Роман с подонком

Глава 27 — Подонок

— Ну где же ты? — маюсь во дворе, поглядывая на часы.

Ты же обещала!

Уже три часа прошло.

От нетерпения и возбуждения колбасит.

Ненароком вспоминаю Лидию, мать Макса. Она алкоголичка. Просекко, Периньон, Брют, Асти в ее бокале двадцать четыре на семь. Но в обществе она вынуждена держать лицо. Бабка Макса запрещает ей пригублять в обществе. Но как же ее колбасит, когда разливают или пьют другие!

И я сейчас чувствую себя именно так. Только мой Периньон — это Аглая. И мой бокал слишком долго уже пуст.

И я тоже пытаюсь держать лицо. Не перед обществом. Перед самим собой. Но если быть с собой честным... Внутри невыносимо крутит от ощущения тоски!

Единственное, чего мне хочется, затащить ее на необитаемый лакшери остров и без остановки...

нет, даже не трахать.

А любить-любить-любить!

Чтобы ей было хорошо. Чтобы ей хотелось этого также как и мне — не разлипаться.

Да, я знаю, что такая невыносимая потребность со временем должна чуть остыть. И это прекрасно! Потому что она — невыносимо мучительная. Я хочу чуть ровнее, спокойнее. Не так остро. Не так бесконтрольно. Не так болезненно.

Но сейчас — так.

А я хочу... как у Макса. Как у отца с мамой было когда-то, до того как всплыла его измена.

И скорей бы уже из этого водоворота выплыть на гладь.

Сколько это обычно длится??

Опять беру в руки топор.

Ты ее не тронешь...

Не тронешь...

Не тронешь ее!

Убеждаю себя, рисуя в фантазиях какие-то альтернативные способы удовлетворения моей нужды в ней.

На самом деле, просто обнять — это уже минус мучительность. Остальное — бонусы.

— Да короче! — психую.

Не поеду я ни на какой "кордон". Как-то же пережили Макс и Платоха этот пресс! Я просто приеду добровольно и дам показания. С хера ли вот это все?! Я сам — пострадавшая сторона. Не хочу я как мальчишка прятаться. Вывезу.

А мент... Мент идет нахрен. Еще от участковых я не бегал.

Втыкаю топор в пень.

Ищу на автомате телефон Аглаи, чтобы позвонить маме, что я возвращаюсь, но... я же его утопил вчера. Да и связи здесь нет.

— Черт.

Но где Аглая-то я знаю. Чего я тут торчу? Совсем меня заморочили. Как ребёнком управляют.

Подхожу к единственному старинному зеркалу с потертым серебром сзади. Дед утверждает, что это именно серебро.

Привожу себя в порядок, расчесывая чуть отросшие волосы мокрыми пальцами.

Наши девочки бы с ума сошли — жить без зеркала. Этот кусочек отражения их бы ни за что не удовлетворил. Я вижу себя только по плечи. А Аглая к нему иногда вовсе не подходит. И не знает какая красивая...

Я представляю, как изойдутся ядом девки, когда я введу ее в наш круг общения. Пиздец, как ей достанется... Но я не позволю, конечно.

Языки, этикет, стилист, психоаналитик... Это все — минимальный обязательный набор нашего круга. А мне, честно говоря, не хочется ее облагораживать. Мне нравится она такой, как есть. Но это нужно ей, а не мне.

Накидываю на дверь навесной замок. Здесь не запирают. А это просто показывает, что хозяев нет дома. А так — окна нараспашку.

— Здравствуй, сын.

— Мама?!

Мама стоит за частоколом с Соломоном. Как мы стояли, когда приехали.

— Как ты здесь?

— Я... - нервно провожу пятерней по волосам. — Отлично. А ты... чего приехала?

— В смысле? За тобой.

Очень сдержанно улыбнувшись, заходит во двор. Я бы даже сказал, вымучив из себя улыбку.

— А где Агуша? Дед?

— А-а-ам...

Как бы тебе объяснить, что дед Аглаю от меня увёл и не получить материнское проклятие на мою влюбленную тупую голову?

— По делам ушли.

— Светлана Александровна, я пойду к машине, — машет в сторону реки Соломон. — Надо подшаманить. Залило немного.

— Конечно. Мы придём скоро.

Забирает из его рук небольшую сумку.

— В смысле — скоро? А Аглаю дождаться? — хмурюсь я.

Мама отдает мне сумку. Грустно взъерошивает мне волосы.

— Переоденься. Совсем одичал здесь...

Не нравятся мне ее интонации. Вообще не понимаю, как мне с ней сейчас об Аглае говорить.

Возвращаемся в дом.

Захожу за ширму, переодеваюсь.

Вещи тонко пахнут знакомым кондиционером. И этот запах переворачивает вдруг внутри меня всё, мгновенно объясняя, что сейчас случится внезапное расставание с этим миром.

Мне становится не по себе. В груди щемит.

— Мама, мы же Аглаю дождёмся?

— Подождём... - вздыхает.

— А что-то случилось? — недовольно ворчу я. — Ты со мной так говоришь, будто я в чем-то виноват.

— Много чего случилось.

— Например? — настороженно уточняю я.

— Например, дед Одинцов в больнице.

— Что?! — вылетаю я, застегивая на ходу ширинку.

Фигура деда для меня мощна и незыблема.

— Что с дедом?

Обобщающе в воздухе перебирает пальцами.

— Сердце.

— Он в порядке?

— Ян...

— Он в себе? Врачи что говорят?

— В себе. Врачи — лечат. Он хочет тебя видеть. С генералом мы договорились о твоем добровольном сотрудничестве с органами. Можно возвращаться.

— Ясно...

Отодвинув штору, мама смотрит на наши кровати.

— Не обижал Аглаю? — строго.

— Я кстати об Аглае хотел... - гаснет мой голос вместе с тем, как темнеет лицо мамы.

— Что именно хотел?

Выдерживаю паузу, собираясь духом.

— Аглая с нами едет, — подрагивает мой голос. — Я ей... обещал.

Мама внимательно вглядывается мне в глаза.

— Ты же не трогал мою крестницу, правда? — прижимает ладонь к груди.

С надеждой смотрит мне в глаза.

Ну пиздец, поехали!

Чувствую, как кровь бросается в лицо.

— Мам...

— Нет! — заводится она. — Просто скажи — нет, а потом все остальное!

— Я... ничего такого... - отрицательно качаю головой.

— Какого — такого? — злится. — Ты что не можешь мне сказать — я не прикасался?!

Я ненавижу врать! Это просто уебищно роняет моё достоинство!

Но я и сказать не могу. Просто потому что, возможно, Аглая не захочет, чтобы мама знала.

Сглотнув, мама отворачивается.

Я слышу, как она дышит.

— Мам... мне нравится Аглая. Очень.

Стараюсь мягко сдаться я.

— Аглая тебе нравится?! Может кто-то еще?!

— Н-н-нет, — цежу я.

— А Алёна?! Уже не нравится?? — жестко.

— Какая еще Алёна?!

— Тимофеенко.

— Я не знаю такую.

— А она тебя знает. Она от тебя беременна.

— Чо?! — выплевываю зло. — Какая нахер, Алёна?! Ааа... Алёна.

Была Алёна.

Мама в ярости разворачивается.

— Я тебя попросила! — начинает кричать на меня. — Как мама попросила! По-человечески! Не трогать всего лишь одну единственную девочку на свете! Ты что не можешь ширинку закрытой две недели удержать?! — обиженно вздрагивает ее лицо.

— Да при чем тут это-то?!

— Тогда скажи, что не трогал!

Ммм... заставляю себя соврать сейчас. Но что-то не выходит. И я, стиснув челюсти, молчу.

— Возможно, от тебя девочка беременна. О чем ты думаешь?!

— Ну, прикинь, мам, такое бывает! — взрываюсь я. — Я никого не насиловал. Я — предохранялся! Но все равно, мля, иногда бывает! И что ты теперь предлагаешь?! Жениться??

— А ты?! Что ты предлагаешь?

— Я, мам, хороших девочек не трахаю. Извини за грубость! Поэтому, если она и беременна, то пусть идет на аборт. А я заплачу, сколько ей надо.

— Боже мой... - закрывает глаза ладонью. — В ней мой внук! Я должна отправить ее на аборт?!

— Немного здравого смысла, мама, пожалуйста. Я не собираюсь жениться на каждой, кто исхитрится от меня залететь. Не хочет аборт, значит, у меня будет ребёнок. Но не жена! Всё!

— Ты говоришь, как подонок.

— А я такой и есть, ясно?!

— Иди в машину к Соломону, — цедит зло.

— Я хочу дождаться Аглаю!

— Нет. Это я хочу дождаться Аглаю! Уходи!

— Нет. Ты не будешь с ней говорить без меня!

— Помолвка с Сашей разрывается? — прищуривается яростно.

— Нет! — рявкаю я. — Пока — нет.

Вот чо она?! Как я могу разорвать, когда дед в таком состоянии?!

— Тогда... вон отсюда! — дрожит и просаживается ее голос.

Ух!

Меня сносит от ее эмоций.

— Хорошо.

Мама выходит.

Я сам найду Аглаю. А если не найду. Потом приеду за ней.

Обшариваю раздраженно все в поисках ручки и листа. Но Аглая унесла свои тетрадки.

Достаю из печи еще горячий уголь. И, обжигая пальцы, размашисто пишу на белоснежной печи на английском, чтобы прочитала только она: "Я люблю тебя! Никого не слушай. Я приеду и заберу тебя. Ян."

Выхожу следом за мамой.

Не разговаривая, мы ждем ещё минут сорок. От напряжения разрывается в груди. Аглая все не идет.

— Надо ехать, дед ждёт. Может не дождаться, — тихо выдавливает из себя мама.

— Ладно...

Мы идём к реке, мимо дома Петровны.

Жду пока мама отойдёт подальше.

— Аглая! — кричу я.

Выходит Петровна.

— Так ушла она.

— Куда?

— А кто ж её знает. Не сказала. Молча убежала.

Мне хочется проораться.

Ладно. Ок. Я же приеду за ней. Я ей все написал!

Уезжаем.