Раз, два, три — замри

Даша

На выезде из города есть маленькая, в полтора пролета, литая лестница посреди пустыря. На самом верху табличка ad astrum. Весь ее потрепанный вид, потускневшие буквы, ржавчина там и тут намекают, что до звезд здесь как до луны. Но Даша все равно каждый раз останавливает рядом машину и поднимается на верхнюю ступеньку, стоит, ждет чего-то, а потом спускается. Серж звонит всегда ближе к вечеру и просит купить пельмени.

У Даши сложилось все как она хотела: замуж вышла за Сержа, которого старые кореша по привычке зовут Серым. Но Серж звучит одновременно более весомо и по-домашнему; он покруглел, пообтесал все острые края, намаял где-то бабла и купил шиномонтажку. Где взял деньги, Даша не спрашивает, гладит Сержа по наметившейся седине, гладит его рубашки и брюки. Еще у Даши новая квартира недалеко от торгового центра, два пацаненка, прыгучих, как резиновые шарики. Дома всегда есть масло и колбаса, иногда красная икра и гребешок — Сержу с Камчатки друг шлет за какие-то общие мутки. Телик самый новый, огромный диван, в спальне не кровать, а аэродром. И из окна вид не на тревожный порт, а на тихое озеро Соленое, вокруг которого скользят черными точками бегуны и гуляют мамочки с колясками.

Но Даше не спится. Посреди ночи ее то морозит, то бросает в жар. Даша включает кондей. Выключает. Серж сквозь сон рычит: задолбала, дай поспать. Ему рано вставать. Днем дела, после которых от мужа несет тяжелым и машинным, вечером в бар с мужиками. Нормальный муж. На боку бирка с гостом.

Утром Даша готовит завтрак для всей семьи: гренки на белом батоне и банановые оладьи с нутеллой. Сама не завтракает. А то Серж уже подшучивает, что Даша вместо гренок напекла себе бока. Может даже обозвать коровой. Пацанята кричат: что говорит мама? му-у-у-у.

Даша старается держать голову над водой, грести изо всех сил, как когда-то давно ее научила Катя. Но все чаше она проваливается с головой в мутную толщу апатии, делает все неправильно, «сама нарывается».

С работы Даша давно ушла. Нам ты нужнее, сказал Серж и погладил по сильно округлившемуся животу. О том, что будет двойня, в больнице сообщили не сразу, и Даша переживала, что слишком раздулась.

Серж говорит: да что тебе этот салон твой? Хахалей своих потеряла? Даша хочет сказать ему, что без работы ее дни расслаиваются и истончаются. как секущиеся кончики. Спутываются в колтуны. Скатываются в горле шерстяными комками. Что в ней, как в кошке, копится несказанное, и она несет слова-отрыжки в кровать, чтобы получить «ой, не делай мне мозги».

Но возразить Сержу не может.

Перебивается объедками прошлой жизни, стрижет и красит подружек на дому, но снова выйти на полный график не решается. Серж требует, чтобы дома все как у людей было: посуда вымыта, дети зацелованы, ужин не разогрет в духовке, а только-только с конфорки. Плов по-узбекски, котлеты по-киевски, солянка, борщ и отдельно кольца кальмара в кляре и картофельное пюре для пацанят. А еще курица, запеченная с кишмишем, жюльен с треской, пирог с красной рыбой, домашние чебуреки, торт «Дамские пальчики», печенье с корицей, домашний кисель и клубничное желе. Иногда муж у рыбаков весь улов камбалы скупает, и тогда работы до утра.

Серж говорит: хозяюшка моя.

Но стоит Даше немножко отпустить, забыть или заболеть, становится жесткий, как стальная мочалка, колючий, как черный морской еж, чьи иголки глубоко и надолго заседают в коже. Подружки говорят: да у всех так, надо быть мудрее, кому ты с прицепом нужна будешь.

И Даша молча пьет парацетамол.

И все-таки иногда Даша сомневается, что у нее все хорошо. Иногда она долго сидит с прижатыми к лицу ладонями и дышит, дышит, дышит. Как на тренировках по растяжке — пытается продышать все болезненные места. Серж говорит: никто не идеален, все ссорятся. И вообще я не Иисус, ясно?

Даша считает: раз, два, три. И замирает, пока он ходит по дому и стучит дверцами шкафчиков на кухне, чем-то неопознаваемым в ванной. Главное — стать невидимой, слиться с диваном и ковром.

В детстве Даша научилась становиться невидимой, когда ходила через сопку до школы, чтобы срезать, и там по обе стороны от тропы на примятой тучными телами полыни лежали жуткие мужики. От них несло перегаром и мочой, и они беспокойно бормотали во сне, пока их руки ощупывали что-то в районе ширинки. Даша всегда задерживала дыхание и старалась почти полностью пригнуться к земле.

Однажды один из этих мужиков открыл глаза и потянулся к Даше. Блин, это не по правилам, подумала тогда Даша и побежала. Когда они играли в туки-ту с Юлей и Катей, Даша всегда попадалась первой.

Серж тоже играет не по правилам: когда он наконец-то замечает Дашу, хамелеоном замершую на фоне псевдорепродукции Айвазовского, вместо «туки-та ты» он говорит: че ревешь, никто не умер, или: а как ты хотела, чтобы всегда по-твоему было, или: хочешь жизнь мне испоганить?

Каждый раз Даша прячется лучше, чем до этого. Но недостаточно хорошо. Тогда она вспоминает соседа, который выпрыгнул из окна пятого этажа и лежал прямо у нее под окнами с разбитым черепом и вывалившимися на заасфальтированный островок перед подъездом мозгами. Его не замечали ни прохожие, ни соседи, только мухи и муравьи без конца кликали по нему черными курсорами. Или того мужика, которого волнами прибило к китайскому пляжу, и он лежал там с вываленным языком до самого вечера, пока дети рядом с ним строили песочные башенки и лепили морские звезды на щеки и животы. Вот кто умел прятаться как надо.

Пацанята кричат: мама, а давай ты водишь?

Кто не спрятался, тот будет смотреть всю ночь в потолок.

Сержу всё не так: то платье короткое, то накрасилась, как эта. Как кто? Да сама, что ли, не знаешь, как кто? Сиди дома, короче, мне на сабантуе некогда будет следить, чтобы тебя никто не склеил. И уходит с дружками в бар, где целые стаи малолетних пираний охотятся на отглаженных, откормленных, отогретых и расчесанных. Только дай слабину, обглодают и обшмонают. Зазовут сиренами, уведут под рученьки белые. Убедят на развод.

Пацанят Даша назвала Костя и Дима.

Иногда Даша наполняется нежностью до краев и гладит мягкие ежики волос, говорит, что надо сначала «пожалуйста», а потом «принеси». Но пацанята стучат кулачками, пинаются и лягаются: дай, дай, неси, неси. Когда Серж приходит с работы пораньше, со входа бросает пацанятам кулек с конфетами и тащит Дашу в спальню. Говорит: так скорее похудеешь.

По вторникам приезжает Димасик и забирает пацанят до вечера — мороженое, ролики, все по высшему разряду. Димасик пацанятам вылитый отец. Даша говорит: сильная кровь. Серж пожимает плечами, у него снова большой заказ на работе.

Димасик — Дашина тайная суперсила. Он видит ее, даже когда она молчит.

Наконец-то одна дома. Даша ложится на диван и щелкает каналы. Взрыв. Теракт. Разлив нефти. На нефти Даша останавливается, слушает вполуха, пока собирает на телефоне три в ряд. На устранение катастрофы брошены все силы: суда, строительная техника, волонтеры. В кадре жалобно разевают клювы морские птицы, перемазанные мазутными кляксами.

Когда Даше было пять, отец повел их с мамой в поход по тропам пограничников. Мама тогда уже носила в животе Димасика, но еще не знала об этом. Была зима, сугробов навалило Даше по самые уши, шапка и шарф ужасно чесались, но родители не слушали, сказали: главное, тепло. Они доехали до конечной Второго Южного, потом долго шли мимо новых девятиэтажек до спрятанной в лесу конюшни, где жарко пахло навозом и сеном и лениво зевал маламут. Потом наверх, наверх, туда, где лес резко падал до самого моря и огибал округлости бухт черным пунктиром.

Под ногами приятно хрустело. Даша раскраснелась и сняла шапку, за что получила от отца затрещину. Они медленно пробирались к ближайшей бухте, чтобы отдохнуть и выпить сладкого чая из термоса.

Сначала Даша подумала, что кто-то специально раскрасил берег как домино, побежала к воде рассмотреть получше. Но отец ее догнал и больно дернул за плечо: не подходи. Дашина мама прижала к лицу ладони и шумно вздохнула, и Даше вдруг тоже сильно захотелось заплакать.

Мама показала Даше, куда смотреть, и она увидела, что пятна, которые она приняла за домино, — это измазанные чем-то черным птицы. Много-много птиц, все по-разному раскинули тонкие косточки крыльев, проглядывающие сквозь слипшиеся перья, все уронили на лед вытянутые тонкие шеи, все неподвижные. Там, где холодные волны касались снега, снег тоже почернел.

По новостям показывают репортаж, как здоровых откормленных чаек и бакланов выпускают обратно в море. Птицы хлопают крыльями и скользят белыми корабликами по воде. Даша плохо помнит, что стало с теми птицами на заснеженном берегу. Кажется, часть отец побросал в воду, и они ушли ко дну, как пернатые камушки. Часть смыло волной.

Даша точно знает, что никто их не спасал, никто не соскребал черную пленку с прибрежной гальки. Природа проглотила нефть, как первоклашка черную акварель. Потом еще и еще. Как Даша глотала тычки и обидные слова от отца.

С бухты открывался вид на небольшой остров вдали, похожий на яблочный пирог. Даша спросила, что это за остров.

— Остров для таких, как ты.

— Как я?

— Для непослушных и болтливых. Смотри, отправлю тебя туда.

Когда отец бросил их и уехал во Владивосток, Даша почувствовала, как что-то липкое и черное отвалилось сухой корочкой — никто не отправит ее на остров.

Даша снова щелкает каналами, но там всё про политику, и ей становится скучно. Тогда она включает на умной колонке «Радио Находка», где всегда крутят приятную попсу, и идет варить кофе. На своей кухне. В самой настоящей кофеварке. В шелковом халате и с идеальным маникюром. Ну что она, в самом деле? Все у нее хорошо. В юности набесилась, навеселилась, натанцевалась, запивала на спор острый перец водкой, пробовала дурь, даже с парой пацанов с района замутила. Которые раньше на Юлю и Катьку смотрели, а перепало Даше, а не им. Но Сержу об этом не говорит, она его целочка, любимая женушка, прям во время стрижки в салоне предложение сделал, как медальку на грудь повесил. И не уехал, как мужья подруг, на другой конец света, убивать и быть убитым, а остался дома, при деньгах и работе. В последние годы ни одна женщина большего и желать не может. Хотя рвался, но Даша отговорила.

И все равно что-то Даше все не то и не это и в груди разлом с черными пятнами мазута. Будто она ехала поздним вечером домой и свернула не в ту сторону, где все одновременно и знакомое, и чужое.

Даша мечтает, что она потянет за утолок этого темного и непонятного и там будет что-то настоящее, как первая в жизни Даши мамба.

Однажды в детстве они с девочками забрались на ближайшую к дому сопку и развалились на широких плоских камнях, хрустя кириешками, пока небо медленно меняло цвет с голубого на девчачий. Катя тогда еще сказала: блин, девки, прикиньте, мы потом вырастем и уже никогда так не соберемся. И Юля сказала: обязательно соберемся, ты че, бля буду, так легко от меня не отделаетесь. Катя резко к ней обернулась: клянешься? И Юля улыбнулась: мамой клянусь. Потом стали гадать, от кого у них будут дети. Ну у Дашки сто-проц от Серого, пошутила Катя. А у Юльки от Жеки, подхватила Даша. Ой, иди в жопу, скривилась Юля. А у Кати от кого? От Кости, решила пошутить Даша, но девочки почему-то не заржали.

Даша тогда впервые почувствовала себя одинокой. Неудивительно, что Катя и Юля быстро исчезли из ее жизни. Сначала одна, потом вторая. Даша поплакала, поплакала и сконцентрировалась на том, чтобы построить идеальную жизнь, где есть телик, диван, кофе с парой капель коньяка.

В четырех стенах Даша все чаше скрашивает свои дни алкоголем.

Иногда она лежит совсем неподвижно и представляет, что у нее нет рук и ног, что она исчезает, как мертвые птицы с заснеженного пляжа. Пляжа больше тоже нет — там теперь турбаза, стройка, шлагбаум и ограждения из бетона. И троп нет — построили частный сектор.

Остался только остров. Даша нашла в интернете: когда-то там был лагерь[25] для женщин, которые плохо молчали. Которые писали книги, лечили людей, торговали простыми и приятными безделушками. Были непослушными. Не ждали по вечерам мужей. Слушали новости на полной громкости. Обсуждали и осуждали. Но в один день стали дешевой рабочей силой, их руки покрылись чешуей, пальцы стали красными от требухи, а волосы скатались в твердые соленые сосульки. А потом их посадили на баржи и утопили в море за ненужностью.

Никому не нужны женщины, которые говорят.

Даша мысленно сплетается с этими женщинами косами, слоняется по дому, как по острову, окруженному волнами и валунами. Серж запирает ее в квартире, не дает денег на кафе и встречи с подругами. Читает ее переписки. Не пускает покататься с Димасиком и пацанятами.

Даша все больше на острове и все меньше дома.

Однажды за ужином Дашин Серж вдруг говорит: Земфира[26] твоя иноагентка. На что Даша пожимает плечами, мол, новости не смотрю, и ты не смотри, ешь давай. А у самой внутри черный пузырь нарастает, вот-вот лопнет. Но муж — закрыл хорошую сделку, король мира и их маленького кухонного стола — продолжает: ну и скатертью ей дорога. Будто нам больше слушать некого. Потом молча доедает свою отбивную, встает из-за стола и уже в проходе бросает Даше: а, и еще, я все-таки поеду, мы с мужиками уже подписали всё.

Даша вдруг видит всю свою жизнь как запись в дневнике. Опасный Серый, а потом ее Серж. Стандартный, нормальный муж. Стандартная, нормальная жизнь. Летом прогулки на катере, зимой санки и каток. Димасик. Пацанята, пищащие под ногами игрушки и «ай, блин, наступила на лего!». Жизнь, которую Даша спланировала заранее, чтобы не провалиться в омут, как Юля, и не стать тенью, как Катя.

И в этом дневнике есть про то, как будет дальше: уедет Серж, Даша попросится обратно в салон. Найдет любовника, а может, двух. Пацанята вырастут и станут молчаливыми в отца, ершистыми, опасными. У двери в туалет отломается ручка. Лампа в коридоре перегорит. Кофеварка сломается и ошпарит Дашу напоследок кипятком. Ключи от машины потеряются в корзине с грязным бельем и так и не найдутся. У соседей прорвет трубу, и придется снимать натяжные потолки. Салон разорится и закроется. Даша начнет пить каждый день, и не пару капель коньяка, а пару бутылок водки, как ее мама, располнеет и больше не сможет носить высокие каблуки. И дома станет тихо. Так, что не слышно ни часов, ни чаек. Пацанята тоже уедут и не вернутся.

Даша знает, что никто никогда не возвращается. Как Юля и Катя.

Даша открывает шкаф, где пылятся коробки с детским и забытым, и с самого дна, где скакалки с одной ручкой и дневники с тройками, достает розовый дневник с барби. Она раньше много исправляла, чтобы Серый только на нее смотрел, чтобы его менты не замели, чтобы деньги на квартиру пустил, а не на баб своих. Когда все наконец-то сложилось, как она хотела, Даша перестала. Убрала дневник подальше с глаз, сохранила на черный день.

Страниц в дневнике осталось всего ничего — с десяток пустых, пара страниц с записями-аффирмациями, которыми Даша себе мечты похлеще Блиновской сбывала, и одна, самая первая, неизвестно как сохранившаяся, как куриный бог на ниточке, как первая поделка из ракушек и пластилина, как старые замшевые перчатки, которые до сих пор пахнут мамой.

На странице написана дата: 20 июня 2003 года.

И ниже: дура.

Сначала Даша вырывает все пустые страницы, потом вырывает записи про новый телик, диван, квартиру, машину, Серого. Усатая Барби смотрит на Дашу с пониманием, Даше даже кажется, что она слышит Димасика: ай, овца тупая! Мама орет: Дашунчик, сходи за сижками! Даша вырывает первую страницу из дневника и бежит на улицу, пока мама не стала ругаться.