Раз, два, три — замри

Костя

Костя любит катать девочек. От Рицы до мыса Астафьева, от Нефтепорта до Скорбящей матери[19]. По низкогорным серпантинам, мимо заброшек и длинных, как зимние ночи, оград и заборов, всегда обрывающихся прямо в море — каменным крошевом, ржавыми пальцами арматуры, одинокими фонарями. Останавливается рядом с очередной красоткой и такой: эй, давай прокачу, харэ ломаться, поехали.

Город изгибается вдоль бухты, как рыболовный крючок, и Костя в нем — удачливый рыбак с полным садком тонких, крикливых, юных.

У Скорбящей матери девочки все как одна входят в роль, тяжело вздыхают и трогают глазами горизонт, откуда уже не вернется любимый. Для Кости это зеленый свет, чтобы начать рассказ про мотик, который купил не на мамкины деньги, а честно отпахав в морях. И про море — оно только у берега ручное и тихое. А в открытом океане ты с ним один на один и бывает разное. И огромные волны, и шторм, который бросает судно то в небо, то в пропасть, и бывает, что еще чуть-чуть и… Тут девочки не выдерживают и прижимаются к Косте, а дальше Костя знает, что делать. Костя знает, что почем.

Иногда Костя гоняет на Скорбящую мать сам, без девочек, просто ставит мотик у ног каменной женщины и садится на край высоченного бетонного пьедестала, чтобы еще раз позырить на порт с его кранами, терминалами и складами. Бесконечными причалами и нахохлившимися вдоль берега кораблями. И только мелкие буксиры, совсем игрушечные с такой высоты, мельтешат в порту, как мошка. Костю вся эта портовая суета дико тащит, он и в моручилище пошел только потому, что там легко на судно заскочить. Помощником помощника матроса или еще каким салагой. В море работа всегда есть, если руки из того места растут.

Костя запускает в наушниках депешей — как раз вовремя. Под обрывом, на котором стоит мать, открывает свои окна голубятня, и в небо, а точнее, к Костиным ногам взлетают белые голуби, чтобы покружить в утреннем воздухе и подарить Косте ощущение, что весь мир создавался, чтобы его, Костю, развлекать. Чтобы напомнить ему, что все, чего он хотел, все, что ему было нужно, теперь в его руках. Иногда Костя привозит девочек вместе посмотреть на аккуратных, перышко к перышку птиц.

Но чаше приезжает к нужному времени один, как герой своего собственного фильма.

Девочки — они для другого, нельзя, чтобы слишком много о себе думали.

Со Скорбящей матери еще можно хорошенько рассмотреть весь полуостров, названный в честь каждого местного пацана и девчонки Трудным, и железку, которая вяло утекает двумя ртутными полосками в сторону Владивостока. Костя подумывает переехать. Он кое-что отложил, где-то приберег, ему только еще в один рейс сходить — и вперед. Снимет гостинку или даже однушку, подселит к себе куню или будет водить каждый вечер новую — не важно. Главное, чтобы был попутный ветер, а там уже Костя сориентируется.

Дороги ползут по полуострову Трудный как змеи, трутся головами о ноги Скорбящей матери. Костя добирался до самых кончиков землистых хвостов, и они шипели под колесами, пытались цапнуть внезапной ямой или размытым дождями оврагом. Мотик всегда выруливал. И Костя крепко держался за него.

Чего Костя не рассказывает девочкам, так это того, что до мотика были у Кости только фишки с гайвером[20] и древняя дэнди, на которой он с одноклассниками гонял в танчики и в марио. К ровным пацанам Костя не прибился, по понятиям базарить не умел. Каждую ночь воображал, как раскидывает толпы гопников, типа, Нео — агентов Смитов. А по факту — всегда огребал.

Что лучше быть салагой в море, чем лохом на суше, Костя понял рано. Их тогда с друганами стопнули два пацана постарше. И такие, типа, есть че? Костя был в седьмом, друганы тоже, старшаки нависали нал ними Эйфелевыми башнями, водили здоровыми, как утюги, кулаками. Сказали — идем в подъезд, проверять будем.

Ну Костя с друганами и пошел. А какие тут еще варианты?

Им сказали вывернуть карманы — они вывернули, потом снять куртки — они сняли, потом снять футболки — они сняли, потом снять джинсы — они сняли, потом снять носки — они сняли. У Кости были часы — четкие, типа, морские, с барометром и компасом. Очередной мамин ему подгон сделал, чтобы не буксовал. И старший такой сразу: малой, дай часы, мне на стрелку поматериться, потом верну, бля буду.

Ну Костя и дал. Не потому, что поверил, просто устал стоять в одних трусах на холодном бетонном полу. Под ногами растекались плевки старшаков. Мимо шла женщина с коляской, заглянула на шум в подъезд и тут же схлынула.

Тогда Костя пересел на велик, типа, на велике он быстрый, гопоте за ним не угнаться. Взял с рук бэушный, естественно, зато семь скоростей. Но у кинотеатра «Русь», мимо которого Костя на постой гонял, народ был прошаренный, ходили бандами, загораживали проезд живой стеной.

Косте однажды вот так загородили дорогу и сзади тоже обошли. И такие: есть закурить? — Не курю! — А, спортсмен, типа? — Типа того. — А с кем общаешься? Деньги есть? Попрыгай!

Костя попрыгал, в кармане предательски звякнула мелочь.

Ну ему и сказали, мол, пошли, со старшим пообщаешься. А старший ему все то же: с кем общаешься, кто по жизни. Сидит на кортах перед закрытой на лето школой, сзади — толпа заточенных, как ножи, рож. На старшем — кожаная жилетка, синие алики и туфли, на лысой башне — кепарик. На каждом пальце по печатке. Костя тут же представил, как эти печатки выносят ему передние зубы, решил не быковать. А старший ему: что, малой, пацанам на ход ноги[21] зажал? малой, а ты в курсе, что только лохи прыгают?

Костя помотал головой. Он был в курсе, какие мувы нужны, чтобы не проигрывать в марио, а еще — что даже большие танчики не могут пробить стальную стену. Во всех играх прыжки были самым полезным мувом, чем выше прыгаешь, тем круче награда. На улицах все было иначе, улицы все переворачивали.

Мы тут тебя как лоха имеем право отыметь по полной, сечешь? Че, зассал? Давай вываливай все, что есть, и не борзей.

Костя выложил перед старшаком всю мелочь, пару бумажных рублей и даже полурастаявшую мамбу. Старшак кивнул своим коршунам, один пнул Костю в спину, другой — в живот. Костя закашлялся и с силой вдохнул сухие комья пыли и земли. Во рту тут же пересохло; от нового удара, теперь ногой по лицу, все вокруг залила кровь. Старшак сказал: ладно, вали, малой, пока не убили.

Костя, пошатываясь, поднялся, не сводя глаз с красной лужи, которая из него накапала, пока он барахтался в грязи. Когда Костя взялся за руль велика, старшак еще раз его окликнул, мол, эй, малой, где живешь?

Костя сказал: не твое дело. И вжал по газам.

Целый год Костя отсидел в мореходке, по районам на велике больше не гонял. Боялся, что реально убьют. А потом вписался, типа, на практику матросом на рыболовное судно, там набил себе цену, закорефанился с кем надо и уже следующим рейсом пошел на сухогрузе. А там и бабки, и на страны другие можно поглазеть. Правда, одним глазком, но зато и запахи, и цвета реальнее и ближе, чем в телике. Там, слово за слово, его взял под свое крыло кок. Познакомил с капитаном, поведал целый контейнер историй. Про вьетнамских проституток, про пиратов Малаккского пролива, про золотые японские свалки, где вся техника новая.

Костя воображал себя пиратом, слонялся по судну, представлял, как сливает топливо и крадет капитана, получает за него выкуп, а потом уезжает жить в Тай или во Вьетнам. Но даже без пиратских приколов Косте хватило на новый мотик. Синий кавасаки. Конь, которого на скаку никто не остановит.

Даже хватило на самый отстойный гараж по дороге к Рице. Дыра с тремя стенами, а не гараж. Но Костя его помыл, подкрутил, что-то где-то докупил, где-то что-то срастил. Получилось отличное стойло.

Костиной мамке все подруги говорили: ой, повезло тебе, Надя, с таким сыном! И богатырь, и самостоятельный! А наши швабры только о китайских нанках и думают, ветер в голове.

У Кости появилась традиция. Накатав достаточно кругов мимо Дворца культуры мореходов, «американского» коттеджного поселка и вечно привставшего «Буревестника», в народе именуемого хуем, он мчал на Рицу встречать закат. Исключением были только вечера, когда город вдруг схлопывался, как створки песчанки, и душил бесконечными бетонными стенами и заборами вдоль порта, и Костя гнал во Врангель, чтобы посидеть там на берегу и поглубже вдохнуть свободу. Свобода чувствовалась куда острее рядом с общаком.

И вот Костя мчит на Рицу, прижавшись к хребту кавасаки, как настоящий спидрейсер. С девочками Костя так не катается, разве что только с Катей. Косте нравится ее пугать, что-то в ее глазах вспыхивает такое космическое, огромное и жаркое, что у Кости сразу встает. Катя соглашается на покатушки редко и всегда просит Костю парковаться у самого нижнего дома на районе, чтобы родаки не запалили.

В этом доме до сих пор торчит из бока, как рукоятка от финки, задрипанный продуктовый под названием «Кристалл». Из продуктов там только дошик и прочая кукса[22], а еще подольский[23] и мазик. Зато на полках с алкашкой всегда аншлаг. Пиво так вообще каждый день новое, правда на вкус все одинаковое — как разбавленный водой спирт с примесью димедрола. От такого сразу блевать тянет.

Костя как-то зашел купить дошик, а продавщица ему: с каким вкусом будете?

Костя такой: да похер с каким, держите без сдачи.

Но продавщица не сдавалась: возьми, мол, еще пива, с лапшичкой вообще во!

Кате Костя в этом магазе покупал шоколадки и леденцы на палочке. Сосалки. Потом следил, чтобы она весь чупа-чупс при нем высосала. Кок говорил, что вьетнамские проститутки маленькие, как дети. Костя представлял, что они маленькие, как Катя.

Костя ходит в тот же бассейн, что и Катя, только он плавает с тренером и на время, а Катя так, барахтается от бортика до бортика. В спорт Катю не взяли, дыхалка слабая. Косте нравится смотреть, как Катя затравленно замирает, когда видит Костю, как поправляет купальник на худой груди. Катя похожа на бурундучка, которого Костя нашел по дороге на Китайский безвольно висящим на решетчатой дачной ограде. Его маленькое тельце повисло на Костиных руках точь-в-точь как Катино в ту ночь, когда Костя не удержался. Потом ждал — вот сейчас бомбанет. Или нет — вот сейчас. Но ничего не происходило. Не звонила Катина мама. Не пришел ее отец, чтобы начистить Косте морду. Даже Юлька на следующее утро прошмыгнула на кухню варить колбасный суп как ни в чем не бывало. Катя же превратилась в рыбу, каких Костя навидался в море. Вытянешь невод, а там сотни таких Кать — глаза мокрые, рот беззвучно открывается, кажется, дай им человеческие связки, и они тут же заголосят, пробуравят словами-ножичками тебя до позвоночника. Хорошо, что Катя молчит, хорошая девочка.

Девочки — они для этого и нужны. Такая у них природа.

На Рице гуляют пары. Вдвоем, втроем — с ребенком или собакой: кто-то расстелил полотенца на серой, как пепел, гальке, кто-то бросает ее в волны, соревнуясь количеством блинчиков. Костя снимает шлем, и его слизистую тут же обжигает йодом. Кровью на лабораторном стекле растекается по небу закат, а под ним точит свое золотое жало роящееся мелкими волнами море.

Море, которое вытягивает Костино дыхание и врывается в легкие ветром, прохладным, как пар над лотками с мороженым.

Обратный путь всегда короче. Пыльная дорога огибает акульи ряды гаражей, быстро бежит мимо кладбища и утыкается в стойло цвета ржавчины. Костя на прощание гладит мускулистую спину мотика, скоро он соберет свои скромные пожитки, старенький дэнди и пару трусов и укатит во Владик, а там, может, и в кругосветку сгоняет.

Позырит наконец-то на разноцветных проституток, закорешится с пиратами, засветится на телике. Костя каждым сантиметром кожи ощущает, что жизнь длинна и полна наслаждений.

Дорога домой лежит мимо остановки, на которой к Косте подплывают двое в спортивках и туфлях.

— Есть закурить?

— Не, пацаны, не курю. На спорте.

— А че по бабкам? В наличии?

— А тебе зачем?

— Для себя интересуюсь.

— Я тебя не знаю.

— Э, тебе че, в падлу с пацанами побазарить?

— Пацаны, да я бы вообще только с радостью, но дома мамка с температурой лежит.

— А, без базара. Давай, братан.

— Ваше от души, пацаны. Бывайте.

Костя че-то где-то поспрашивал, научился откусываться так, чтобы целым уходить. Типа, говоришь «поинтересоваться», а не «спросить», не быкуешь, к старшим не примазываешься. А че, пацаны тоже люди, если к ним по-людски, нормально будет. Костя даже жалеет, что раньше эту тему не выкупил. Тогда бы его не ставили жестко на счетчик, типа, носи каждый день деньги пацанам, иначе снова толпой отпиздят.

А теперь Костя даже мобилу с собой таскает. Знает, что не уведут. Не лох больше. Он теперь в курсах за правила игры, в которой выигрывает тот, кто мобилу на словах отработает.

Дома Костя скидывает в коридоре шлем, перчатки, пыльную куртку. Сразу идет в зал, валится на диван. Там уже сидит Юлька, она тут же прижимается к дальней стенке дивана, начинает канючить, типа, че ты, блин, хоть бы ноги помыл, я тут вообще-то смотрела.

— Да че ты смотрела? Певунов своих безголосых? Да ты пизже них под фанеру попрыгаешь, если захочешь. Давай, попрыгай, оп, оп. Че не прыгаешь? Не хочешь? Ну ладно, больно надо.

Юлька смотрит на Костю диким зверьком, еще немного — и сорвется с дивана в ванную, запрется и будет кричать, мол, Костя, иди на хуй, вали отсюда, Костя. Костя и так скоро свалит, оставит малую с ее ногами от ушей от других ухажеров отбиваться. Катя, конечно, топ, но Юлька тоже дергает Костю за ниточки в животе, ведет рукой против шерсти. Его темнокожая сестра и не сестра одновременно. Сладкая, как шоколад. Горькая, как какао-порошок. Засосы на ее коже не краснеют, а становятся синими, как синяки от маленьких кулачков.

Если бы не голубые мамины глаза, была бы совсем чужой.

Юлька чует, что Костя снова думает про нее всякое. Догадливая пиздючка. Срывается с места, но Костя быстрее, ловит ее за левую ногу, дергает. Юлька падает на пол, а Костя прыгает сверху, как в мире животных. Когда он уедет, Юлька перестанет быть его сестрой и будет можно. А может, можно уже сейчас?

Юлька — арабские ночи. Юлька — черные мурашки, как кожа морского огурца. Юлька — темный омут. Костя думает: и завтра сразу уеду, не буду ждать, — и тянется к резинке Юлькиных домашних лосин.

Юлька вырывается, лягается и бьет кулаками, будто по-настоящему, и Костя все пытается поймать обе ее руки в свою, но правая все время изгибается и ускользает, как змея, как дорога из-под колес. Ее колени вот-вот ударят Костю туда, где уже горячо и тесно, и он отвлекается, чтобы придавить ее ноги своими, обхватить и обездвижить, как кальмар добычу.

Когда Костя придавливает своим весом Юлькины колени, она кричит как раненая кошка. Резкий колющий вой. Резкое колющее движение. И Костя ощущает, как ему в шею входит что-то твердое и чужое. Что-то большое, как магазин в торце нижнего дома. Из дверей магазина идет кровь. Из Костиного рта тоже идет кровь.

Костя отпускает Юлю, трогает — по самую рукоять, падла. Тянется к Юле, но та отодвигается подальше, смотрит ошалело, но и победно тоже. А Костю уже качает на волнах шторма, и он проваливается глубоко в морскую жуть, где кружат акулы и рыбы-мечи. Делает последний вдох и становится пеной морской.

У Лехи была мечта — купить себе «Селику», как у того парня, который разложился на трассе. Он долго копил и купил в итоге другую тачку — старый «Скайлайн». Когда первый раз на ней летел по серпантину до Южного, вспомнил того парня и притормозил. В следующий раз — нет.