Разрешение на измену

Глава 26

Ирина

Меня перевели в просторную, светлую двухместную палату. На соседней кровати лежала молоденькая девушка. Рядом в специальной высокой люльке на колёсах сопел её малыш.

Мы поздоровались, медсестра помогла аккуратно перебраться на кровать. Сказала, что мне принесут костыли. Одной рукой я придерживала живот, и каждое движение отдавалось в нём болью. Нога, конечно, тоже болела…

Я всё ещё пребывала в шоке после посещения реанимации новорожденных. Перед глазами стоял мой мальчик, такой слабенький и несчастный, обречённый своим папашей на долгие страдания.

Когда медсестра ушла, ребёнок в палате сначала закряхтел, а потом заплакал. Соседка достала его из люльки, чтобы покормить.

— Проснулся, мой зайчик! Кушать Ванечка захотел. Сейчас, сейчас, мой милый!

У неё тоже был сын… Здоровый бутуз...

Она ворковала над своим крошкой, а у меня стоял в горле ком.

Смогу ли я когда-нибудь так склониться над своим малышом, взять его на руки и покормить?

Наверняка молоко пропадёт к тому моменту, как он сможет сосать сам.

Грудь распирало от прилива молозива. Я подумала, что нужно обязательно начать сцеживаться, чтобы сохранить возможность грудного вскармливания. Мой малыш слаб, и мамино молоко станет для него лучшей пищей, поможет окрепнуть, поддержит иммунитет.

Я отвернулась к стене, чтобы не видеть, как чужой здоровый ребёнок с жадностью и причмокиванием сосёт грудь.

Слёзы полились из глаз от жалости к себе, своему сыну и дочери, которая сейчас лишена внимания родителей и вынуждена встречать Новый год в чужом доме.

Сунула полотенце в рот, чтобы никто не услышал моих рыданий.

Душевная боль оказалась намного сильнее физической.

Это так страшно, когда ты видишь мучения своего малыша и ничем не можешь ему помочь.

Он только появился на свет, но уже пережил столько боли и страха по вине взрослых…

Не знаю, как находиться рядом с радостной молодой мамочкой и её ребёнком, когда испытываешь жгучую зависть к их благополучию, здоровью, счастью...

Может, попросить, чтобы перевели в одноместную платную палату?

Но деньги…

Попросить в долг у кого-нибудь из знакомых?

Нет, это так унизительно…

Родившая женщина просит деньги, чтобы оплатить место в роддоме…

Как мать-одиночка… Беженка, лишённая крова… Круглая сирота…

Я ведь ещё Соне должна за покупки.

Теперь нам с Машей придётся экономить. Нужно найти новых заказчиков.

И вообще, не представляю, как и на что мы будем жить…

Если прогноз врача сбудется, то мне придётся остаться дома, ухаживать за сыном, а значит, снова фриланс. Ни в какой офис я ходить не смогу.

А где брать деньги на лечение ребёнка, реабилитацию? Говорят, всё это страшно дорого. Пособие и в малой мере не покрывает расходов, а содержать нас некому…

В мыслях я уже расписала всю свою жизнь на десять лет вперёд, готовая полностью отдать себя сыну, восстановлению его здоровья. И Маше…

Ей ведь тоже придётся несладко…

Тревога подтачивала мои силы, обесточивала, расходовала на себя и без того скудный ресурс.

О муже я не думала совершенно.

На первый план вышли две проблемы: как помочь сыну и где взять денег на жизнь…

Но неверный супруг прервал мои размышления, постучавшись в дверь палаты.

Я не сразу узнала его в маске и шапочке, халате и бахилах.

Взглянула мельком, думая, что это пришли к моей соседке, и снова уставилась в стену.

Раменский присел на мою кровать, поставив на тумбочку пакет с передачкой.

Тихо произнёс, склонившись надо мной и обдав знакомым запахом своей туалетной воды:

— Ри, привет! Как ты?

Дёрнулась, как от пощёчины.

«Что?! Эта скотина ещё спрашивает, как я?!»

Бешенство.

Меня, как в детстве, накрыл неконтролируемый гнев.

Сразу вспомнила, как отчаянно дралась в школе, заступаясь за слабых. Часто противники превосходили меня в силе, но это не останавливало.

Я кидалась на них, как на амбразуру.

И сейчас захотелось со всей силы столкнуть ненавистного мужа с моей кровати…

Ударить его…

Вцепиться зубами в горло и растерзать…

Но тело…

Моё изрезанное, покалеченное тело не могло совершить все эти действия.

Очень осторожно, чтобы не взвыть от боли, я развернулась, легла на спину, подтянулась на руках и попыталась сесть.

Лежать и изображать из себя слабую жертву перед Артёмом не стоило.

Он, молча, наблюдал за моими попытками устроиться на кровати, но даже не предложил помочь.

Не догадался или не захотел?

Да кто ж его знает…

Но я справилась сама. Прислонилась спиной к изголовью кровати, переплела руки на груди, прищурила глаза и начала неминуемый тяжёлый разговор:

— Артём, надеюсь, ты понимаешь, что нас ждёт развод?

Муж растерялся, захлопал глазами в искреннем недоумении:

— Развод? Ри, ты с ума сошла? Какой развод? У нас больной ребёнок родился. Ты одна не справишься. На лечение потребуются деньги, на учёбу Маши — тоже. Готова обречь детей на нищету?

Слёзы были уже близко, но я запретила себе плакать:

«Не сейчас! Не будь размазнёй! Ты сильная! Ты должна защитить себя и детей! Отрастить зубы и выгрызть для них нормальное будущее!»

Соседка по палате взяла на руки малыша и вежливо вышла, предоставив нам возможность продолжить выяснение отношений наедине.

— Раменский, я знаю, что ты прирождённый манипулятор. Как и моя мать… Только раньше я этого не замечала. А ты ведь так же пользовался мной всю жизнь. При этом считаешь меня глупой, слабой, несамостоятельной…

Но я докажу, что смогу обойтись без тебя.

Знаешь, я думала, что ты моё Солнце. А на самом деле ты оказался Чёрной Луной, заслоняющей от меня солнечный свет…

Муж встал с кровати и начал расхаживать по палате, заложив руки за спину.

Он был раздражён.

Рассержен.

В бешенстве.

— Ира, не городи чушь! Ты жила со мной как за каменной стеной. На всём готовом, ни в чём не нуждаясь. А сейчас вдруг «прозрела» — сделала из меня монстра.

Он взял стул, что стоял у окна, и присел рядом с кроватью, отзеркалив мою позу — вытянул перед собой свои длинные ноги и скрестил на груди руки.

Хмыкнула в ответ:

— А ты себя монстром не считаешь?

— Это не так, дорогая, — проговорил холодно, чеканя слова. — Я жил для вас с Машей, много лет. Вытянул тебя из твоей сумасшедшей семейки, спас от ведьмы-мамаши, укокошившей твою самооценку.

Да я, по сути, подарил тебе нормальную жизнь. И что в итоге? Теперь я монстр и негодяй?

«Господи, неужели с этим человеком я прожила шестнадцать лет? Кто он? Я его не знаю?»

— Артём, ты мне изменял и врал. Жил на две семьи. По-твоему, эти поступки не делают тебя лжецом и подлецом?

— Нет, Ри, не делают. Если бы ты знала, как всё обстоит на самом деле, возможно, сама предложила мне чаще бывать у Стоцкой?

«Люди, этот мужчина бредит? Он психически нездоров. Неужели я проглядела дебют шизофрении?»

Мне даже стало интересно, насколько далеко в своей лжи способен зайти этот прикидывающийся порядочным человек.

Попросила:

— Ну-ка, расскажи подробнее, почему я должна позволить тебе жить у любовницы?

И Раменский не подкачал…

Муж отважно посмотрел мне прямо в глаза и выдал новую версию событий:

— Понимаешь, Стоцкая не может иметь детей. Год назад она удочерила девочку, но та очень тяжело приживалась после детдома. Всё время грезила об отце, извела Маргариту просьбами найти его. И когда неожиданно увидела меня в квартире, приняла за своего вернувшегося папу.

Ри, девочка не совсем здорова. Эта вера, что отец к ней вернулся, поддерживает её.

Я не мог бросить ребёнка, а не Стоцкую.

С Ритой у нас ничего нет, мы не спим вместе. Просто я играю роль «папы», чтобы помочь малышке адаптироваться к новой жизни и восстановить здоровья. Вот и всё.

Я смотрела на и не верила, что это он — мой когда-то любимый, самый родной Тёма.

Оказывается, разочарование — очень странное чувство.

Уже не больно. Не жалко. А просто пусто.

Пусто внутри, потому что в сердце остаётся только образ любимого, а его самого там нет.

Изменив, он исчез из этого чистого пространства, ведь предателям там не место.

Артём внимательно следил за моим выражением лица. Хотел понять, как отреагирую на душещипательную историю.

Добрая, понимающая и принимающая мужа любым плакса-Ира сейчас погладила бы Тёмочку по щеке и сказала:

«Любимый, какой же ты у меня герой! Спасаешь девочку-сироту, помогаешь её новой матери создать для ребёнка счастливую семью, окружить заботой и вниманием. Горжусь тобой!»

Ира-Рикки-Тикки-Тави только удивлялась, как низко может пасть человек.

Ещё вчера он был ответственным, порядочным, честным, а сегодня стал лживым, подлым, эгоистичным. А может и не сегодня, просто я не заметила этой перемены.

Приходит время и понимаешь, что верить и прощать уже бесполезно.

Вот и в моей жизни оно наступило…

Зачем-то спросила:

— Артём, а ты видел нашего сына?

Этот вопрос в лоб сбил новые «настройки» моего пока ещё мужа.

Он опустил плечи, ссутулился, растёр руками лицо и посмотрел в одну точку перед собой.

— Видел. И это, наверное, самое страшное, что я видел в своей жизни… — тихо произнёс.

— Тёма, в том, что наш ребёнок на всю жизнь останется инвалидом, виноват только ты. И я не дам тебе об этом забыть. Обещаю! — как пуля вырвалось изнутри тяжёлое обвинение.

Муж перевёл взгляд на меня и констатировал:

— А ты стала жестокой, Ира. Но, знаешь, ты виновата не меньше. Если бы не побежала за Машей, изображая из себя курицу-наседку при взрослой дочери, сын был бы здоров.

Так что мы с тобой в одной лодке, милая моя…

«Он что, обвиняет меня в том, что случилось?!»

Я никак не могла поверить услышанному.

Бежать, надо бежать подальше от этого страшного, безответственного, лживого человека.

Мои розовые очки наконец-то разбились, и я увидела мир таким, какой он есть.

Без масок, фильтров и ретуши.

«Ира, Ира… Надо было сразу подавать на развод, а не ждать, что чёрное станет белым, а потерявший честь и совесть Раменский вернётся к своей прежней версии».

Да, я была виновата только в этом…

В нерешительности, мягкости, наивности…

А в том, что побежала за дочерью — нет. Это нормальный материнский инстинкт — спасать и защищать своих детей. Жаль, что он отсутствует у Артёма.

Наверное, гены его гуляки-папаши со временем проявились, и Раменскому стало плевать и на жену, и на дочь.

— Кстати, ты знаешь, где Маша?

Захотелось посмотреть, как на этот раз муж вывернется. Дочь ему наверняка не звонила и не сообщала куда уехала.

Артём помрачнел:

— Не знаю.

«А ведь он в разговоре даже не вспомнил о том, что Маша не ночевала дома и до сих пор не объявилась. Нормальный отец уже бы в полицию побежал, а это — нет. Чего ждёт — непонятно…»

— Всё, Раменский, уходи, — обратилась к супругу устало.

У меня больше не было сил продолжать бессмысленный разговор. Он вымотал меня и физически, и морально.

— Уходи и больше не приходи ко мне. После больницы подам на развод.

Я осторожно легла. Голова кружилась от долгого сидения и сильных эмоций.

Муж поднялся со стула и открыл стоящий на тумбочке пакет.

— Тут кефир, апельсины. Что тебе завтра принести? — буднично поинтересовался.

— Артём, ты меня не услышал? Я попросила больше ко мне не приходить.

— Ир, ты сейчас не в себе. Остынь и подумай о детях. Тебе одной их не поднять. Вот вырастут, тогда и разведёмся. Подозреваю, ты в курсе, где Маша? Или мне продолжать её искать?

— А ты искал? — усомнилась в его стараниях.

— Искал, даже к твоим родителям ездил. Можешь сама у них спросить. Но ты же меня монстром считаешь, поэтому вряд ли поверишь. Ладно, отдыхай, я приеду завтра.

Он развернулся и ушёл.

А я закрыла лицо руками и тяжело вздохнула.

«Господи, дай мне сил, пройти через всё это! Развод, раздел имущества, больной ребёнок, безденежье, непременные обвинения мамы в мой адрес…

Помоги мне, пожалуйста, одна я не справлюсь…

А умереть нельзя…

Детей на этого монстра я не могу оставить…»