Роман с подонком

Глава 11 — Неуч

— Дед, скользко, осторожней.

Остановившись на боне, посреди реки, смотрю в сторону холмов.

— Дождь к нам идёт. Вода в реке поднялась.

На боны захлестывает.

— Дождь — это хорошо...

Переходим.

Несу пакет с мандаринами и бананами. А у деда в рюкзаке все остальное.

Это не на деньги Яна. На всякий случай, я позвонила Светлане Александровне, спросить, может ли он пользоваться картой.

И она сказала — "ни в коем случае".

Я купила все, что он попросил на свои. Светлана Александровна и так периодически делает переводы мне на карту. То на день рождения, то на новый год.

И просила друзьям его пока не звонить. На словах все сказала.

Звук мотоцикла за рекой.

— Аглая, ехала бы ты со Светланою, учиться, — недовольно оборачивается дед. — Что ты заладила — пока дед живой. Я вот до ста лет жить собрался. Ты тут до старости со мной будешь?

— Успею...

Иду спиной вперёд, болтая с дедом.

— Успеешь! Светлана уедут в свои Америки, кто за тобой присмотрит?

— Ну, дед...

— Я по твоему немощный, хлеба не спеку? Да я может ещё женюсь!

— На ком? — хихикаю я.

— На Петровне. Одна мыкается после смерти Григория. А женщина хорошая. Ещё не старая. Шестьдесят лет всего.

— Ну, если женишься на Петровне, поеду! — обещаю ему.

Петровна хорошая. Мы у неё молоко берём, сколько себя помню.

Петровна живёт внизу, сразу за нашим маленьким пшеничным полем.

Река по осени мельчает. И мини трактор проезжает сюда. Пока поле сеется и есть скот, деревня живёт.

Уезжать страшно... Но когда-нибудь придётся.

Проходим мимо дома Петровны. Он у неё развалился совсем, как хозяин умер. Дед у стены подпорки поставил. У нас самый хороший дом, самый крепкий. Вот и пусть бы переезжала к деду. А я тогда... поеду.

— Ну, иди, сватайся! — подзуживаю его. — А то может, придумал? Чтобы меня сплавить?

— А вот и пойду.

Неожиданно заходит в калитку.

— Иди-иди... - улыбаюсь удивленно.

— А ты уши не развешивай. Ступай до дому.

— Давай рюкзак, — тяну руку через забор, чтобы забрать.

Подхожу к дому, еще за частоколом замечая, что дверь открыта. Ян! Ну налетят же комары... - ругаю его про себя. Влажно, да и вечереет.

Захожу во двор, чувствуя, что пахнет дымком.

— Ян?

Тишина.

— Ян!!

Сердце тревожно сжимается в груди. С грохотом срывается в галоп.

— Ян? — забегаю по лестнице в дом.

Нет его. И в доме не топлено. Откуда дым?

— Ян, ты где?

Интуитивно бегу в баню. Открываю дверь...

И застываю, в шоке обводя взглядом небольшую нашу баньку.

Хочется выругаться самыми грубыми словами. Но я не умею.

Потому что он пытался затопить печь с закрытой вьюшкой! Ещё и улегся!

А от угарного быстро засыпают!

Это хорошо, что потухла! Но надышался, да?!

Подпираю быстро дверь, чтобы пружина не закрыла её.

Падаю на колени рядом с Яном, шлепаю по лицу.

Божечки, только бы живой!

— Ян! Ян...

От страха прижигаю ему как следует по щеке.

Мыча, пытается отмахнуться от моей руки.

— Вставай! — трясу его.

Помню только, что будить надо, не давать засыпать и на воздух.

— Встал! — рявкаю на него, пытаясь, усадить.

Присаживается, пряча лицо в ладонях, как пьяный.

— Голова... - шепчет.

Полотенце слетает с бёдер.

Он ещё и голый! Мамочка...

Заставляю себя не разглядывать его. Хотя словно яркое фото, в голове откладывается вид его пресса, вертикальных рельефных мышц, уводящих взгляд вниз. От этого вида мурашки…

— Ян... ну давай! Выходи отсюда! — перекидывая его руку себе через плечо, кое-как поднимаю на ноги.

Усаживаю на ступеньку из бани.

И в панике дергаюсь то к дому, то обратно к нему, не зная чем помочь.

Присаживаясь перед ним, поднимаю его лицо, заглядывая в глаза. Взгляд мутный.

— Дыши! Глубоко! Вот так! — вдыхаю показательно носом.

— Чо за херня? — мямлит он, зажмуриваясь.

— Ты в бане угорел!

— Дыши, давай!

— Ой... - отмахивается вяло.

— Ты умереть можешь! У тебя кислородное голодание!

— А?..

— Кто тебе разрешил печь разжигать?! Дурак! — испуганно ругаю его. — Ты как обезьяна с гранатой! Сам для себя опасен!

— Ааа... плохо как...

Вытаскиваю из предбанника стопку одеял.

Укладываю его на одно, стеганное, вторым накрываю.

— Дыши, сказала!

Глаза не открывает.

Садясь в изголовье, тереблю его, не давая спать.

— Не смей засыпать. Нельзя! Дыши!

— Аглая... - морщится. — Отстань... башка боли-и-ит...

— Ян... ну, пожалуйста...

— Это что за непотребство?! — слышу возмущенный голос деда.

— Дед! Он в бане угорел! Что делать?

— От, дурень... Кофий беги, вари. Наш фельдшер говорил, кофием сладким отпаивать.

— Он засыпает.

— Я ему щас засну... - ругается дед.

Срывает чистое полотенце с верёвки.

Убегаю в дом варить кофе, как велел дед. Осталось то совсем мало, пару ложек.

С беспокойством периодически выбегаю, посмотреть, что там происходит.

Дед ругает Яна на чем свет стоит.

— Неуч бестолковый... пошто ты суешься, куда не знаешь?

Шмякает ему на лицо мокрое полотенце.

— Как ты выживаешь там, в своём городе, коли в деревне убился, стоило на полдня оставить??

— Дед... тихо... - тянет с лица полотенце вниз Ян. — Не ори...

— По жопе тебе крапивою за пакости!

— Да чо я сделал-то?! — начинает оживать Ян.

Бегу к нему с кофе и подушкой.

Сажусь на колени, прислоняю сначала к себе подушку, потом Яна спиной. Прижав мокрое полотенце к его груди, дую на кофе, чтобы не обжегся.

На улице уже сумрачно. И сейчас быстро стемнеет. Да и дождь собирается.

— Дед... Надо на крыльце ему постелить. Под крышей. Чтобы кислородом дышал.

— Сейчас, — кряхтит дед. — Матрас вынесу.

Чувствую, как Ян прижимает сверху мою руку своей. Гладит пальцы. Перекладывает мою руку на лоб.

— Как ты?

— Тошнит...

А ещё его знобит. И я откладываю в сторону мокрое полотенце. Кутаю его в одеяло. Передаю ему кофе.

— Ты на деда не обижайся. Он не со зла ругается. Страшно просто...

— Пф... разве это ругается? — со стоном усмехается. — У меня дед так молчать умеет, что ни с какой бранью не сравнить.

Перебираюсь с ним на крыльцо. Сижу рядышком на одеяле. Слушаю дождь. Периодически ношу ему чай.

Не даю засыпать.

— Хочешь, я тебе почитаю? — включаю телефон.

— Давай... - отыскивает в темноте мою руку.

Открываю на том месте, на котором остановилась.

— " Хорошенькое личико всегда возбуждает симпатию мужчин — этих неисправимых вертопрахов. Женщина может обладать умом и целомудрием Минервы, но мы не обратим на нее внимания, если она некрасива. Каких безумств мы не совершаем ради пары блестящих глазок! Какая глупость, произнесенная алыми губками и нежным голоском, не покажется нам приятной! И вот дамы, с присущим им чувством справедливости, решают: раз женщина красива — значит, глупа..."*

— Это точно не про тебя...

— Не надо льстить, — выдергиваю пальцы. — Я знаю, что... не слишком умна. И слишком доверчива. Но это временно...

— Да... доверчивость скоро испарится. Увы. Хотя, это очень очаровательно.

Перехватываю его руку, снова ползущую по одеяло в сторону моей. Водружаю её обратно ему на грудь.

Хотя, от темноты и близости наших тел, едва ли могу читать вслух. Дыхания не хватает.

Ян присаживается. Перехватывая меня за шею, разворачивает лицо к своему. Касаемся носами...

Меня изнутри словно заливает густой патокой. И веки смыкаются. В его дыхании чувствуется кофе...

Я безвольно позволяю прикасаться к себе. Это все словно не наяву.

— Ты... когда сказала, "умереть можешь"... я знаешь о чем подумал?

— О чем?.. — выдыхаю, сглатывая пульсирующий ком в горле.

— Даже поцеловать не успел...

Мягкое касание губами...

А-а-ай!

Задохнувшись от реакции тела, подлетаю на ноги.

— Аглая...

— Мне кажется, тебе уже можно спать... - бормочу шокированно. — Ты уже... отдышался.

Недовольно цокая, падает на спину.

— Спокойной ночи!

Убегаю в дом.

И полночи на автомате прикасаюсь к своим губам, вспоминая головокружительные ощущения.

У нас... роман?

* — Уильям Теккерей. “Ярмарка тщеславия”