Ребе едет в отпуск

Глава 13

Пока они разгружали машину и распаковывали вещи, настала ночь; она спустилась внезапно, как в тропиках, и сразу стало холодно. Все устали и проголодались, и Мириам предложила пойти в ресторан.

— Ресторан? Совершенно ни к чему, — возразила Гиттель. — Есть магазины — через дорогу бакалея. Можно все купить, приготовить и подать на стол, и все это быстрее, чем официант примет заказ. К тому же что делать с ребенком?

Поскольку Джонатан, которого ребе на руках вынес из машины, раздел и уложил в постель, крепко спал, предложение было принято.

Гиттель сообщила дальнейшие планы.

— Завтра утром надо поехать за покупками для празднования субботы, так как в субботу все магазины закрыты, — она старалась показать, что интерес ее более мирской, чем религиозный. — Я отвезу тебя на рынок недалеко отсюда, можешь взять тележку и набрать туда все, что надо, прямо как в Америке. Но сначала уладим со школой для Джонатана. За углом есть детский сад…

— Я еще не думала об этом, — возразила Мириам.

— А что ему еще делать? Все дети туда ходят. Если он не пойдет, ему не с кем будет играть, и ты будешь весь день привязана к нему. А ведь тебе захочется чем-то заняться. У меня есть подруга в Отделе социального обслуживания, ей всегда нужны добровольцы. Уверена, тебе понравится эта работа, я с ней поговорю.

Гиттель заверила, что не уедет, пока они не устроятся как следует, но она уверена, что утром удастся все уладить. К счастью, в комнате Джонатана была еще одна кровать, хотя тетушка уверяла, что это не имеет значения: в Израиле всегда можно устроиться, она бы могла лечь на диване или даже на полу.

Потянулись рассказы о ее работе, о сыне Ури, кузене Мириам, который служил в армии.

— Высокий и красивый, весь в отца. Девушки от него без ума, и когда он идет в увольнение, я его почти не вижу.

Но заметив, что глаза ребе слипаются, тетушка тут же спохватилась:

— Я тут болтаю, а вы так устали! — И с удивлением добавила: — И я немножко тоже. Давайте пойдем спать, а утром разберемся.

Ребе подумал, что она не стала рассуждать, что надлежит делать в этой стране ему, только потому, что он был раввин, да к тому же не прямой родственник. Но против предложения пойти спать он не возражал, и не успела голова его коснуться подушки, как одолел сон.

Внезапно его разбудил какой-то грохот. В темноте он потянулся за часами, а затем за очками, включил крошечную настольную лампочку и увидел, что уже полночь. Рядом зашевелилась Мириам, затем повернулась на другой бок, потянула одеяло на себя и вновь ритмично засопела. Ребе погасил свет и попытался заснуть, но долго проворочался и предпочел подняться. Окончательно проснувшись, в пижаме и шлепанцах он прошел в гостиную, взял из шкафа книгу и уселся читать. Вернулся он в постель часа в четыре.

Проснулся он около десяти, Мириам с Гиттель готовились идти за покупками. Женщины уже успели отвести Джонатана в детский сад и договорились, что его примут.

Он крикнул вслед:

— Не забудьте купить вина для киддуша[13].

— Оно есть в списке, — кивнула Мириам. — А что ты собираешься делать?

— Погуляю, посмотрю город.

К тому времени, как ребе закончил утренние молитвы и позавтракал, солнце уже стояло в зените и так сверкало на белых камнях, что он зажмурился, решив как-нибудь купить темные очки. Тянуло ветерком, как дома апрельским утром, и он обрадовался, что надел легкий плащ.

Неторопливо гуляя по городу, он заметил, что выбивается из общего ритма толпы, в основном женщин с покупками в авоськах. И хотя это была жилая часть города, застроенная новыми домами, кое-где попадались крошечные магазинчики — бакалея, кофейная лавка, булочная, прачечная.

Впереди неспешно, как и он, шли два патрульных средних лет, в длинных шинелях с зелеными нарукавными повязками и в беретах. Из-под шинелей виднелись явно штатские брюки. У одного была старая винтовка, у другого — стальной двухфутовый прут, чтобы ощупывать подозрительные свертки в мусорных баках.

Ребе Смолл лениво подумал, что они наверняка таскают винтовку по очереди. Они бурно жестикулировали и что-то обсуждали. Подойдя поближе, он услышал:

— Агнон не иврит-писатель; он идиш-писатель, который пишет на иврите. Это не одно и то же.

Заметив ребе, говоривший замолчал и подозрительно уставился на него.

— Скажите, пожалуйста, я иду к центру? — спросил ребе.

— А куда вам надо?

— Я приезжий, — объяснил ребе. — Где тут магазины, торговый центр?

— Ему нужна площадь Сион. Что вы хотите купить?

— Ничего, просто хочу осмотреть город.

— Ладно, прямо по ходу — улица короля Георга. Если повернете направо, выйдете на улицу Бен-Иегуда, это деловой центр.

Улицы были узкие и переполненные народом, магазинчики маленькие и по сравнению с Америкой невзрачные. Они напоминали магазины в небольших фабричных городках Новой Англии, где в окнах выставлены товары, пролежавшие с момента открытия. В узких аллеях, между домами, а иногда на тротуаре, толпились торговцы с лотками; они продавали мелочь типа карандашей, расчесок, лезвий, бумажников, зонтов, зажигалок. Кое-где вдоль дороги стояли киоски с лотерейными билетами. Тут и там, в дверях и прямо на мостовой сидели старики, подпирая спинами стены, и продавали газеты. Один-два ничего не продавали, а просто звенели монетами в ладонях.

Повсюду — юноши и девушки в униформе. У многих были автоматы с металлическими магазинами; они свисали с плеча или торчали под мышкой, как зонтик, или висели через палец за спусковой крючок, как портфель. Ребе подумал, что эти люди не похожи на солдат, хотя они молоды и здоровы. У них был такой мирный вид, будто они занимались чем-то обыденным, а форму носили, как водитель автобуса.

Ему то и дело попадались хасиды, старые и молодые, в шелковых одеждах, похожих на халаты, в широкополых фетровых шляпах, в панталонах, заправленных в носки, с болтающимися при ходьбе пейсами. Один раз его чуть не переехал мотоцикл, который с ревом пронесся мимо, когда ребе вышел на перекресток. На нем сидели два молодых хасида, их бороды и пейсы развевались на ветру; тот, что сидел сзади, одной рукой придерживал шляпу, а другой держался за товарища.

Ребе увидел шляпный магазин и решил купить себе еще одну ермолку, чтобы носить ее в кармане пиджака. Ермолки продавались во всех магазинах сувениров: из красного и голубого бархата, отделанные золотой и серебряной тесьмой, но ему хотелось простую, черную.

Владельцем шляпного магазина оказался высокий мужчина с длинной бородой. Ему помогал сын, одетый в хаки, видимо, солдат в увольнении, чей автомат открыто лежал на полке за прилавком. Несколько человек в магазине, явно не покупатели, рассуждали про арабских террористов и про то, какие меры следует принять правительству. Они говорили на идиш; ребе не был в нем силен, но кое-что понимал. Сын хозяина прервал разговор, спросил, что ребе угодно, выложил на прилавок две кучи черных ермолок, сказал, что одна модель стоит две лиры, а другая — четыре, и вернулся к своим собеседникам; затем он еще раз отвлекся, чтобы взять у ребе деньги и дать сдачу.

Ребе показалось, что, по сравнению с американскими торговыми стандартами, процедура была до странного примитивной: покупка за наличные, без всяких формальностей, никакой упаковки и кассового чека. Да и кассы никакой не было — продавец достал сдачу из ящика под прилавком. Он даже не сказал посетителю «Спасибо», хотя когда ребе это произнес, автоматически ответил «Bevakasha» — «Пожалуйста».

Ребе Смолл продолжал неторопливо разгуливать по городу, останавливаясь поглазеть па витрины и машинально переводя цены в израильских лирах в американские доллары. Он брел по извивающимся улочках, которые, казалось, никогда не пересекались под прямыми углами, и вдруг обнаружил, что оказался в торговом центре. Это был район узких переулков, переполненных лотками, с которых торговали фруктами и овощами, хотя попадались и рыба и мясо, и даже иногда галантерея и одежда; за лотками восседали арабы, бородатые евреи, женщины, и все они кричали, торговались, жестикулировали, предлагали свой товар. Встречались также лотки — предвестники супермаркетов, там можно было купить расческу, записную книжку, иголки, салфетки для лица и даже пальто — выбрать нужный размер среди полудюжины образцов на вешалке.

Ребе углубился в боковой переулок и вышел в жилой район, застроенный старыми, одно-двухэтажными каменными домами, в которых, очевидно, жили хасиды. Они уже начали возвращаться домой из своих магазинов или читальных залов, чтобы готовиться к субботе. В открытых дворах играли дети. Мальчики были гладко выбриты, за исключением свисающих по бокам пейсов. На макушке у них были шапочки, которые они придерживали во время бега, чтобы не потерять. Девочки играли отдельно в прыгалки или классы. Временами доносился рев мотоцикла, странным образом не гармонирующий с общей атмосферой, и мимо проносился темноволосый смуглый юноша, чисто выбритый, но с модными длинными волосами, в пестрых брюках-клеш, подпоясанных низко на бедрах широким разукрашенным поясом.

Ребе не был уверен, что идет правильно, но не решался спросить об этом женщин, сидящих на крылечках: а вдруг им не положено разговаривать с незнакомцами? Но вскоре он вышел на широкую улицу с высокими современными многоквартирными домами, и место показалось ему знакомым. В самом деле, на следующем углу он увидел табличку «Яффа-роуд», а за ней, он точно знал, была улица короля Георга. К этому времени он подустал и рад был встретить маленькое кафе, где выпить чашку кофе.

В кафе в этот час было тихо и уютно, повсюду лежали журналы и газеты на французском и немецком языках, а также на иврите. Крошечные столики пустовали, за исключением двух-трех, где посетители погрузились в чтение газет. Ребе сделал заказ и выбрал себе дневную газету.

Передовица была посвящена последнему теракту: взрыву в жилом доме иерусалимского района Рехавия прошлой ночью. Погиб профессор агрономии из университета. Его жена и дети гостили у родственников в Хайфе, поэтому остались живы. Очевидно, у репортеров не было времени, чтобы собрать сведения о погибшем, сообщили лишь краткие данные из личного дела и поместили фотографию, взятую там же.

На второй странице была напечатана карта города. При виде нее ребе изумленно выпрямился: взрыв произошел всего через одну улицу от той, где они остановились. Вот что разбудило его посреди ночи — звук взрыва!

Представитель правительства считал, что это дело рук группы КАТ — Комитета арабского триумфа, которая двумя неделями раньше устроила взрыв на рыночной площади в Яффе; погибли два человека. В тот раз люди из КАТ сообщили полиции о взрыве за несколько минут до него. В другой раз они позвонили слишком рано, или же устройство не сработало вовремя, так что полиция смогла найти и обезвредить бомбу. Однако сейчас предупреждений не было.

На фотографии было показано взрывное устройство — маленькая прямоугольная коробочка, похожая на карманный приемник. С одной стороны был выключатель; при его повороте запускался механизм, час спустя приводящий в действие взрыватель. Текст курсивом предупреждал, что каждый, кто найдет такую коробочку, может предотвратить взрыв, вернув переключатель на место. Хотя это не обезвредит механизм, его спокойно можно будет брать в руки.

О трагическом событии писали многие газеты, и ребе прочитал их все. В одной приводилось высказывание военного эксперта по взрывным работам. «Это не очень мощная бомба, — заявлял он как профессионал, — и взрыв направлен только в одну сторону».

Сосед пострадавшего утверждал, что, по его мнению, жертва работала над чем-то, что могло принести большую пользу арабским фермерам.

В передовицах яростно нападали на террористов и их психологию, заставлявшую подло атаковать невинных граждан.

Ребе вернул газеты на место, заплатил за кофе и вышел из кафе, с трудом сдержав порыв бежать домой и обыскать квартиру в поисках маленькой черной пластиковой коробочки. Интересно, знает ли Мириам о взрыве, напугана ли она, а если не знает, стоит ли ей говорить? Но по дороге он понял, что она наверняка знает, ведь они с Гиттель пошли в магазин, а там полно людей, которые могут говорить об этом. Правда, разговор будет вестись на иврите, но Гиттель поймет, расскажет Мириам и успокоит ее, если надо.

Было уже два часа, люди на улицах спешили, словно опаздывали на важную встречу. Магазины закрылись или закрывались, их владельцы тоже куда-то спешили. Только на углу шла торговля цветами, но и там продавец торопился обслужить трех-четырех покупателей, которые нетерпеливо ждали своей очереди. Ребе присоединился к ним и купил букет гвоздик. Затем пошел домой.

Дома были Мириам и Джонатан, Гиттель уехала.

— Ури обычно приходит домой на выходные, — объяснила жена. — Естественно, она хочет быть дома и его встретить. Я предложила, чтобы она попробовала связаться с ним через военных и пригласить его в Иерусалим, а не в Тель-Авив, но думаю, даже ей это не под силу.

— А она пыталась? — спросил ребе.

— В общем, нет, я полагаю, ей это кажется непатриотичным — беспокоить военных по пустякам. Армия здесь — святое.

— Похоже на то, если она даже не пыталась, — сухо заметил ребе.

— Но у нее доброе сердце, Дэвид.

Он удивился.

— Ну, разумеется. Я считаю, она чудесный человек, и не против ее опеки. Она из рода покровительниц, от Деборы до Голды. Такова традиция. Во всех местечках и городках, пока мужчины учились, женщины заправляли делами. — Он улыбнулся. — И у тебя это слегка заметно, правда. Жаль только, что Гиттель не отпразднует с нами нашу первую Субботу в Израиле. — Он протянул ей цветы и поцеловал. — С праздником.

Ребе хотел спросить, слышала ли она новость, но в комнату вбежал Джонатан.

— Папа, я был в саду, и буду туда ходить каждый день с Шолем с нижнего этажа.

— Прекрасно, Джонатан. — Он погладил сына по голове. — А как тебе понравилось в саду?

— Все хорошо, — и сын добавил: — Знаешь, ребята там совсем не умеют бросать мяч, а пинают его ногами.

— Очень интересно, — он хотел сказать больше, спросить сына о новых товарищах, узнать у Мириам, как она провела день, но не мог: слишком устал.

— Я обошел весь город…

— Почему бы тебе не прилечь, Дэвид? Я уже поспала, — призналась Мириам, — и чувствую себя прекрасно.

— Я так и сделаю. — Он поколебался. — Ты слышала о…

Она быстро обернулась, чтобы взглянуть, не слышит ли Джонатан.

— Да, но сейчас не будем это обсуждать. Иди поспи.

Не успел он снять ботинки, как заснул. Когда Мириам разбудила его, казалось, прошло всего несколько минут.

— Вставай, Дэвид. Сегодня наша первая Суббота в Иерусалиме, нужно сесть за стол вместе. К тому же не хочу, чтобы Джонатан так поздно лег.

Ребе вскочил.

— Который час?

— Семь часов.

— Но вечерняя служба уже прошла.

— Я не посмела будить тебя, ты так крепко спал. Это все долгий перелет, еще не перестроились наши биологические часы.

Он встал и умылся холодной водой. Освежившись, вошел в комнату и увидел, что стол уже накрыт, свечи зажжены, а его цветы стоят в вазе в центре. Ребе сел во главе стола и наполнил праздничную чашу.

Затем встал и произнес слова древней молитвы:

— На шестой день…