Рассвет русского царства. Книга 6

Глава 15

Дорога до подворья Шуйских прошла в каком-то тумане. События этого бесконечного дня — смерть Великого князя, интриги с митрополитом, присяга на поле… — всё это смешалось в голове.

— Знаешь, Дмитрий, — вдруг подал голос Алексей, не поворачивая головы. — Я ведь до последнего не верил, что всё так обернётся.

Я скосил на него глаза.

— Жизнь вообще штука непредсказуемая, Алексей.

Шуйский хохотнул, но смех этот тут же перешёл в кашель.

— Твоя правда. — Он потёр лицо ладонью. — Только вот уже чувствую, что тяжела будет эта шапка… Ох, как тяжела. Отец всегда говорил, что власть это не только почёт, но и хомут на шею. А я ведь дурак был, не слушал.

Он замолчал, глядя на виднеющиеся впереди ворота своего подворья.

— Выпить бы сейчас, — с тоской протянул он.

Я помнил и, наверное, никогда не забуду, что у Алексея, мягко говоря, сложные отношения с хмельным. Как и понимал, что ему лучше бы вообще не пить. Но сейчас я и сам был не против расслабиться.

— Можно, — немного подумав сказал я. — Только в меру. Завтра дел невпроворот. И нам нужна ясная голова.

— В меру… — эхом отозвался он. — Конечно, в меру. Только чтобы черноту эту из глаз убрать.

Мы въехали на двор. Слуги, завидев хозяина, тут же бросились принимать коней.

На крыльцо вышла Анна Тимофеевна.

— Алёша… — выдохнула она, делая шаг навстречу сыну. — Правда ли, что люди говорят? Неужто Иван Васильевич…

Она не смогла договорить, словно боялась произнести это вслух.

Алексей подошёл к матери, взял её за руки.

— Правда, матушка, — ответил он. — Нет больше Великого князя. Преставился Иван Васильевич.

Анна Тимофеевна прижала ладонь ко рту, а в её глаз читался ужас.

— Господи, спаси и помилуй… — прошептала она. — Что же теперь будет?

— Мария Борисовна станет регентом при малолетнем Иване Ивановиче. А я… — Он выпрямился, расправляя плечи. — Я, матушка, назначен главой Боярской думы. Буду помогать княгине править, пока наследник в возраст не войдёт.

Анна Тимофеевна замерла. Она смотрела на сына так, словно видела его впервые.

— Ты? — переспросила она. — Главой Думы? Ох, Алёша… Ноша-то какая… Справишься ли?

— Справлюсь, — ответил он, хотя я видел, как дрогнул уголок его губ. — Справимся. Дмитрий вот поможет, — он кивнул в мою сторону. — И другие бояре. Ладно… пойдём в дом, матушка. Устал я за сегодня сильно.

Мы прошли в горницу, и Алексей рухнул на лавку, откинув голову на бревенчатую стену.

— Дуняша! — крикнул он, не открывая глаз. — Пива неси! И мяса какого-нибудь, копчёностей! Да поживее!

Анна Тимофеевна села напротив, не сводя глаз с сына, но против ничего не сказала.

Вскоре на столе появился кувшин с пенным напитком и блюдо с нарезанным окороком. Служанка разлила напиток по кружкам, и Алексей жадно припал к своей, осушив её почти залпом.

— Упокой, Господи, душу раба твоего Ивана… — пробормотал он, наливая вторую.

Разговор медленно потёк… говорили о завтрашнем дне. О похоронах. О событиях сегодняшнего дня. И Анна Тимофеевна, внимательно слушавшая нас, в какой-то момент сказала.

— Будь осторожен, сынок. С Патрикеевым будь осторожен.

Алексей хмыкнул, отламывая кусок хлеба.

— Знаю, матушка. Отец про него часто говаривал. Умный мужик, но власти хочет, как голодный пес кости.

— Вот и помни об этом, — наставительно произнесла Шуйская. — Василий Фёдорович, царствие ему небесное, всегда ухо востро держал с ним. Патрикеев своего не упустит. Если увидит слабину, сожрёт и не подавится. Теперь ты на виду, Алёша. Каждое твоё слово, каждый шаг будут взвешивать.

Судя по всему, этот Патрикеев… с ним придётся считаться. Вот только сможем ли мы договориться или придётся убирать с доски, если не выйдет, ещё предстояло выяснить.

Просидели мы так около часа. Пиво сделало своё дело — Алексей обмяк, а глаза его посоловели. Но, к его чести, он держался.

В какой-то момент он с трудом поднялся из-за стола.

— Пойду я… — пробормотал он. — На ветер надо…

Он направился к двери, слегка покачиваясь.

Едва он скрылся за порогом, Анна Тимофеевна встрепенулась. Она быстро встала и выскользнула следом. Я слышал, как скрипнули ступени крыльца, потом донёсся её приглушённый голос, отдающий кому-то приказ. Видимо, наказывала холопам проследить, чтобы Алексей не упал где-нибудь в грязь и вернулся в горницу, а не пошёл искать добавки и… приключений.

Через минуту она вернулась. Села напротив меня, поправила платок.

— Дмитрий, — начала она. — Кто предложил кандидатуру Алексея? Чья это была мысль?

Я отставил кружку.

— Митрополит Филипп, — ответил я честно.

Анна Тимофеевна прищурилась.

— Филипп… — протянула она задумчиво. — И как восприняла эту идею Мария Борисовна? Что сказала?

— Сначала мне показалось, что не очень, — признался я. — Сомневалась она. Сама понимаешь, репутация у Алексея Васильевича… сложная. Но потом, после разъяснений Филиппа, она поняла, что он хороший вариант.

— Да? — с неподдельным удивлением вскинула брови Шуйская. — И позволь узнать, что же такого сказал митрополит, что смог её переубедить?

Я задумался. Сказать правду? О том, что Филипп назвал её сына «управляемым»? Что его выбрали именно за слабость, а не за силу?

Я посмотрел на Анну Тимофеевну. Она была умной женщиной. Прожившая жизнь рядом с одним из самых влиятельных людей государства, она всё поймёт. И, возможно, именно она сможет стать тем стержнем, который не даст Алексею наделать глупостей.

— «А если она расскажет Алексею? — мелькнула мысль. — Что тогда? Обидится? Ну и пусть взбрыкнёт. Ему полезно, будет знать в какой серпентарий он попал».

— Я собирался позже рассказать об этом Алексею, — начал я, чуть покривив душой. — Так сказать, когда он немного поймёт, сколько на него навалилось, и голова прояснится. В общем… митрополит считает, что Марии Борисовне будет проще с Алексеем, потому что он легко управляем. Что за ним старый род, и это успокоит бояр, а сам он не станет тянуть одеяло на себя.

Анна Тимофеевна смерила меня долгим взглядом, в котором читалось горькое понимание.

— Ну… — наконец произнесла она, и уголки её губ тронула невесёлая усмешка. — Я нечто такое и подумала. Молодец Мария, всё хорошо продумала. Хваткая баба, ничего не скажешь.

Она помолчала, барабаня пальцами по столешнице.

— А ты что получил? — вдруг спросила она. — Тебя как-то вознаградили за верность? За то, что рядом оказался в нужный час?

— Пока нет. Но… — я сделал паузу. — Может, так даже и лучше. Сейчас всё слишком непредсказуемо. Слишком всё зыбко. Марии Борисовне самой бы усидеть на престоле.

— Ты правильно мыслишь, — сказала Анна Тимофеевна. — Вот только получается, что, если Великая княжна не выстоит, вместе с ней не станет и Алексея.

— «Ох, и умна Шуйская, — подумал я. — Сразу просекла, что я хочу остаться в тени, оставляя себе место для манёвра».

— Я не думаю, что в скором времени меня отпустят домой, — сказал я. — Так что в моих же интересах сделать так, чтобы Мария осталась у власти, а следовательно, с ней и Алексей. — Взгляд Шуйской потеплел, тогда как я продолжил. — К слову, я сегодня отправил гонца с письмом Алёне, в котором предлагал ей приехать в Москву.

— Вот это ты правильно сделал, — сказала она. — Алёна — княжна, кровь Рюриковичей и нам родня близкая. Её нахождение подле тебя повысит твой вес в глазах окружающих. Уж прости, но хоть ты и стал известен за последние годы, но изначально смотрят на родовитость. — Я кивнул, понимая о чём говорит Анна Тимофеевна, после чего она продолжила. — Ну, вот и славно. Пусть, как приедет, сразу ко мне идёт. — Она снова замолчал, глядя на меня выжидающе. — До этого времени, надеюсь, родители заберут Анфису? — спросила она.

В горле встал ком, и я отрицательно покачал головой.

— Они погибли, — произнёс я. — При пожаре… надышались дымом в порубе. Не успели их вывести.

Лицо Анны Тимофеевны помрачнело, после чего она перекрестилась.

— Царствие небесное…

— Получается, что у Анфисы есть только я, — произнёс я.

— Получается так… и это плохо, Дмитрий. — Она серьёзно посмотрела на меня. — Ты же не бросишь девочку?

— Нет, — ответил я. — Это моя дочь. Хоть и незаконная, но моя кровь, и я её не оставлю.

— Да-а-а уж… — качая головой тяжело вздохнула Шуйская. — И что ты думаешь? Как о ней будешь говорить Алёне?

Я усмехнулся, хотя веселья в этом было мало.

— А какие у меня варианты? Скажу правду. Анфиса появилась задолго до того, как был сговор о моей помолвке с Алёной. Так что, надеюсь, она поймёт и простит. — Я сделал непродолжительную паузу. — Измены ведь не было.

Анна Тимофеевна посмотрела на меня с иронией и жалостью одновременно.

— Ага, — хмыкнула она. — Это ты сейчас так говоришь. А вот когда об этом узнает Алёна… Что дитё у тебя со стороны есть, да ещё и не просто где-то в деревне растёт, а ты его к ней в дом собираешься привести, под её нос… Ох, не завидую я тебе, Дмитрий. — Она покачала головой. — Алёна слишком молода, чтоб принять чужого ребёнка… На это великая мудрость нужна. Готовься к буре, Строганов…

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге появился Алексей.

— О чём шепчетесь? — спросил он, проходя к столу. — Небось, кости мне перемываете?

— О делах насущных, сынок, — спокойно ответила Анна Тимофеевна вставая. — О жизни, Алёша. Засиделись мы, давайте спать, у всех нас завтра будет трудный день.

Алексей кивнул, не став спорить. И я тоже поднялся из-за стола, проследовав в свою комнату.

Перед этим зашёл в комнату к Анфисе. Осторожно приоткрыв дверь, понял, что Анфиса уже спит. А в углу, на лавке, как и до этого, спала нянечка. Она всхрапнула во сне, и я вздрогнул, замирая у двери. Не хватало ещё разбудить их. После чего тихо прикрыл дверь и вернулся к себе.

Рано утром подворье Шуйских наполнилось звуками. Быстро позавтракав, мы с Алексеем и Анной Тимофеевной вышли на крыльцо.

— С Богом, — перекрестилась Анна Тимофеевна, садясь в возок.

Мы с Алексеем вскочили в сёдла. Дружинники окружили нас плотным кольцом, и процессия двинулась в сторону Кремля. Улицы Москвы были непривычно тихими. Люди стояли вдоль дорог, сняв шапки, многие крестились. Весть о смерти Великого князя придавила город.

В Кремле уже было людно. Следы вчерашнего пожара спешно прикрыли рогожей, но чёрные подпалины на стенах хозяйственных построек всё равно были видны.

Успенский собор был полон. Здесь собрался весь цвет московского боярства, духовенство, удельные князья. В центре храма, на высоком помосте, стоял гроб, открытый для прощания.

Иван Васильевич лежал в нём, облачённый в парадные великокняжеские одежды. Умелые руки церковных служителей скрыли следы страшной раны на шее высоким, расшитым жемчугом воротником. Казалось, что он просто спит, если бы не его бледный цвет лица.

Служба началась. Голос митрополита Филиппа вознёсся под своды собора.

— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков…

И хор грянул в ответ…

Я стоял рядом с Алексеем, чуть позади Марии Борисовны и маленького Ивана Ивановича. Её семилетний сын, новый Великий князь, испуганно жался к матери, тараща глаза на мёртвого отца.

— «Да, парень, — подумал я. — слишком рано на тебя ВСЁ это навалилось».

— … упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего…

Дьяконы в чёрных стихарях обходили гроб, кадя ладаном.

Началось прощание. Бояре по очереди подходили к гробу, клали земные поклоны, целовали холодную руку государя. Тогда как хор не умолкал.

— Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, и бесславну, и не имущу вида…

Когда подошла моя очередь, я склонился над Иваном. Я коснулся губами его руки.

— «Спи спокойно, Иван Васильевич», — про себя сказал я.

После отпевания гроб закрыли. Под звон колоколов, тело вынесли из собора и предали земле в усыпальнице московских князей. Я стоял у могилы, бросая горсть земли на крышку, и думал… думал о том, что я натворил. Была даже мысль, что мне больше не следует никого лечить. Что я своими руками… каким-то мистическим образом свёл вместе Марию и Глеба. Но это казалось неправдоподобно. Получалось, что у каждого человека есть своя судьба, и я, влезая… меняю судьбу… меняю историю. Но не много ли это для простого человека, к которым я себя относил? Я не ангел и уж тем более не Бог, чтобы такое сотворить.

Возможно, высшие силы, которые меня отправили сюда, именно этого и хотели? У меня нет и вряд ли будет ответ на этот вопрос.

Сейчас я видел только одни проблемы, и я не знал, как всё исправлять. Но кто знает, возможно даже эта ситуация, повлекшая смерть Ивана Васильевича, приведёт к более лучшим временам? К новой эпохе?

— «И не дай Бог, следующая будет кровавее», — подумал я.

После похорон, мы направились на поминальный обед. Столы ломились от явств, но к еде почти никто не притрагивался. Кутья, блины, кисель, меды — всё это стояло почти нетронутым. Бояре тихо переговаривались. Напряжение висело и все понимали, что сейчас, когда тело предано земле, начнётся делёжка живого.

Мария Борисовна сидела во главе стола. Она пригубила из кубка, съела ложку кутьи и, сославшись на недомогание, покинула зал. И её уход стал сигналом… словно плотину прорвало.

Едва за княгиней закрылись двери, Иван Юрьевич Патрикеев с грохотом опустил кубок на стол.

Он повернулся к Михаилу Борисовичу Тверскому, который сидел рядом со мной и Алексеем. Глаза старого князя сузились.

— Не дело это, — громко произнёс Патрикеев, так, чтобы слышал весь стол. — Хоть и княгине, но княжеством править! Баба на троне, быть беде. Над нами все соседи потешаться будут.

Он демонстративно сплюнул на пол, нарушая все мыслимые приличия поминального обеда.

В зале повисла тишина.

Михаил Тверской медленно повернулся к боярину.

— Не вижу в этом проблем, Иван Юрьевич. Царствие Небесное княгине Ольге, — Тверской размашисто перекрестился, — тоже была регентом при княжиче молодом Святославе, и ничего… справилась. Так ещё и древлянам отомстила за мужа так, что до сих пор в летописях с дрожью пишут. А наша Мария Борисовна характером и умом не слабее будет.

— Всё равно! — не унимался Патрикеев. — Неправильно это! Бабий ум короток, а волос долог. Как она войском командовать будет? Как судить? Правильно я говорю, бояре?

Он обвёл тяжёлым взглядом собравшихся за столом, ища поддержки. Некоторые согласно закивали, при этом пряча глаза в тарелки.

Я почувствовал, как внутри меня закипает злость, и резко поднялся из-за стола.

— А кого ты, князь, видишь при Иване Ивановиче? — спросил я. — Не себя ли?

Патрикеев фыркнул, разворачиваясь ко мне всем корпусом.

— А может, и себя, что с того? А может, и братьев Ивана Васильевича! — с вызовом бросил он. — Я, как и они, муж и воин!

Правильно вчера Анна Тимофеена говорила про Патрикеева. Поэтому утром, ещё до службы, я имел разговор с митрополитом, вызнал всё, что ему было известно о Патрикееве.

— А то, — сказал я, намеренно понизив голос, — что ты род свой ведёшь от великого князя литовского Гедимина.

Лицо Патрикеева тут же пошло пятнами. Родство с Литвой было его гордостью, но в нынешних условиях, и в таком контексте, это сыграло против него.

— И что с того⁈ — взревел он, хватаясь за край стола.

— А то, — поддержал меня Тверской, тоже поднимаясь, — что на Руси своих наставников хватает. И без литовской крови обойдёмся.

— Да? — возмутился Патрикеев. — И кто же это, позвольте узнать? Уж не ты ли? Или этот выскочка Строганов?

— Я! — Алексей Шуйский поднялся со своего места. — Я, — повторил он, обводя собравшихся твёрдым взглядом. — Великая княгиня Мария Борисовна поставила меня старшим над Боярской думой. Но, — он сделал паузу, глядя на Патрикеева, — править будет она. А мы, бояре, в память о Великом князе Иване Васильевиче, должны сделать всё, чтобы престол, когда Иван Иванович достигнет совершеннолетия, стоял твёрдо, как скала.

Он шагнул ближе к Патрикееву.

— И негоже, Иван Юрьевич, нам на поминках Великого князя этот вопрос обсуждать, словно торговкам на базаре. Лихо ты взялся за то, чтобы власть перекроить. Слишком резво.

Патрикеев скривился, словно съел лимон. Он понимал, что Шуйский сейчас говорит с позиции силы, за которой стоит не только вдова, но и церковь, и войско, присягнувшее вчера.

— Зато я смотрю, ты её под себя не подгрёб, — ядовито процедил он. — Ох, не по Сеньке шапка, Алексей Васильевич.

— Мой род, Иван Юрьевич, смею тебе напомнить, древнее твоего, — отрезал Шуйский ледяным тоном. — И в моих жилах течёт кровь Рюриковичей, законных правителей этой земли. Так что я не вижу причин твоего возмущения, кроме как уязвлённой гордыни.

Патрикеев замер. Он смерил Шуйского недобрым, тяжёлым взглядом.

— Помяните моё слово, — прошипел он. — Наплачетесь вы ещё с бабьим княжеством. — С этими словами он развернулся и, быстро пошёл к выходу. За ним потянулись его приспешники, но основная масса бояр осталась сидеть.

Шуйский медленно сел обратно.

— Продолжаем трапезу, братья, — громко сказал он. — И выпьем за упокой души раба Божия Ивана. Пусть земля ему будет пухом, а дела его живут в нас.

Поминки продолжились, но теперь уже никто не сомневался, кто в этой палате хозяин. По крайней мере, на сегодня.