Ребе едет в отпуск

Глава 27

Ребе встретился со Стедманом в «Царе Давиде», и тот так крепко пожал ему руку, будто они были друзьями и не виделись сто лет.

— Не могу передать, как я рад, что вы согласились прийти, ребе. Я позвонил вам в каком-то порыве. А если бы подумал, то не сделал бы этого из-за Субботы.

— Я полагал, вы хотите, чтобы я пришел. К тому же теперь я справляю Субботу иначе и даже не всегда хожу в синагогу.

— Правда?

— Я иду туда, когда мне этого хочется. В Америке это стало привычкой, а этого я не хотел.

— Это снова станет привычкой, когда вы вернетесь, так?

— Если я вернусь.

Стедман подождал продолжения, и не дождавшись, решил не давить.

— Рой придет прямо в автомагазин, — сказал он, когда они зашагали в ту сторону. — Я подумал, это хорошая возможность вам познакомиться. Я ему позвонил, рассказал о нашем визите в гараж и о том, что собираюсь зайти к Мевамету. Он явно заинтересовался и предложил пойти сегодня, а я согласился, потому что не хотел его разочаровывать. Знаете, если бы я сказал, что сегодня Суббота и мы пойдем на следующей неделе, он мог подумать, что я хочу от него отделаться. Уверен, в этом ключ к нашей проблеме.

— Вы хотите купить его дружбу?

— Нет, конечно, нет. Но пока он в университете, как я могу с ним встретиться? Разве что пообедать вместе раз-другой? А ему обычно рано вставать. Но если у меня будет машина, он возьмет несколько выходных, и мы поедем в Галилею или в Негев, будем много общаться друг с другом. Я знаю здесь по всей стране немало людей, он сможет познакомиться с израильтянами, узнать, что они думают. И тогда, вернувшись в университет, станет иначе смотреть на многие вещи…

Ребе увидел табличку с названием улицы.

— Вот и авеню Шалом.

— Хорошо. Мы встречаемся с ним в начале квартала, это еще далеко. Скажите, вы разбираетесь в машинах?

— Я вожу их, и только.

— Тогда, если не возражаете, я скажу, что мы с вами договаривались раньше, и вы просто согласились присоединиться.

— Хорошо.

Когда они пришли, Рой уже рассматривал вывеску перед новым зданием. Огромная, изрядно потрепанная непогодой вывеска гласила, что «Строительная компания Резника» планирует построить большой жилой комплекс с центральным отоплением, газом, радио- и телеантеннами, встроенными шкафами, и все это — на целый квартал. В углу вывески был прилеплен чертеж, на нем — семь выходов на улицу Кол Тов и столько же на улицу Мазл Тов, а два ряда домов замыкали приличное пространство, засаженное деревьями и кустарником и испещренное пешеходными дорожками и террасами. По нарисованным дорожкам шагали маленькие фигурки. Все это должно быть готово в 1971 году, гласила старая надпись, но поверх нее значилось: готово к заселению.

Ребе огляделся и увидел пустырь, заваленный камнями и щебенкой, с редкими прядками травы и засохшими кустами. Из деревьев там росли лишь низкие оливы с узловатыми выкрученными ветвями. За домом виднелся такой же пустырь, но более жизнерадостный из-за бедуина, который сидел на камне и что-то ел, пока маленькое стадо коз доедало скудные клочки травы.

Улица Мазл Тов, как и параллельная ей Кол Тов, была даже не замощена, а покрыта желтой иерусалимской пылью.

— Нам какой номер — первый? Это в том конце, — сказал Рой. — Здесь номер тринадцать.

Они зашагали по Мазл Тов, перепрыгивая с кочки на кочку, пока не допрыгали до тротуара и к дверям дома.

— Не похоже, чтобы здесь кто-то жил, — заметил Рой.

— На почтовом ящике есть карточка с фамилией, — возразил его отец. — Нам сюда.

Он постучал в дверь, изнутри донесся хриплый голос:

— Открыто, входите.

В большой пустой комнате было несколько складных стульев и ничего больше — ни столов, ни ковров, ни занавесок, ни ламп. Одинокая фигура посередине не пошевелилась, но кивнула, предлагая присесть.

Маленький худой человечек, почти совсем лысый, был одет в пижаму и халат. На виске билась голубая жилка, одну щеку периодически подергивал тик, но он умудрялся скорчить гримасу и остановить его, поджав уголок рта.

— Это вы вчера справлялись обо мне в магазине? — говорил он на гортанном иврите.

— Да, мы, — кивнул Дэн. — Меня зовут Стедман, а это мой сын. Мой друг Смолл. — Природный такт помешал ему сказать, что тот раввин.

На уровне плеча к стене была прикреплена мраморная полка — что-то вроде каминной доски, там стояли бутылка и бокалы. Мевамет налил себе и вопросительно взглянул на гостей.

— Немного бренди? Боюсь, это все, что я могу предложить. — Когда они отказались, он продолжал: — Я немного простыл, а это помогает. — И правда, голос его срывался на хрип, он часто кашлял.

— Видно, сильно простудились, — заметил Дэн.

— Да, моя соседка напротив тоже больна, так она порекомендовала мне своего врача. Он был в моем списке Kupat Cholim[19], так что я позвонил ему, и он сказал, что придет сегодня, завтра или послезавтра. В этой стране надо выучиться терпению. Еще месяц назад, до переезда сюда, я заказал мебель, коврики, диван и стулья. Хорошо, если их доставят в следующем месяце. Эти стулья, кровать и кухонный стол я привез со старой квартиры. Но вам это неинтересно, вы хотите машину. Расскажите, что именно вы хотите, какими деньгами располагаете, и я вам ее достану. — Он перешел с иврита на идиш, а когда говорил о машинах — на плохой английский, стараясь, чтобы они понимали каждое слово, и придерживался этого правила весь разговор: иврит для общих вопросов, идиш для личных и английский для дела.

— У вас в самом деле нет в наличии машин?

— Нет, я брокер. Вы хотите купить квартиру или дом — вы идете к брокеру. Вы же не ждете, что он — владелец квартиры, то же самое с акциями и ценными бумагами. И с машинами. Человек приезжает в страну на год, например профессор университета. Потом у него в семье кто-нибудь умирает, и он должен мчаться назад в Англию или Штаты. Он не знает, когда вернется, поэтому решает продать машину. Если он идет к второсортному дилеру, то получает часть стоимости. Если даст объявление в газету, будет долго ждать. Но если он приходит ко мне, я могу продать товар за день-два и по лучшей цене, хотя и не так дорого, как ему хотелось бы. Как я это делаю? Меня здесь знают. Один скажет другому, и ко мне пойдут люди — те, кто хочет купить, и те, кто хочет продать, их просто надо свести вместе.

— И много вас таких занимается подержанными машинами? — спросил Рой.

— Не знаю про других, молодой человек, а если бы и знал, не сказал бы. Вы бы так же поступили! И не всегда это подержанные машины. Вы удивитесь, если узнаете, сколько машин продает торговец новыми автомобилями с изрядной скидкой, причем тихо и незаметно. И скидка зависит от многого. Об этом я тоже знаю.

— Вы планируете заняться новыми машинами? — с энтузиазмом спросил Рой.

— Не сейчас. Когда вам нужна машина и сколько вы можете потратить? Какая модель вас интересует?

Они заговорили о машинах; говорили в основном Рой и Мевамет, Дэн только иногда вставлял реплики. Они обсудили сравнительные достоинства «фиата» и «пежо», «рено» и «фольксвагена», их мощность и расход горючего, цены и уступки при продаже. Наконец Мевамет сказал:

— Думаю, я знаю, что вам нужно, есть у меня такая машина. Приходите сегодня в семь, я вам кое-что найду.

— Почему вы так уверены? — поинтересовался Дэн.

— Покрутитесь в этом бизнесе с мое, друг мой, и научитесь понимать своих клиентов, — ухмыльнулся торговец.

— А у вас когда-нибудь была машина? — спросил ребе, заинтересовавшись этим странным человеком и его странной манерой говорить. — Или вы и начинали брокером?

Мевамет поморщился.

— Я приехал в страну без гроша, друзей и родственников, кто бы мне помог? На мне была только моя одежда — одна рвань. Но в машинах я разбирался, точнее, в моторах. Так что будь я здоров, мог бы стать автомехаником. Но я больной человек, чудом избежавший смерти…

— Что вы имеете в виду? Ваше имя?

— Вот именно. Мевамет значит «из смерти». Здешним властям нравится, если вы меняете имя на еврейское. Платите лиру, заполняете бланк — и все. Так почему я должен продолжать носить имя, которым назвал моего дедушку или прадедушку какой-нибудь казак, когда за лиру могу сменить его на более приличное. Я восстал из мертвых и назвал себя Меваметом, — он хрипло расхохотался, довольный произведенным эффектом.

— Вы хотите сказать, что тяжело болели? — не отставал ребе.

— Нет, я хочу сказать, что русские — пусть солнце перестанет для них светить — оставили меня умирать. То, что искра в конце концов не затухла, оказалось мелкой деталью, которую они просмотрели. У русских — пусть у них рождаются только девочки — национальная черта: упускать мелкие детали. Их приборы часто не работают, потому что они не заботятся о мелких деталях вроде топлива или крошечных частях механизма, которые просто вылетают. Они говорят: это всего лишь мелочь для такой большой машины. Официально я был мертв.

— Это было во время войны? — спросил Стедман.

— Второй мировой. Я оказался не в нужном месте и не в нужное время и попал в концлагерь. Все остальные в лагере были поляки и русские, и я один — еврей.

Его голос внезапно сделался сухим и официальным, как у профессора на лекции. Он заговорил на идиш.

— Немцы очень педантичны. Когда они нас истребляли, то делали это очень педантично. Но русские не таковы. По большей части их жестокость исходит из их небрежности. Они забывают мелкие детали вроде еды, одежды и жилья, необходимых в русскую зиму.

— Я был образованным человеком, а таких там оказалось немного. По профессии я инженер-механик, тем не менее меня поставили на грубую работу на улице. В первый месяц я потерял пятьдесят фунтов. Меня поддерживала только мысль, что скоро нас посетит местный врач. Он осмотрел нас и решил, что мы способны выполнять различные работы снаружи, внутри и даже в лесу. И он был еврей.

Мевамет откинул голову и закрыл глаза.

— Вижу его как сейчас: доктор Разников из Пинска, ученый и партиец, новое поколение евреев в социалистическом раю. Не поверите, сколько мне стоило увидеться с ним, но мне это удалось, и я сказал ему, что тоже еврей, и что если буду продолжать работать на морозе, то через месяц сдохну. Я болел, у меня была лихорадка, а на ногах — последние куски моего пальто. Он не ответил, только взглянул на меня, и я ушел. Я и не ждал ответа, но он запомнил мое лицо. Для него было слишком опасно отвечать.

— На следующий день нас всех построили, и он прошелся вдоль шеренги, приложив руку ко лбу одного, посмотрев язык другого и послушав пульс третьего. Это называлось медицинским обследованием. У помощника был список, он прочитал фамилии и записал против каждой рекомендации. Затем врач подошел ко мне, осмотрел с ног до головы и сказал помощнику: «В лесную команду».

— Лесная команда занималась тем, что расчищала просеки, валила деревья, корчевала кусты и складывала бревна. Дисциплина там была жесткой, ведь заключенные могли сбежать; работали маленькими группами в строго определенных местах. Шаг за черту — расстрел. Нас выводили на работу до рассвета, а уводили в лагерь после заката. Каждого, кто не мог приспособиться к режиму, избивали, а то и убивали. Ежедневно с работы возвращалось меньше народу, чем уходило туда.

— Я продержался три дня, а на четвертый, когда нас вели назад, поскользнулся и упал. Выпал снег, а мы шли против ветра. Конвойный пнул меня и приказал встать, я старался, но смог только подняться на колени. Другой конвойный крикнул моему, чтобы тот поторапливался. Он снова приказал мне встать, а когда я не смог, он наставил на меня винтовку. Старший снова крикнул, и мой нажал на спуск так же легко, как если бы я был зайцем, скачущим по полю.

— Он в вас попал?

— Попал, и, кажется, даже не удостоил меня взглядом. Если выстрел не оказался бы смертельным, меня съели бы волки или я просто бы замерз. Он должен был доложить в лагере о случившемся, и на следующий день за мной пришла бы похоронная команда. Любопытно, что моей последней мыслью перед тем, как потерять сознание, было: сочтет ли доктор Разников меня все еще пригодным к лесным работам?

— Но вы явно не умерли, — заметил Стедман.

— Возможно, холод остановил кровь. По крайней мере, меня нашла старая крестьянка, собиравшая хворост. Она меня прятала и кормила, пока я не смог передвигаться. Пока я сюда добрался, прошло больше года, и поверьте, я часто жалел, что тот выстрел не стал роковым.

— Тогда здесь, должно быть, для вас сущий рай, — предположил Стедман.

Лицо Мевамета искривилось в ужасной гримасе смеха.

— Побывав на том свете, мой друг, вы просто живете день за днем, — его тон внезапно стал резким и деловым, и он перешел на английский. — Приходите ко мне сегодня вечером в семь, у меня, возможно, будет для вас машина. Не пропустите хорошую покупку, она может уйти.

На улице Рой спросил:

— Что это была за длинная история на идиш? Он рассказывал о своей жизни?

— Нет, о своей смерти, — ответил ребе.

— Да ну? — Он увидел, что ребе улыбается, и подумал, что тот шутит. Рой не знал, как ответить, и повернулся к отцу. — Слушай, мне надо идти. Встречаемся вечером там же?

— Но я не собираюсь вечером туда идти, — сказал Стедман.

— Но, пап…

— Если я приду, — продолжал старший Стедман, — он увидит, что мы заинтересовались, и заломит втридорога.

— Но…

— Он знает, где меня найти. Если он что-то подберет, позвонит.

Видя, что Рой разочарован, ребе вступил в разговор.

— Твой отец придет на праздничный ужин в пятницу вечером, — сказал он. — Мы с миссис Смолл будем очень рады видеть и тебя, Рой.

— Что ж, спасибо, думаю, что приду, — ответил юноша.

Когда он ушел, они продолжали шагать, пока ребе не заметил:

— Хорошенькую историю рассказал нам Мевамет.

— Именно, — поддержал Дэн, — и я все записал на пленку.

— Все записали? Так вы шли туда совсем не с целью купить машину?

— Нет, я хотел ее купить, но подумал, что стоит записать разговор. Если он мухлюет с машинами, скажем, продает краденые, запись покажет, что я тут ни при чем.

Ребе кивнул. Они шли молча, затем он сказал:

— История занятная, но, судя по его имени, может оказаться правдой.

— О, в этом я уверен, но она не слишком необычная, ребе. Здесь в Израиле у всех есть истории. Кто-то сбежал от нацистов, кто-то — от арабов. Практически все остались в живых только чудом. Чудеса — это часть здешней атмосферы.