Рассвет русского царства. Книга 6

Глава 22

Несмотря на то, что мне удалось поспать, утром я чувствовал себя не отдохнувшим. И выйдя из шатра скривился от того, что сырость пробирала до костей, заставляя ёжиться даже в суконном кафтане.

По пути к шатру Шуйского я услышал разговоры воинов, что смотрели в сторону реки.

— Смори! — сказал один другому. — Что он делает?

Разумеется, я посмотрел в ту сторону и увидел, как на той стороне реки отделяется одинокая фигура всадника. Он медленно спустился к самой кромке воды. В руке его было копьё, к которому было привязано белое полотнище.

— Переговоров хотят, — произнёс подошедший ко мне сзади Алексей Шуйский. — Как думаешь, чего они хотят?

Я пожал плечами.

— Скоро узнаем, — не сводя глаз с всадника ответил я.

Гонец что-то прокричал, сложив руки рупором, но слова утонули в шуме реки и расстоянии. Тогда он воткнул копьё в песок и замер, ожидая ответа.

— Отправь кого-нибудь, Алексей, — сказал я. — Пусть спросит, с чем пожаловал.

Шуйский кивнул сотнику, стоявшему неподалёку. Тот, подхватив двоих бойцов, спустился к нашей плоскодонке. Вскоре лодка пошла по мутной воде, направляясь к середине реки. Короткий разговор, перекрикивания через водную гладь, и лодка вернулась обратно.

Сотник, запыхавшись, взбежал на пригорок.

— Князь Андрей Васильевич Углицкий желает говорить! — доложил он. — Предлагает встречу на нейтральной земле. На острове, что ниже по течению, аккурат посреди русла.

Шуйский скривился.

— Переговоры? — он сплюнул. — Наверняка ловушка. Заманят на остров, а там лучники в кустах или нож под ребро.

— Не спеши, — возразил я, положив руку ему на предплечье. — Подумай, Алексей. Почему они именно сейчас заговорили?

— Потому что боятся? — предположил он.

— Или потому, что время играет против них, — я кивнул в сторону наших полков, где у костров грелись вчерашние перебежчики. — Каждый час промедления возвращает нам людей. Вчера вернулись две сотни владимирцев. Наверняка в их лагере этот момент серьёзно ударил по силе духа. Углицкий видит, что его армия тает. А ещё они не могут не знать, что вскоре к нам подойдёт армия из Твери и баланс сил склонится ещё больше в нашу сторону.

— И ты предлагаешь дать ему этот шанс?

— Я предлагаю дать нам время, — сказал я. — Даже если мы ни о чём не договоримся, на эти переговоры надо идти.

— Зачем? — с непониманием спросил Шуйский.

— Потому что иначе Углицкий и его брат Волоцкий скажут, что наши слова про прощение — враньё.

— С чего бы им так говорить? Люди слышали и владимирские сотни вот они, — возразил Шуйский.

— Поверь, они обыграют эту ситуацию себе на пользу, если мы не явимся на переговоры, — сказал я.

Шуйский помолчал, а потом поднял на меня взгляд.

— Ладно. Твоя правда. Каковы условия? — спросил Шуйский у сотника всё ещё стоявшего рядом.

— Два человека с каждой стороны, — ответил он. — Без оружия. На виду у обоих берегов.

Алексей хмыкнул.

— Двое… Значит, я и… кого взять? Тверского? Или Бледного?

— Нет, Алексей, — я покачал головой. — Поедем мы с тобой.

— Ты? — он удивлённо вскинул брови. — Почему ты? Тверской посолиднее будет, княжеский род всё-таки.

— Ты уж прости, друг, — усмехнулся я, — но если до боя дойдёт, то, поверь, я саблю покрепче держу нежели Тверской и Бледный.

Алексей ненадолго задумался.

— Ну, если смотреть с такой стороны, то тут я даже спорить с тобой не стану.

Мы послали сотника снова на плот, чтобы он сообщил противнику, что мы согласны на переговоры. Но учитывая, что солнце ещё не поднялось, а над рекой стоял туман, и при таких условиях можно было легко просмотреть засаду, решили, что раньше обеда не стоит встречаться.

Когда сотник вернулся, он передал, что противник согласен.

Прошло около часа, когда нам сообщили, что в лагерь вернулась Мария Борисовна. И, судя по всему, ей уже успели доложить, что мы собираемся на переговоры.

Она встретила нас в шатре боярина Пронского. И сразу было заметно, что новость о переговорах она восприняла без энтузиазма.

— На остров? Без охраны? — она нервно прошлась по ковру. — Вы с ума сошли. Углицкий на всё пойдёт, лишь бы обезглавить наше войско. Убьют вас там, и поминай как звали.

— Не убьют, Великая княгиня, — попытался успокоить я её. — Углицкий не дурак, он понимает, что, убив нас на переговорах, он сделает только хуже.

— Хуже? — не поняла к чему я веду Мария Борисовна.

— Да, хуже, — ответил я. — Вчера церковь придала их анафеме. А сегодня они нарушают своё слово… Нееет, Углицкий и Волоцкий не настолько глупы, чтобы так сильно подставиться.

Она остановилась, глядя на нас тяжёлым взглядом.

— Ладно… хорошо, езжайте. Но… — она повернулась к стоявшему в углу Ярославу. — Князь Ярослав Андреевич, возьми полсотню лучших лучников. Расставь их вдоль берега, напротив того острова. Пусть глаз не спускают. При малейшем подозрительном движении — стрелять на поражение. И плевать на условия. Жизнь моих воевод дороже…

Ярослав коротко кивнул и, звякнув кольчугой, вышел исполнять приказ.

Переправа заняла немного времени. Мы с Алексеем спустились к воде, оставив сабли и кинжалы дружинникам.

Лодка была простой, но вроде надёжной. В ней нас уже ждали двое гребцов, и стоило нам сесть они налегли на вёсла.

Остров приближался. Небольшой клочок суши, поросший ивняком и высокой травой. Посредине, словно для нас, виднелась утоптанная площадка.

К слову, нас уже ждали.

Лодка мягко ткнулась носом в песок, и мы с Алексеем выпрыгнули на берег. Гребцы остались в лодке, держась за кусты ивняка, готовые в любой момент оттолкнуться.

На площадке стояли двое.

Первым был Андрей Васильевич Углицкий. Одет он был так, словно собрался на великокняжеский пир, а не на переговоры посреди реки. Парчовый кафтан, расшитый золотом, сапоги красного сафьяна, шапка с собольей оторочкой. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на нас с нескрываемым высокомерием.

Второго я не знал и это сразу мне не понравилось.

Мужчина лет сорока, может, чуть больше. Широкоплечий, в добротном, но неброском тёмно-синем кафтане.

Он сразу отметил наше появление, его оценивающий взгляд скользнул по нам. Он контролировал пространство вокруг себя так, как это делают профессиональные воины. Также я заметил, как он смотрел на наших гребцов, но быстро потерял к ним интерес.

— Ну, здравствуй, пьяница в отцовской шубе, — первым нарушил тишину Углицкий, обращаясь к Алексею. — Я смотрю, кафтан надел аки воин, а я думал в юбке Машки явишься. Или ты её пока в сундуке прячешь, и только ночью надеваешь?

Шуйский вспыхнул. В другой ситуации эти слова окончились бы смертью одного из них. И честно, не знаю каких сил стоило Шуйскому сдержаться.

— Смотрю, рот ты снова говном обмазал. Так и смердит от него, когда ты пасть открываешь. — Он сделал паузу. При этом я наблюдал, как желваки заиграли на лице Углицкого. — Если приветствие на этом закончилось, то напомню тебе, кровь в моих жилах тоже от Рюрика течёт. И оскорбляя меня, ты оскорбляешь весь его род… то есть себя. А если знатность, по-твоему, у меня не та, то здесь я не от себя говорю, а от имени Великого князя нашего, Ивана Ивановича.

— Князя? — расхохотался Углицкий, и неприятный смех его разнёсся над водой. — Ты имеешь в виду того щенка, что прячется за юбкой блудницы на троне? Машка-то ваша совсем стыд потеряла, регентом себя возомнила. Её место в монастыре! А не на троне! И будь твой отец жив, он согласился бы со мной.

Я увидел, как дёрнулась щека у Шуйского. Ещё слово, и он кинется на князя с голыми руками, забыв о дипломатии. А это именно то, чего добивался Углицкий.

Я положил тяжёлую руку на плечо Алексея, чуть сжав пальцы.

— Спокойно, князь, — тихо сказал я ему, а затем громко обратился к Углицкому. — Мы приехали сюда не твои оскорбления слушать, Андрей Васильевич. Если тебе есть что предложить, кроме брани, говори. А если нет, так не трать наше время. В лагере дел по горло.

Углицкий осёкся. Моё спокойствие, видимо, сбило его с толку. Он ожидал криков, ответной ругани, но не столь взвешенного ответа. Его взгляд переметнулся на меня, и в глазах вспыхнула злоба.

— А ты, пёс безродный, вообще пасть закрой, — выплюнул он. — Кто тебе слово давал? Он посмотрел на меня, словно старясь понять, кто перед ним. Ааа, ты, наверное, Строганов! Лекаришка, что лижет бабью руку за объедки с барского стола… Думаешь, надел кафтан боярский, так ровней нам стал? Как был холопом в душе, так и остался.

Удар был рассчитан, верно. Теперь уже мне пришлось сдерживаться, чтобы не напасть на Углицкого. И кажется, прибывший с князем воин только этого и ждал.

Но я лишь усмехнулся.

— И впрямь, у тебя говном из пасти разит, — ответил я, наблюдая как меняется цвет кожи на лице Углицкого. — Говори дело, князь, или мы уходим.

В этот момент спутник Углицкого прищурился, наклонив голову и посмотрев на меня с интересом. Он всё так же молчал, но я чувствовал, что он опаснее болтливого князя в сто раз.

Некоторое время мы молчали. На нас смотрели воины с обоих берегов и свидетелей, которые скажут, кто первым нарушил слово, было полно. И видимо Углицкий на это и рассчитывал.

Но видя, что спровоцировать нас не удалось, он фыркнул и сменил тон на приказной.

— Условия мои просты, — заявил он, заложив руки за спину. — Безоговорочная сдача. Кремль открывает ворота, и полки складывают оружие. Машку вашу в монастырь, да в самый дальний, в Белоозеро куда-нибудь, грехи замаливать. А племянничка моего, Ивана, под моё воспитание. Вы-то должны понимать, что его я воспитаю, как подобает Рюриковичу, а не как бабьего прихвостня.

Я переглянулся с Шуйским.

— Воспитание? — переспросил я, и не дав ему ответить, продолжил: — А потом что? Сколько проживёт твой племянник пока СЛУЧАЙНО, — выделил я интонацией слово, — не упадёт с лошади? Не подавится горошком или не уснёт с подушкой на голове? Думаешь, никто не понимает, зачем ты здесь? Или мы не понимаем, что ждет любого, кто стоит между тобой и троном?

— Не дерзи, — рыкнул Углицкий. — Малец останется жив. А там… как Бог даст. Но убивать ребёнка я не собираюсь!

— Ага, — произнёс Шуйский. — Так мы тебе и поверили. Единственный, кто точно не навредит Ивану, это его мать.

— Я уже сказал свои условия и… — начал говорить Углицкий, но был перебит.

— Это не условия, — серьёзным тоном произнёс Шуйский. — Это бред. Ты требуешь от нас предать Великого князя и отдать его на заклание. Но этого не будет.

— Тогда будет кровь! — взвизгнул Углицкий. — Много крови! Я сожгу Москву, если понадобится!

— Ты сначала переправься, — спокойно парировал я. — Твои полки тают, князь. Скоро тебе некем будет жечь даже костры, не то что город.

Углицкий покраснел.

— У меня хватит людей, чтобы утопить вас в этой реке! — прорычал он.

— Перестань пугать, Андрей Васильевич, — сказал Шуйский. — Выслушай наше предложение. И поверь, оно честное.

Углицкий презрительно скривил губы, но промолчал, давая знак продолжать.

— Вы с братом Борисом возвращаетесь в свои уделы, — начал перечислять Алексей. — Углич и Волок Ламский остаются за вами. Все ваши титулы, доходы, вотчины — всё сохраняется. Никто не тронет ваше имущество и ваших людей. Награда за ваши головы отменяется. Анафема снимается, митрополит Филипп обещал.

Я следил за лицом Углицкого. Жадность боролась в нём с гордыней. Сохранить всё и уйти живым, это был хороший выход из той ямы, в которую он сам себя загнал.

— А взамен? — спросил он.

— Взамен вы приносите новую присягу Ивану Ивановичу как Великому князю, — отчеканил Шуйский. — При всём народе, на кресте. Как и признаете Марию Борисовну регентом. После чего письменно отказываетесь от любых претензий на московский престол. Наследником Ивана, пока у того не появятся дети, признаете Тимофея Ивановича. — Алексей сделал паузу. — И последнее, вы распускаете войско и уезжаете.

Углицкий задумался. Он переступал с ноги на ногу, теребя золотую цепь на груди. Предложение было щедрым для проигравшей стороны, но позволяло сохранить лицо.

В этот момент я заметил движение. Тот самый молчаливый воин, едва заметно качнул головой.

— Хватит! — воскликнул он. — Слышал я ваши сладкие речи. Город за мной оставить, вотчины не трогать… Благодетели выискались! А кто вы такие, чтобы мне милость оказывать? Ты, Шуйский, вчерашний пьяница, или ты, лекарь безродный?

Он шагнул вперёд, нависая над нами, хотя ростом нас особо не превосходил.

— Баба! — выплюнул он это слово так, будто оно было проклятием. — Баба на престоле. Это срам для всей земли Русской! Где это видано, чтобы великим княжением вдова управляла? Ткацкий станок ей в руки, а не скипетр! А лучше постриг!

— Она мать Великого князя! — холодно напомнил Алексей. — И регент по духовной грамоте твоего брата. И смею напомнить, она тоже Рюриковна!

— Грамоте? — Андрей Васильевич расхохотался. — Какой грамоте? Мой брат, Иван Васильевич, царствие ему небесное, помер скоропостижно. Не было у него времени чернилами марать пергаменты. Не верю я, что он что-то успел написать. Наверняка это вы там грамотку вшивую состряпали…

Внутри у меня всё похолодело. Неужели знает? Неужели нашлась гнида в окружении митрополита или самой Марии, которая видела, как мы старили бумагу над свечой? Народ нам такого обмана не простит. Вера в святость печати государевой и слова митрополита… Сейчас это был наш главный аргумент, на котором всё держится.

Я напрягся, готовый услышать сейчас имя предателя или увидеть настоящего свидетеля.

— … Всё это филькина грамота! — закончил он, брызжа слюной. — Нет там правды! По Лествичному праву власть должна к старшему в роду переходить! Ко мне! А не к сопливому мальчишке под юбкой матери!

Я выдохнул, стараясь сделать это незаметно. Стало понятно, что он просто блефует. Он не знает. Он просто «не верит», потому что ему это невыгодно.

— Андрей Васильевич, — голос Шуйского стал тише. — Окстись. Ты что творишь? Ты же хочешь лить русскую кровь. Своих же людей сечь будешь? — Шуйский махнул рукой в сторону реки, где за туманом угадывался наш лагерь. — Татары только и ждут, когда мы друг другу глотки перегрызём. Хан Ахмат спит и видит, как Москва в огне пылает. Литва зубы точит. Казимир руки потирает, глядя на нашу смуту. Мы здесь друг друга перережем, ослабнем, а они придут на пепелище и возьмут нас голыми руками! Одумайся, князь! Не будет победителя в этой бойне.

Углицкий слушал его, кривя губы в усмешке. В его глазах не было ни капли сомнения.

— Я привёл войско к стенам Москвы, чтобы забрать своё по праву! — процедил он сквозь зубы. — Не я запер ворота Кремля перед законными наследниками. Не я посадил бабу на трон, чтобы править её именем.

— Если ты о праве говоришь, то по твоим же словам трон должен отойти брату твоему Юрию Васильевичу. Но что-то я не вижу его знамён! — сказал я, надеясь услышать ответ на давно интересующий меня вопрос.

— Не тебе лезть в дела наши! — повысив голос крикнул Углицкий.

— Да? — приподнял бровь Шуйский. — А кому ещё, как не нам это делать? Ты же хочешь попрать право Ивана Ивановича, только потому что он мал? Для тебя вообще есть что-то святое? Ты ведь не только племянника предаешь… Ещё ты тут кричишь о праве Лествичном, которое ещё твой отец (Василий II) отменил. Значит и против его воли идёшь. Про брата твоего я вообще молчу. Духовная грамота есть! И я сам видел её и читал, что в ней написано! — Он ткнул пальцем в сторону Углийцкого. — Понимаешь ли ты, что идёшь против всего своего рода?

— Эээ, нет! — возмутился Углицкий. Казалось, что он нас даже не слышал. — Это вы ради власти готовы под юбку спрятаться. Думаешь я не понимаю, почему ты тут стоишь? Старшим над Боярской думой поставили, честь, которую только Великий князь имел! Твои слова, благородие, честь! Всё это враки! И если кровь прольётся, она будет на ваших руках, Шуйский. На ваших! Не смей меня совестить. Я за правду стою, а вы за ложь!!!