сделал паузу. — Вот только теперь, с участием Борецких и Новгорода, всё стало ещё лучше.

Егор смотрел на меня, открыв рот. Он пытался сопоставить факты, найти брешь в моих словах, но страх мешал ему думать.

— Да? — спросил он. — И чем же лучше?

— Тем, дурья твоя башка, что теперь у нас есть внешний враг, — я усмехнулся. — Мы поднимем всю Русь на Новгород. Объявив их заказчиками убийства. Борецкие, сами того не ведая, подписали себе смертный приговор. И в следующем году, попомни моё слово, Новгород войдёт в Московское княжество. И всё благодаря тебе и твоему дружку Глебу. Вы, сами того не ведая, послужили величию Москвы.

— Этому не бывать! — вдруг разозлился Егор, дернувшись в путах. — Новгород не ляжет под Москву! Там вольные люди, там сила!

Я удивлённо приподнял бровь.

— Разве? — усмехнулся я. Не давая ему продолжить тираду, я задал ещё один вопрос, который мучил меня с самого начала. — Скажи, Егор, почему ты так переживаешь по этому поводу? Ты же не идейный?

Он злобно зыркнул на меня из-под бровей.

— Идейный? — переспросил он.

— Ну да, — кивнул я. — В данном случае это слово означает, что ты не ратуешь за государство, за республику или за вольность народную. Да и не похож ты на фанатика, готового умереть за идею. Ты наёмник. Меч за деньги. Не ошибусь, если предположу, что ты должен был получить полный кошель серебра за освобождение Глеба. Ведь так? Или я ошибаюсь, и ты делал это по доброте душевной?

Егор скрипнул зубами.

— Так, — не стал он отпираться. — Обещали много. Столько, что можно было бы уехать куда-нибудь в Литву и прожить остаток дней припеваючи.

— Ну так в чём дело? — развёл я руками, возвращаясь к столу. — Зачем тебе переносить пытки? Строить из себя героя? Всё можно решить, так сказать, полюбовно.

Он усмехнулся.

— Что, отпустишь меня? — спросил он.

Я посмотрел на него с искренним сожалением.

— Нет, конечно, — ответил я. — Ты слишком много знаешь, Егор. А такие люди долго не живут. Но, — продолжил я, — смерть я тебе обещаю быструю. Без боли. Без дыбы, без каленого железа, без вырывания жил. Просто уснёшь и не проснёшься. Или…

Я сделал многозначительную паузу, и он посмотрел на меня с ненавистью.

— Ты молод, боярин, — сказал он. — Наверняка, у тебя нет опыта в таких делах. Руки ещё не привыкли к крови. У меня есть неплохие шансы уйти на тот свет, не предав…

Он не успел договорить. Я перебил его не словом, а действием.

Резко поднявшись из-за стола, я подошёл к нему вплотную.

— Не надо напускной верности, — холодно произнёс я. — Ты всего лишь наёмник. И сейчас мы торгуемся за цену твоего ухода.

Я сунул руку в карман кафтана и достал оттуда кожаный свёрток. Медленно, чтобы он видел, развернул его на столе. Внутри блеснули тонкие, кованные иглы. Длиной сантиметров по пятнадцать, не меньше.

Егор скосил глаза, пытаясь рассмотреть инструменты.

— Что это? — спросил он, и голос его предательски дрогнул. — Шить меня собрался?

Я не ответил. Взял одну из игл, покатал её между пальцами.

— Знаешь, в Курмыше мне приходилось много лечить, — сказал я спокойно, словно рассказывал о погоде. — Я знаю, как устроено человеческое тело. Где проходят точки особенно болезненные. Знаю, куда нужно нажать, чтобы человек потерял сознание от боли, а куда чтобы он молил о смерти, но оставался в сознании часами.

Что-то в этом духе говорили в каком-то фильме… или читал в книге… не помню. Но на самом деле я не имел таких познаний. Да, мне было известно про расположение нервов… но всё остальное только по фильмам.

Я присел на корточки перед висящим Егором.

— Я не палач, Егор. Я лекарь. И поверь, это гораздо хуже.

Не говоря больше ни слова, я нащупал нужную точку под его коленом. Там, где проходят нервные узлы, где боль может быть ослепляющей.

Резкое движение и игла вошла, упираясь прямо в коленный сустав.

— А-а-а-а! — звериный рык разорвал тишину подземелья.

Егор дёрнулся всем телом, цепи на дыбе натянулись, звякнув металлом. Его лицо мгновенно побагровело, вены на шее вздулись, а глаза едва не вылезли из орбит.

— СУКА! БОЛЬНО! ГАД! — орал он, захлёбываясь слюной.

Я смотрел на него снизу-вверх, не отпуская иглу.

— А я тебе предлагал другой вариант, — спокойно напомнил я.

И в этот момент я слегка пошевелил иглу внутри сустава, задевая надкостницу. Новый вопль, ещё пронзительнее прежнего, ударил по ушам. Егор забился в путах, извиваясь, пытаясь поджать ногу, но фиксация не давала ему этого сделать.

Я резко выдернул иглу.

Крик оборвался, перейдя в судорожные всхлипы. Егор тяжело дышал, по его лицу катился крупный пот.

Я выпрямился, вытер иглу об его же одежду и вернулся за стол. Снова сел и взял перо.

— Понимаешь, — сказал я, глядя на трясущегося наёмника, — мне не нужна дыба. Мне не нужны раскаленные щипцы. Я и так смогу добиться от тебя ответов. Просто зная, куда ткнуть. И только от тебя зависит, как наше дальнейшее общение будет проходить. Мы можем закончить всё быстро… или мы продолжим, — повертел иглу в руке, чтобы приковать его внимание к ней. — У меня здесь ещё много игл. И много точек, о которых ты даже не догадываешься. Руки, ноги, шея, уши…

В этот момент Егор перевёл взгляд с иглы на меня.

— Что… что ты хочешь знать? — скривившись спросил он.