Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900

Глава восьмая. «БЕЛЫЙ ЦАРЬ» И «РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ»: НИКОЛАЙ II И РЕСПУБЛИКАНСКАЯ ФРАНЦИЯ

^{Николай II. Портрет работы И. Е. Репина. 1895}

Николай Александрович Романов, последний русский царь Николай II, остался в нашей истории как одна из самых противоречивых личностей, единства мнений в отношении которой не будет, вероятно, никогда. Сторонники крайних взглядов именуют его то «святым», то «кровавым», то «мучеником», то «палачом». Одним он кажется чеховским персонажем, другие вспоминают, что его любимыми писателями были юмористы Аверченко и Тэффи. В общем, однозначной картины никак не получается. О Николае II написаны тысячи книг на многих языках, на прочтение которых самому одаренному полиглоту придется потратить годы, если не десятилетия. Новые книги появляются каждый год, что-то прибавляя к давно сложившимся образам, но не снимая рокового противоречия между ними. Если даже ученые-историки, которым по долгу службы положено быть объективными, не могут избавиться от субъективных, эмоционально окрашенных оценок, то что говорить о прочих.

Не претендуя ни на полноту психологического портрета, ни тем более на завершенность «вердикта истории», попробуем рассмотреть роль молодого царя в русско-французских отношениях конца XIX века, которые являются главной темой нашей книги.

Император Александр III умер 20 октября (1 ноября) 1894 года в Ливадийском дворце в Крыму. Ему было всего сорок девять лет. Самодержца, от природы отличавшегося богатырским телосложением и крепким здоровьем, свели в могилу больное сердце и острая болезнь почек, которую недоброжелатели объясняли излишним пристрастием к спиртному. Унаследовавшему престол старшему сыну Николаю было 26 лет. Нового монарха уже тогда оценивали по-разному, порой диаметрально противоположно: одни отмечали у него хорошее образование, другие — отсутствие систематических знаний и интеллектуальных интересов, одни — доброе сердце и набожность, другие — черствость и равнодушие. Но, пожалуй, все были едины в том, что к управлению страной он не готов, а русскому царю полагалось не только царствовать, но и управлять.

Александр III привык все решать сам и отучил почти всех министров мыслить и действовать самостоятельно — пожалуй, кроме одаренного и неугомонного министра финансов Витте, с которым ему приходилось считаться. Последние несколько лет император болел, но никто не ждал его скорой смерти, меньше всего — он сам. В государственном, политическом плане преемника себе он не успел — не сумел? не захотел? — воспитать. Николай II оказался в полной зависимости от отцовских министров и придворных, на первых порах не решившись расстаться ни с кем из них. Поэтому все знакомые нам лица — Гирс, Ламздорф, Витте, Обручев, Ванновский и другие — остались на своих местах.

Уже из первых бесед с царем министр иностранных дел Гирс, который сам, как говорится, дышал на ладан (умер в январе 1895 года), понял, что тот ничего не знает о секретных соглашениях с Францией, прежде всего о военной конвенции. «Покойный государь не предвидел своего конца и не посвящал меня ни во что», — признался Николай.

^{Феликс Фор}

В это же время произошла смена президента Французской республики. После убийства Сади Карно анархистами в конце июня 1894 года Палата депутатов избрала на этот пост премьер-министра Жан-Поля Казимира-Перье (в Третьей республике президент избирался парламентом, а не непосредственно народом), но он не сработался со следующим правительством и вышел в отставку всего через полгода. Его преемником стал 55-летний Феликс Фор, избранный незначительным большинством, да к тому же при неодобрительных криках «Долой воров!». Оппоненты имели в виду связи главы государства с торгово-промышленными кругами — утверждали, что небескорыстные. В историю республики Фор вошел главным образом тем, что завел в своей резиденции — Елисейском дворце — порядки, более подходившие королевскому двору: на официальных торжествах он предпочитал не стоять рядом с премьер-министром и председателями Сената и Палаты депутатов, подчеркивая свое более высокое положение. По общему мнению, эти черты развились у президента — бывшего владельца кожевенной фирмы и сына обойщика — под непосредственным влиянием официального визита во Францию в 1896 году императора Николая и его супруги Александры Федоровны.

Судя по дневникам всеведущего первого советника МИД Российской империи графа Ламздорфа, «вопросом номер один» в отношениях с Францией стало пожалование президенту Фору ордена Св. Андрея Первозванного, которым Александр III, как мы помним, не без колебаний наградил президента Карно. Пожалование высшей награды вступившему на престол монарху союзной или дружественной страны было в тогдашней Европе в порядке вещей. Теперь это распространялось и на республику. Шестнадцатого (28) мая 1895 года император Николай, после доклада министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского, принял решение о награждении Фора.

За решением царя стояла дипломатическая интрига с далеко идущими целями. В это время в Париже находился государственный секретарь Александр Половцев, приятель Лобанова. Пятнадцатого (27) мая Ламздорф занес в дневник встревожившие его известия о дипломатической активности Половцева, о чем ему конфиденциально сказал министр: «Как выясняется, этот господин вошел в сношения с французским министром иностранных дел Аното и ведет речь ни больше ни меньше как о форменном договоре, который нужно будет заключить с французским правительством… Вот так новость! Неужели Лобанов поручил своему другу Половцеву провести переговоры вне обычных путей, и мы вот-вот окажемся связанными каким-то форменным договором с правительством Французской республики, вместо того чтобы удовлетвориться той превосходной позицией, которую нам создали принципы наших соглашений 1891–1893 годов? Час от часу не легче!»

Осторожному и педантичному Ламздорфу не понравилось многое. Во-первых, то, что министр затеял подобное предприятие на свой страх и риск, не получив санкции монарха. Во-вторых, то, что французский министр иностранных дел Габриэль Аното (в русских документах того времени его часто называли Ганото) неодобрительно отозвался о послах Моренгейме и Монтебелло — какие-никакие, но они официальные представители! — и даже предложил русскому коллеге вступить в личную переписку, минуя послов. Тот отказался, ссылаясь на соображения корректности и уважение к традициям дипломатической практики, хотя не любил Моренгейма. «В этом Лобанов тысячу раз прав, — заметил Ламздорф, — в особенности в связи с тем обстоятельством, что речь идет о французском министре, а они там меняются беспрестанно». Наконец он с тревогой узнал о том, что Аното будто бы хотел назначить послом в Петербург генерала Буадефра, соавтора военной конвенции 1892 года. Но более всего Ламздорфа взволновала перспектива того, что «доза мышьяка», с которой он и его ближайший друг Оболенский сравнивали дружбу с Францией, могла стать для России опасной.

^{Орден Святого Андрея Первозванного}

На следующий день Лобанов поехал с докладом к царю. На сей раз самоуверенный и легкомысленный министр проявил чудеса осторожности, не сообщив ни о переговорах относительно заключения формального договора, ни о критических замечаниях в адрес Моренгейма. Ламздорф с удовлетворением отметил, что награждение Фора станет «знаком закрепления нашего союза» и «свидетельством успехов обеих наций в настоящем и, разумеется, в будущем», не связывая их никакими дополнительными обязательствами. Каково же было его удивление, когда через несколько дней Лобанов приказал не торопиться с подготовкой орденских знаков и соответствующих бумаг, «сохранить все дело в тайне и ждать дополнительных приказов».

Исполнение воли императора застопорилось из-за очередной задержки на переговорах о французском займе. Кроме того, в это время готовился визит в Германию русской эскадры во главе с великим князем Алексеем Александровичем, генерал-адмиралом и главным начальником флота и морского ведомства. Понимая, что визит вызовет во Франции как минимум беспокойство, Николай распорядился вручить орден Фору именно в те дни, когда русские корабли будут стоять на рейде Киля, в качестве «ловкого болеутоляющего средства», как остроумно назвал это решение Ламздорф. Молодой монарх не хотел осложнений ни на одном из направлений своей внешней политики. Пятого (17) июня Фор поблагодарил императора за награду и сопровождавшее ее письмо: «Я придаю данному выражению особой благосклонности Вашего Величества тем большее значение, что вся Франция в целом усматривает здесь новое подтверждение тесных дружественных уз, объединяющих наши страны». Назвав царя «дражайшим другом», президент, вероятно, почувствовал и себя членом «пурпурного интернационала», как неофициально называли в те годы царствующие дома Европы.

В октябре 1895 года Францию потряс очередной правительственный кризис — одиннадцатый за последние двенадцать лет, как сообщил из Парижа барон Моренгейм. При смене кабинета министр иностранных дел Аното ушел в отставку, но президент Фор «энергично заверил» русского посла «в сохранении той же самой внешней политики, как до сих пор». «И вот с такой-то неуправляемой страной у нас хотят иметь прочный союз!» — неодобрительно заметил Ламздорф, прочитав депешу Моренгейма. Незадолго до того Аното был награжден орденом Св. Александра Невского, но орденские знаки еще не были отправлены в Париж. Лобанов передал Ламздорфу — для помещения в секретный архив министерства — письма Аното, заметив, что последний сохраняет немалое политическое влияние и, вероятно, еще вернется к власти, а пока обещал ему хранить в строжайшей тайне все дипломатические секреты двусторонних отношений, поделившись ими только с президентом. «Все это пахнет легкомыслием», — недовольно отметил Ламздорф.

Какую резолюцию наложил Николай II на депешу о смене правительства во Франции, нам неизвестно: он часто ничего не писал, а лишь ставил особый знак, свидетельствующий о том, что ознакомился с документом. Но сомнения в необходимости дальнейшего укрепления союза с Францией у него могли появиться. Одиннадцатого (23) октября в Царском Селе Лобанов докладывал царю о своем визите в Берлин и беседе с кайзером Вильгельмом, состоявшейся десятью днями ранее. Русский министр, приехавший в Германию из Франции, попытался уверить венценосного собеседника, что «французское правительство одушевлено самыми мирными намерениями и у него нет никакого чувства вражды к Германии». «То, что вы мне рассказываете, — ответил Вильгельм, знавший, что Лобанов был официально приглашен президентом Фором на маневры французской армии, — весьма возможно; однако не менее правдиво и то, что шовинизм французов и их замыслы реванша отнюдь не уменьшились. Они поддерживаются всеми теми царственными и княжескими визитами, которые следуют друг за другом в Париже и служат лишь укреплению существования республики, выставляя ее в глазах народов в качестве режима столь же нормального, как и любой другой, заставляя тем самым забывать, что монархии — учреждение Бога, а республики — всего лишь создание людей. Между тем консолидация республиканского режима во Франции является реальной опасностью для всех монархий. Разрешите сказать вам, что самое досадное и самое необычное заключается в том, что наиболее монархическое правительство Европы поддерживает с этой республикой самые близкие отношения».

^{Кайзер Вильгельм II}

Князь Лобанов, которого трудно было заподозрить в особых симпатиях к республиканцам, ответил, что «Франция — слишком важный фактор европейской политики, чтобы ей можно было пренебрегать» и что «какова бы ни была форма ее правительства, с этой страной приходится договариваться». Николай, если и не принял аргументы «кузена Вилли», то не мог не прислушаться к ним. Сказанное Вильгельмом, разумеется, предназначалось не министру, а императору. Тринадцатого (25) октября он отправил Николаю длинное личное письмо (монархи переписывались по-английски), передав его через посетившего Германию великого князя Михаила Николаевича. Посмотрим, как общались между собой императоры и в чем они пытались убедить друг друга.

«Визит Лобанова был для меня очень интересен. Это, несомненно, очень способный дипломат и великолепный собеседник. То, что он рассказывал мне насчет Франции, было весьма успокоительно… Я постарался показать ему, что не хочу быть неправильно понятым. Беспокойство мне причиняет не факт „отношений“ дружбы между Россией и Францией — каждый монарх является единственным господином интересов своей страны и соответственно формирует свою политику (выделено мной. — В. М.) — а та опасность, которая создалась для монархического принципа из-за возвышения республики на какой-то пьедестал благодаря той форме, в которой проявляется указанная дружба…

Каковы же последствия этого в наших собственных двух странах? Республиканцы по существу являются революционерами, и, как правильно говорят наши верные подданные, с ними надо обращаться как с людьми, заслуживающими расстрела или повешения. А между тем республиканцы получают возможность возразить: „О нет, мы не опасные и не плохие люди, посмотрите на Францию! Там можно увидеть царствующих особ, водящих дружбу с революционерами! Почему того же самого не может быть и у нас?“

Французская республика возникла из великой революции. Она распространяет и неизбежно должна распространять идеи революции. Не забывай, что Фор — не по его собственной вине — восседает на троне „Божьей милостью“ короля и королевы Франции, чьи головы были отрублены французскими революционерами!.. Ники, поверь моему слову, проклятье Бога навсегда заклеймило этот народ!.. Прости, пожалуйста, что я высказываюсь столь откровенно, но хочу, чтобы ты понял, как тепло я к тебе отношусь, как боюсь за тебя, и ты должен полностью понять движущие мной побуждения».

О Вильгельме II написано не меньше, чем о «кузене Ники», и хулы на него возведено тоже не меньше, особенно после поражения Германии в Первой мировой войне. Спорить о его личности можно долго, но сейчас это не к месту. Бесспорно одно: кайзер, особенно в молодости, был идеалистом и действительно верил в то, что говорил и писал, нередко попадая из-за этого в щекотливые ситуации и вызывая политические осложнения. Считая себя монархом именно «Божьей милостью», он хотел лично управлять всем, но был ограничен законами, правительством и Рейхстагом (парламентом). Напротив, самодержавный по своему статусу, Николай II не любил принимать решения и брать на себя ответственность, а потому стремился править как можно меньше, перелагая эту ответственность на министров и великих князей. К сожалению, самодержец просыпался в нем в самые неподходящие моменты, когда ему как раз стоило бы прислушаться к мнению более компетентных людей, как, например, в годы Первой мировой войны. Американский историк и публицист Джордж Вирек, хорошо знавший кайзера в 1920–1930-е годы, заметил, что с учетом сложившихся условий Вильгельм был бы отличным русским царем, а Николай — германским кайзером. И тогда оба императора, возможно, остались бы на своих престолах…

Николай II тоже считал себя помазанником Божьим, но не был идеалистом и не считал республиканцев «исчадьем ада» и угрозой своему правлению. А потому принял — по настоятельному совету Лобанова-Ростовского — приглашение президента Фора посетить Францию с официальным визитом во время предстоящей поездки по Европе и первых в качестве императора встреч с тамошними монархами. «Отличаясь особой торжественностью, — отмечает историк И. С. Рыбаченок, — официальный визит главы государства обычно является важной вехой во взаимоотношениях двух стран, имеет большое международное значение и, как правило, завершается подписанием соглашений, закрепляющих основные позиции сторон, согласованные заранее. В XIX веке во время таких встреч монархи нередко сами вели переговоры, которые происходили за закрытыми дверями, а их итоги становились известны лишь узкому кругу посвященных».

Нечто подобное ожидалось и на этот раз — неслучайно в составе официальной французской делегации, прибывшей в мае 1896 года в Москву на коронацию Николая II, были генерал Буадефр и адмирал Жервэ. Однако торжества были омрачены трагическим происшествием, тень которого волей-неволей пала и на Францию. Восемнадцатого (30) мая, через четыре дня после церемонии коронации в московском Кремле, во время раздачи «царских подарков» народу на Ходынском поле началась страшная давка, в результате которой, по официальным данным, 1389 человек было буквально затоптано и еще столько же ранено и покалечено. Вечером того же дня французский посол граф Монтебелло должен был давать бал в честь венценосной четы. Узнав о трагедии, он решил отменить празднество, но император попросил не делать этого и танцевал первый контрданс с графиней Монтебелло, а императрица Александра Федоровна — с графом.

Многие, разумеется, шепотом или втайне, упрекали молодого царя в бесчувственности, но дневники его дяди, великого князя Константина Константиновича — президента Академии наук и известного поэта, выступавшего в печати под скромными литерами К. Р. (Константин Романов), — рисуют совсем иную картину: «Государь не хотел было ехать на французский бал, но его убедили показаться там хотя бы на один час, и что же: на балу Владимир, Алексей и сам Сергей (великие князья Владимир, Алексей и Сергей Александровичи. — В. М.) упросили государя остаться ужинать, так как отъезд с бала показался бы „сентиментальностью“… Сам же Сергей (московский генерал-губернатор. — В. М.), которому следовало бы сокрушаться не менее государя, вместе с братьями уговаривает государя остаться на балу». Девятнадцатого и 20 мая император и императрица посетили раненых и отпустили по тысяче рублей семьям пострадавших, но даже несуеверные люди увидели в случившемся дурное предзнаменование новому царствованию.

Приняв приглашение Фора в начале августа, но еще не объявив об этом официально, царь заколебался: не будет ли воспринят его визит в республиканскую Францию наравне с европейскими монархиями как оскорбление всему «пурпурному интернационалу». Окончательно рассеял его сомнения обладавший даром убеждения Витте: он узнал, что Альфонс Ротшильд лично явился в русское посольство в Париже и предупредил, что успех нового займа будет напрямую зависеть от приезда императора. Протоколом встречи монарха, которого должны были встретить с истинно царскими почестями, занимались совет министров и канцелярия президента, а окончательно детали согласовывались между послом Моренгеймом и министром иностранных дел Аното. Особое внимание было уделено мерам по обеспечению безопасности и охране венценосной четы в столице столь многих революций, для чего в Париж прибыли наделенные особыми полномочиями гофмаршал двора Александр Бенкендорф (будущий многолетний посол в Англии) и заведующий заграничной агентурой департамента полиции Петр Рачковский.

Тринадцатого (25) сентября все детали пятидневного визита были согласованы и официально объявлены. Николая должен был сопровождать генерал Буадефр, Александру Федоровну — адмирал Жервэ как лично знакомые им люди и, добавим, знаковые фигуры русско-французского сближения. Днем позже газеты сообщили, что гость со всем согласен и всем доволен. Феликс Фор, пожелавший не ударить в грязь лицом перед иностранным самодержцем, решил встать с ним наравне и придумал себе для торжественной встречи экстравагантный костюм: брюки и жилет из белого кашемира с золотым галуном и голубой атласный кафтан, расшитый орнаментом из дубовых листьев, желудей, цветов нарцисса и листьев анютиных глазок; шляпа с белыми перьями и шпага с черепаховым эфесом. Королевские замашки президента изрядно раздражали не только политических противников, но и его окружение, которое, однако, вынуждено было мириться с причудами законно избранного главы государства. Однако тут правительство категорически восстало против его затеи как несовместимой с республиканским духом. Поскольку речь шла не о личной прихоти, а о государственном деле, раздосадованному Фору пришлось смириться и ограничиться простым черным фраком с белым жилетом.

Двадцать третьего сентября (5 октября) Николай II с супругой и свитой прибыл из английского порта Портсмут во французский Шербур на своей яхте «Полярная звезда». Утром того же дня в Шербур прибыли президент с министрами и барон Моренгейм со всеми чинами русского посольства. На рейде была выстроена французская эскадра. В Ла-Манше штормило, торжественное убранство города пострадало от сильных дождей, но в нужный момент погода исправилась, как по мановению волшебной палочки. «В три часа пополудни дождь прекратился, и выглянувшее из-за туч солнце осветило золотом лучей историческую картину. Русская императорская чета ступила на французскую землю: он был в морском мундире, адмиральской треуголке и ленте Почетного легиона, она — в элегантном туалете цвета крем со стоячим воротником, пелеринке того же цвета и шляпке, украшенной розами. Николай II легко спустился по трапу, пересек пристань и стремительно приблизился к помосту, где его ожидал Фор. Президент двинулся навстречу, поклонился царю, который, ответив таким же поклоном, быстро шагнул вперед, пожал Фору руку, а затем обнял его. Трепет гордости охватил очевидцев этой непредвиденной сцены (помазанник Божий обнимает народного избранника как равного! — В. М.), а по толпе, наэлектризованной долгим ожиданием, прокатилось грандиозное „Ура!“ и загремели возгласы: „Да здравствует царь! Да здравствует Россия!“ Затем Фор поцеловал руку Александре Федоровне, которой преподнесли чудесный букет белой сирени… Под звуки национальных гимнов Фор, Николай II и Александра Федоровна направились в зал празднеств по длинной крытой галерее, увешанной флагами. В зале ожидали члены французского правительства и русского посольства… Фор представил Николаю II президентов Палаты депутатов и Сената, председателя Совета министров, а затем царь обошел ряды выстроившихся по старшинству государственных и политических деятелей республики».

^{Встреча императора Николая II в Париже. 1896}

В вопросах официального протокола мелочей нет, поэтому современники, а за ними историки тщательно фиксировали все детали встречи, вплоть до того, какие букеты подносились императрице и в каком порядке шло представление присутствующих высоким гостям. Увидев экс-премьера Александра Рибо, Николай сказал ему: «Вы были министром иностранных дел в 1891 году. Это был зародыш…» Прежде чем он успел закончить фразу, Рибо почтительно и в то же время с гордостью подхватил: «Да, государь, это было зародышем великого дела». На торжественном обеде Фор величественно произнес, обращаясь к гостю: «Завтра в Париже Ваше Величество почувствует биение сердца французского народа, и прием, который он устроит императору и императрице России, докажет им искренность нашей дружбы».

Николай II поехал в Париж на собственном поезде (такая практика сохраняется до сих пор, только сейчас используются обычно не поезда, а лимузины), который уже несколько дней стоял на вокзале Сен-Лазар, привлекая всеобщее внимание. Только в Версале он пересел в президентский поезд Фора, на котором утром 24 сентября (6 октября) прибыл во французскую столицу.

Парижская печать, особенно националистическая, была на редкость единодушна в отношении к происходящему. Газета «Галл» писала о возвращении Франции в число мировых держав и конце кошмара изоляции. «Солей» утверждала: «Царь нас уважает за то, что, будучи сильными, мы все-таки оставались благоразумными». Реваншистская «Рапель» прямо заявляла: «Франко-русский союз являет собой ту силу, которая способна заставить соблюдать мир тех, кто пытался бы его нарушить». Визит российского императора должен был убедить весь мир в действительном существовании союза двух держав, который пока не был объявлен официально. «Лига патриотов» во главе с пламенным реваншистом Полем Деруледом, постоянный источник политической «головной боли» для всех кабинетов министров, постановила воздержаться от каких бы то ни было демонстраций на время пребывания августейших гостей в Париже и только молча возложила к подножию одной из статуй в Тюильрийском саду венок с надписью «Александру III, Скобелеву, Каткову», почтив память лучших русских друзей Франции. Покойный генерал Скобелев попал в их число главным образом за свою ненависть к Германии, которая и сближала с ним Поля Деруледа.

«Прибытие молодой императорской четы во Францию, — вспоминал Витте, — очаровало всех французов. Во-первых, это был первый визит русского императора после визита его деда императора Александра II Наполеону III… Во-вторых, этим визитом император подчеркивал свое твердое решение следовать по стопам своего отца, создателя франко-русского соглашения. В-третьих, это качество французов увлекаться всем тем, что им приятно и что величественно. Наконец, французы-республиканцы имеют то свойство, что они особливо восхищаются царствующими особами, а такая царствующая чета, как русский самодержавный государь, держащий в своей державной руке одну пятую часть пространства всего мира, конечно, не могла не возбуждать во Франции чувства не только восхищения, но и своего рода экстаза. Поэтому та неделя, которую провел государь в Париже и Версале, в окрестностях Парижа, была названа русской неделею».

Расписывая подробности пышных церемоний и восторженного приема, оказанного парижанами Николаю и Александре Федоровне, и русские, и французские журналисты в один голос утверждали, что таких торжеств столица не видела даже во времена Второй империи, несмотря на известную любовь Наполеона III к пышным церемониям. Обед в Елисейском дворце — официальной резиденции президента Франции — вечером 24 сентября (6 октября), казалось, готов был затмить пышность версальского двора. На следующий день влиятельная газета «Журналь де деба» с удовлетворением отметила, что «императорский тост, обращенный не к личности президента республики, а ко всей Франции, которой Фор избранный представитель и истолкователь, будет услышан всей Францией» и «успокоит самые беспокойные умы». Фраза русского монарха: «Эта дружба устойчивостью может оказать лишь благодетельное влияние», — повторялась на все лады. В те времена за тостами следили не менее внимательно, чем за тронными речами или выступлениями в парламенте. «Союз, который страдал некоторой неопределенностью, — отметила одна из парижских газет, — со вчерашнего дня приобрел точно определенный и окончательный характер». Никаких официальных документов подписано или обнародовано не было, но «Галл» со знанием дела — или хотя бы с претензией на знание дела — писал: «Вчерашний день не избавляет от договора, но заменяет всякие договоры».

^{«Московские ведомости». 1896}

Телевидения и интернета в ту пору, разумеется, не было, но телеграф позволял следить за событиями почти в «реальном времени». Двадцать седьмого сентября (9 октября) в «Московских ведомостях», верных националистическому, франкофильскому и германофобскому духу Каткова, появилась передовая статья под многозначительным заголовком «Неписаный союз». При Каткове неподписанные, но, как правило, принадлежавшие перу самого редактора передовицы этой газеты читались по всему миру, где кроме него никого из русских журналистов не знали. По ним старались угадать подлинную позицию Петербурга, которую, как считалось, Михаил Никифорович не только выражал, но и на которую влиял. После его смерти авторитет газеты несколько снизился, и в поиске ключей к секретам русской политики иностранные наблюдатели все чаще стали обращаться к «Новому времени» Алексея Суворина, которое освещало визит императорской четы подробно и со всем необходимым пиететом. Однако в свете нашей темы без «Московских ведомостей», столь долго и активно ратовавших за союз с Францией, никак не обойтись. Вот наиболее интересные и содержательные фрагменты этой статьи:

^{Михаил Катков — главный «передовик» «Московских ведомостей»}

«Вся политическая жизнь Европы на время точно затихла… Всякий сознает, что в Париже происходит исторический акт, значение которого лучше всего выражается в том необычайном народном подъеме духа, который проявляется в поведении населения Франции и отзывах печати и который не оставляет сомнений в том, что по одному мановению руки Русского Монарха восстанет для защиты священных своих интересов, если нужно, не только стомиллионный русский народ, но и народ французский. Но никто не дерзнет нарушить мир после тех торжественных заявлений, которые раздались в залах Елисейского дворца…

Слова Государя Императора служат торжественным подкреплением тех отношений, которые установились между Россией и Францией при императоре Александре III. После этих слов излишни всякие толки о договоре между обеими державами, связанными узами, „которые соединяют обе страны в гармонической деятельности и во взаимном доверии к их призваниям“… Говоря о союзе, г. Фор указывал не на существующий письменный договор, а на то единодушие, с каким Россия и Франция действовали во всех вопросах, чтобы „оказать благодетельное влияние“ в интересах мира, и Государь Император, желая устойчивости „этой дружбе“, только укрепил этот союз, столь благодетельный для всего мира…

Никакой письменный договор не может заменить слова Русского Монарха. Слова Монарха, служащие обеспечением мира и устраняющие всякое покушение на спокойствие Европы, указывают нашим союзникам, что заботы добиться письменного договора совершенно излишни, так как „неписаный договор“ еще лучше способен содействовать поддержанию устойчивости дружбы».

^{Владимир Грингмут — ученик и наследник Каткова}

Без сомнения, эту статью внимательно прочитали во всем мире, причем не один раз, чтобы в полной мере понять ее смысл и оценить ее значение. Сами по себе слова Николая II не выходили за рамки протокола и приличествующих случаю выражений. Никаких определенных политических заявлений в них не было. «Московские ведомости» авторитетно — но при этом неофициально — давали понять, как именно их следует толковать. Зная подробности обсуждения вопроса о сближении с Францией в придворных, дипломатических и военных кругах Петербурга, мы видим, что статья вполне отражала господствовавшую в них позицию: Россия дала понять всему миру, что считает Францию своей союзницей, но не дает — по крайней мере, открыто — никаких конкретных обязательств и не намерена фиксировать их на бумаге. Единственной гарантией этого выступало честное слово императора. Монархи, считавшие друг друга «братьями» даже во время войны, могли полагаться на слово друг друга… и, увы, нарушать его — как ответственные, по их убеждению, только перед Богом.

^{Николай II у гробницы Наполеона. 1896. Иллюстрация в журнале The Illustrated London News}

Республиканская Франция, страна биржевиков и адвокатов, не верила ничьим словам, если они не были занесены на бумагу и, так сказать, не заверены нотариально. Слова о «неписаном союзе», который лучше любого писаного, были адресованы прежде всего ее правящей элите. Ей таким образом давался совершенно определенный совет — не настаивать на заключении письменного договора. Серьезность намерений России и ее верность союзническому долгу были подкреплены несколькими символическими жестами: Николай II возложил пышный венок из орхидей, роз и лилий на могилу президента Сади Карно, начавшего сближение с Россией[17], поклонился гробнице Наполеона (а до того в Соборе Парижской Богоматери задержался у гробницы Луи Пастера, прах которого еще не был перенесен в Пантеон) и почтительно приветствовал ветеранов Крымской войны, давая понять, что вся вражда осталась в прошлом. Затем он и императрица приняли участие в закладке нового моста, который получил имя Александра III и до сих пор носит его, и посетили Французскую Академию, на заседании которой некогда побывал Петр Великий. Кстати, среди тех, кто приветствовал августейших гостей на одном из обедов, были известные нам звезды парижской сцены Сара Бернар и Габриель Режан.

Не обошлось, конечно, и без военного парада. «В Париже Ваши Величества, — многозначительно произнес президент Фор, — были встречены ликованием всей нации, в Шербуре и Шалоне (где проходил смотр сухопутных войск. — В. М.) вас встретило то, что больше всего дорого сердцу Франции, — ее армия и флот». «Обе страны связаны неизменною дружбою, — ответил русский император, — точно так же, как между нашими обеими армиями существует глубокое чувство братства по оружию». «За последние три дня нечто изменилось во Франции, — воскликнул в беседе с русскими журналистами воинственный Поль Дерулед, — мы воспрянули духом». В Берлине и Вене, надо полагать, сказанное оценили по-другому.

Визит закончился, начались рабочие будни. В Палате депутатов оппозиция — от социалистов «слева» до монархистов «справа» — потребовала от правительства внятного ответа о соглашении с Россией и точного отчета о расходовании средств, истраченных на прием гостей. Пресса муссировала слухи, что союз уже оформлен документально — военной конвенцией и дипломатическим протоколом. Однако ни президент, ни правительство никаких разъяснений не дали: официозные газеты ссылались на необходимость учитывать позицию партнера, а тот уже все сказал статьей о «неписаном союзе». Несмотря на всеобщий восторг, оттенок недосказанности остался. Поэтому особые надежды возлагались на ответный визит президента Фора в Петербург, о принципиальной возможности которого 15 (27) ноября 1896 года сообщило Русское телеграфное агентство. Однако договоренность о конкретных сроках и программе визита была достигнута только к лету 1897 года и закреплена обменом посланиями между императором и президентом 10 (22) июня и 20 июня (2 июля). По свидетельству очевидцев, письмо Николая II, врученное честолюбивому президенту во время официального приема в Елисейском дворце, стало для него, да и для всех присутствующих, предметом радости и гордости.

В ответе Фора обращает на себя внимание один абзац, над которым российский самодержец, возможно, улыбнулся: «Я уже представил на рассмотрение правительства и парламента мой проект путешествия и уверен, что своим решением парламент пожелает одобрить действия Президента Республики, когда он будет передавать Вашим Императорским Величествам пожелания от всей Франции счастья Императорской семье и величия России». В парламенте, к которому Фор обратился за выделением значительных бюджетных средств на представительские расходы, оппозиция, конечно, попыталась выступить против инициативы президента — на то она и оппозиция! — но общественное мнение решительно встало на его сторону. Богатому Фору были нужны не столько деньги, сколько публичное одобрение его курса, свидетельство того, что за ним, за его речами и действиями стоят не только голосовавшие за него избиратели, но и вся Франция. В итоге он получил необходимые средства, а значит, и одобрение своей политики, но снова вынужден был считаться с республиканскими традициями и ограничиться строгим черным фраком в качестве парадного костюма.

Важность государственного визита президента с отданием ему всех приличествующих рангу почестей понимали даже политические противники Фора. «Когда Европа увидит, — писала влиятельная газета „Фигаро“, — что президенту Французской республики оказываются русским правительством такие же почести, как императору германскому или австрийскому, она, конечно, не придет к заключению, что наша правительственная система — верх совершенства (больной вопрос для единственной республики среди великих держав. — В. М.), но убедится, что у Франции и России установились самые тесные, самые доверительные и самые устойчивые отношения».

Российские власти в свою очередь развернули интенсивную подготовку к приему высокого гостя, понимая, что визит имеет огромное политическое значение — точнее, может иметь, если все будет организовано должным образом, а может остаться просто протокольным визитом вежливости. Деликатность ситуации усугубилась тем, что ранее французского президента в Петербург приезжал германский император Вильгельм II, который, произнося тост на торжественном обеде в Петергофе в его честь, пообещал всеми силами содействовать «кузену Ники» в борьбе за мир и против возможных нарушителей спокойствия. Результатом стали слухи о том, что кайзер хотел задержаться в России для встречи с Фором и что французская сторона отвергла его предложение. Но это были не более чем слухи.

Шестого (18) августа из Дюнкерка в Россию торжественно отбыла французская эскадра (яхту Вильгельма II сопровождали шесть броненосцев и два крейсера!), флагманский корабль которой уносил на своем борту президента и его свиту. Официозная газета «Тан» велеречиво заявила, что «Феликс Фор увозит в свое путешествие все французские сердца». У оппозиционной прессы не нашлось возражений, что особо отметило петербургское «Новое время»: в вопросах национальных интересов и национальной гордости французы забывают о внутриполитической розни и партийных распрях. Дескать, нам бы так…

^{Встреча Николая II и президента Фора в Кронштадте. 1897}

Через пять дней французская эскадра прибыла в Кронштадт. Таких высоких гостей из Франции здесь еще не принимали. Царь встретил гостя не на пристани, а на борту своей яхты «Штандарт», причем до того на борт французского флагмана «Потюо» для приветствия поднялся великий князь Алексей Александрович. Президент был во фраке с лентой ордена Св. Андрея Первозванного, Николай II — в морском мундире с лентой ордена Почетного легиона. И на этот раз они не только пожали друг другу руки, но обнялись и чуть ли не расцеловались. Пока яхта шла в Петергоф, «самодержцы» беседовали на борту с глазу на глаз. В Петергофе снова звучали «Марсельеза» и «Боже, царя храни». Фор с цилиндром в руках обошел строй почетного караула, который затем прошел перед ним церемониальным маршем. Встреча была организована и проведена без сучка и задоринки — главе республики были оказаны королевские почести. По замечанию Витте, Фор «держал себя довольно высокомерно; конечно, в душе он сожалел, что он, собственно, только президент Французской республики, а не король или не император Франции».

Газеты вспомнили, что Фор уже приезжал в Россию в 1869 году с торговой миссией, и сообщили, что перед новым визитом президент старательно учил русский язык. Говорить на нем ему было тяжело, но, прибыв 12 (24 августа) в Петербург, он бодро приветствовал выстроенный в его честь почетный караул словами: «Здорово, молодцы!» Первым делом гость посетил Петропавловскую крепость, где с поклоном возложил оливковую ветвь на гробницу Александра III — отца союза двух держав. Германский кайзер во время недавнего визита вообще встал перед ней на колени, но ему не надо было ни перед кем отчитываться в своих поступках.

Программа пребывания Фора в России была составлена с учетом прошлогоднего визита царя в Париж. «Почет за почет, они нас уважили, и мы их уважим», — подслушал один из журналистов слова какого-то мастерового в толпе (а может, и сам их придумал). На закладку моста Александра III во французской столице Северная Пальмира ответила закладкой первого камня Троицкого моста и французского госпиталя св. Магдалины с участием президента.

Витте свозил высокого гостя в Экспедицию заготовления государственных бумаг. Фор «взял себе на память несколько безделушек из произведений этого замечательного в техническом и художественном отношении заведения». Здесь Сергей Юльевич проявил несвойственную ему скромность. Для президента были подготовлены выполненные на высочайшем уровне образцы печатных работ, включая портреты самого Фора, Вышнеградского и Витте в технике офорта, фотографии и гелиогравюры, цинкографии и хромолитографии. Все это уложили в дорогой ларец в русском стиле, крышка и стенки которого были отделаны серебром, украшены эмалью и уральскими самоцветами. Как говорится, дорог не подарок… Тем более что таких подарков гостям за эти дни вручили поистине бессчетное количество.

Тринадцатого (25) августа президент присутствовал на большом параде в Красном Селе, который составил известную проблему с точки зрения протокола. В ту эпоху все коронованные особы и члены их семей мужского пола считались на военной службе и имели воинские звания, в том числе иностранные. Во время визита кайзера самодержцы верхом объезжали выстроенные в поле войска, а за ними в экипаже следовали императрицы. Затем состоялся парад, во время которого Вильгельм II, будучи шефом 85-го Выборгского пехотного полка (распространенная практика среди «пурпурного интернационала»), шел во главе своего полка, салютуя «кузену Ники» шашкой. В случае Фора этот вариант не подходил: у него не только не было никакого мундира, но он, вступая в должность президента, официально отказался от чина майора, как того требовали тогдашние французские законы (целью этого было предотвращение возможности военного переворота и в перспективе реставрации монархии во Франции). Годом раньше во время смотра французской армии в Шалоне Николай II, Александра Федоровна и Фор сначала ехали втроем в экипаже, а потом император в красном мундире казачьего полковника пересел на коня. В Красном Селе царь принимал парад, стоя у подножья так называемого Царского валика, а президент с императрицей смотрели на это величественное зрелище из шатра наверху. Парадом, в котором участвовало более пятидесяти тысяч человек, командовал великий князь Владимир Александрович — тот самый, который дружил с Пастером и возглавлял Академию художеств.

Сочетание монархических и республиканских традиций и обычаев породило много вопросов и проблем, которые надо было решать. Фору нравились царские почести, но он должен был помнить, что за каждым его шагом внимательно следят на родине, где у него есть не только сторонники, но и противники, которые могли поставить ему в упрек и чрезмерную любовь к церемониям (нарушение республиканских традиций!), и, наоборот, недостаток оказанных ему почестей (унижение национального престижа республики!). Положение самодержцев было несколько проще: в своей «монаршей милости» они могли в виде исключения «снизойти» до чего-то, выходящего за рамки правил. Например, Николай II во время официального визита в Париж завез свои визитные карточки (!) президентам Сената и Палаты депутатов, как это принято у дипломатов и в высшем свете, но не по императорскому протоколу. Возможно, многие из консервативных придворных не одобрили этот экспромт, но во Франции он имел невероятный успех: официозная пресса увидела в нем формальное признание республиканской формы правления. Кто подсказал царю этот шаг или это было его личной инициативой, мы не знаем, но идея была отличная, поскольку учитывала настроения французов. Нарушать протокол иногда полезно, если делать это с умом.

Французская пресса ликовала: «Президент республики в Петербурге! Эти простые слова ни в каких комментариях не нуждаются». Это был первый официальный визит главы Третьей республики за границу за все двадцать пять лет ее существования. Более того, ее конституция даже не предусматривала механизма замещения власти и полномочий президента в случае его временного отсутствия в стране. «Фигаро» поместила карикатуру, изображавшую Фора и Николая II за милой беседой на скамейке в саду. «Итак, дорогой мой президент, — спрашивал хозяин, — что же удивило Вас здесь больше всего?» — «Сир, — отвечал гость, — видеть здесь себя самого!» Иными словами, этим визитом Франция убила двух зайцев — закрепила союзнические отношения с Россией и официально вернула себе статус великой державы, активно и на равных участвующей в мировой политике.

Слово «союз» носилось в воздухе, но еще не было произнесено официально, хотя время шло и программа визита близилась к концу. За кулисами празднеств министры иностранных дел Аното, снова занявший этот пост, и Муравьев, преемник Лобанова, согласовывали не только позиции двух держав по внешнеполитическим вопросам, но и решали, как лучше официально оформить их. С одобрения русского министра его французский коллега включил в прощальный тост президента слова «две дружественные и союзные нации». Теперь предстояло добиться аналогичного заявления от императора.

Четырнадцатого (26) августа, в день отъезда, Фор давал прощальный завтрак на борту «Потюо» в честь Николая II, которого буквально в последнюю минуту решила сопровождать Александра Федоровна, а с ней еще группа великих князей и княгинь. Когда оркестр заиграл гимны, все напряглись: завтрак подходил к концу, пришло время обмена тостами. Фор прочитал заготовленную речь. В воцарившейся тишине император поднял бокал и произнес тост… с долгожданными словами о союзе, хотя в тексте, который Аното накануне получил от Муравьева, их еще не было. Это был апофеоз визита. Царское слово назад не бралось, а «союз» — это совсем иное, нежели «дружба», о которой он говорил в Елисейском дворце годом раньше.

Однако в Париже восторги первых дней вскоре сменились критикой. Радикалы потребовали опубликовать текст союзного договора, но их требования были дезавуированы ссылкой на конституцию, которая позволяла президенту информировать Сенат и Палату депутатов о своих сношениях с иностранными державами, исходя из интересов национальной безопасности. Президент был вправе, но не обязан делать это, как опасались в Петербурге, где не слишком разбирались в республиканском законодательстве. Роялисты и реваншисты требовали использовать новый союз для возвращения Эльзаса и Лотарингии, которые по условиям Франкфуртского мира 1871 года были переданы Германии. Это было чревато войной и в расчеты правительства, при всем его патриотизме, разумеется, не входило. В расчеты России — тем более.

Германская печать делала вид, что ничего не произошло. Официальный Берлин вообще хранил молчание. По замечанию американского историка С. Фэя, «Германия не проявляла признаков беспокойства, так как она сознавала, что Тройственный союз был по силам равен вновь созданной комбинации. Германия, кроме того, была уверена, что Англия, поддерживающая систему равновесия держав, никогда не присоединится к таким своим постоянным противникам, как Франция или Россия. Существование франко-русского союза, однако, усилило в Германии уважение к обоим ее соседям и побудило ее старательнее искать возможностей сотрудничества с ними по международным вопросам». Находившийся в отставке, но сохранявший огромный авторитет, князь Бисмарк заявил, что «для оценки союза и его значения прежде всего надо знать содержание союзного договора», и выразил надежду, что никакой союз не толкнет Россию на авантюру в интересах Франции, если только «у нас не начнут действовать очень неумно». Последние слова бывшего канцлера служили предостережением увлекающемуся кайзеру, но тот и сам понимал серьезность ситуации. Английские газеты злорадно писали, что визит Фора в Россию можно считать дипломатическим поражением Вильгельма II. В ответ на это берлинская и парижская печать констатировала усиление изоляции Британской империи. До «сердечного согласия» Лондона с будущими союзниками по антигерманской Антанте было еще далеко.

Провозглашением союза дело не окончилось — за ним последовала серия визитов на министерском уровне. Когда Витте приехал в Париж договариваться об очередных займах, Фор пригласил его в свою летнюю резиденцию Рамбуйе и дал в его честь торжественный обед. Смерть Фора в феврале 1899 года ничего не изменила: его преемник Эмиль Лубэ, ранее бывший председателем Сената, в точности продолжил его внешнеполитический курс. В конце июля (по старому стилю) 1899 года в Петербург приехал новый министр иностранных дел Теофиль Делькассе — тот самый, на которого десятью годами ранее обратили внимание Моренгейм и Ламздорф, — ярый сторонник укрепления союза, считавший, что его надо детально закрепить на бумаге. Французского гостя приняли министр иностранных дел Муравьев, военный министр генерал Алексей Куропаткин (сподвижник Скобелева и преемник Ванновского), а затем сам император.

^{Теофиль Делькассе}

Вечером 24 июля (5 августа) Куропаткин, последователь Скобелева и германофоб, отправил Муравьеву срочное и секретное письмо, краткое и лишенное обычных дипломатических экивоков: «Если мы отпустим г. Делькассе с пустыми руками, то мы сыграем в руку Германии и партии во Франции, которая ищет сближения с Германией… Он должен возвратиться во Францию, привезя с собою документ, подтверждающий существование соглашения с Францией и подписанный, с соизволения Государя, Вами и Делькассе… В бытность в Париже я слышал от г. Фора то же желание получить подтверждение Конвенции с новыми подписями. Буадефр, Ганото, Обручев, Лобанов, Гирс — все это во Франции ныне недостаточно авторитетно[18]. Надо слово нашего Государя, надо только Вашу подпись и подпись Делькассе. Я говорил по этому поводу с С. Ю. Витте, и он вполне разделяет мои мнения и мои опасения».

Делькассе подготовил текст договора, который был одобрен российской стороной. Он подтвердил дипломатическое соглашение 1891 года, скорректировав его задачу как «поддержание всеобщего мира и равновесия европейских сил», и военную конвенцию 1892 года, сделав ее бессрочной (ранее ее действие обусловливалось существованием Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии). Соглашению снова была придана форма обмена совершенно секретными письмами между главами внешнеполитических ведомств. Подписание документов и обмен ими состоялись 28 июля (9 августа) 1899 года. Принимая во внимание исключительную важность документа, Делькассе увез подлинник на груди под рубашкой, а в Париже вручил его лично президенту Лубэ, оставив себе копию. Ни кабинет министров, ни премьер, ни парламент не были поставлены в известность.

В 1900 году состоялось первое совещание начальников генеральных штабов России и Франции, предусмотренное статьей 4 военной конвенции, но до того не проводившееся. В мае 1901 года Делькассе предложил Ламздорфу, занявшему пост главы МИД после скоропостижной смерти Муравьева, скреплять подписями министров иностранных дел протоколы этих совещаний, придавая им таким образом характер межправительственных, а не только межведомственных соглашений, но в Петербурге это сочли излишним и ответили отказом. Впрочем, на двусторонних отношениях это не отразилось. Новый приезд Николая II во Францию четыре месяца спустя, в сентябре 1901 года, подтвердил, что союз не только остается в силе, но крепнет. В мае 1902 года президент Лубэ совершил ответный визит в Россию, где имел не меньший успех, чем его предшественник. Но это уже события ХХ века, выходящие за хронологические рамки нашей книги.