Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900

Глава третья. ФРАНЦУЗСКАЯ ПАРТИЯ «РУССКОГО МОЛЬТКЕ»: ГЕНЕРАЛ НИКОЛАЙ ОБРУЧЕВ И ВОЕННАЯ КОНВЕНЦИЯ 1892 ГОДА

Кто творит историю — личности или массы? Думающие люди спорят об этом уже не одно тысячелетие и не могут прийти к определенному ответу. Разумеется, ответить на такой вопрос «в целом» невозможно. В частном же случае русско-французской военной конвенции 1892 года несомненна решающая роль одного конкретного человека, без которого никакой конвенции бы не было. Это начальник Главного штаба русской армии генерал-адъютант Обручев, которого современники — одни с восторгом, другие с иронией — называли «русским Мольтке». Как ни относиться к фельдмаршалу Хельмуту-Карлу-Бернхарду Мольтке-старшему, многолетнему начальнику генерального штаба Пруссии, а затем Германской империи, но сравнение с ним уже по определению делало честь любому генштабисту.

^{Генерал Николай Обручев. 1882}

Николай Николаевич Обручев родился в 1830 году в Варшаве, в семье небогатого и незнатного офицера. Дед «русского Мольтке» дослужился до инженер-генерал-майора, защищал Оренбург от Пугачева, укреплял и строил крепости в западных губерниях. В 1837 году полковник Николай Обручев-старший скоропостижно скончался в возрасте 35 лет, оставив вдову с семью малолетними детьми, включая семилетнего Николая Обручева-младшего. По ходатайству друзей перед императором Николаем I будущий начальник Главного штаба был принят за казенный счет в Александровский сиротский кадетский корпус в Царском Селе. Оттуда его за успехи вскоре перевели в Первый кадетский корпус — старейшее военно-учебное заведение Российской империи, основанное еще в 1731 году. Находясь в стесненных материальных обстоятельствах, кадет Обручев мог рассчитывать только на самого себя. В 1848 году он блестяще окончил корпус, получив на выпускных экзаменах 239 баллов из 240 возможных, и был выпущен прапорщиком в гвардию, получив солидное единовременное пособие.

Николай Николаевич смолоду тяготел к наукам. Уже в двадцать лет подпоручик Обручев написал свой первый ученый труд «Опыт истории военной литературы в России», который «был удостоен поднесения Его Величеству» (огромная честь!), получил от царя награду, а через три года опубликован. В 1852 году он поступил в Академию генерального штаба, где на него вскоре обратил внимание профессор полковник Дмитрий Милютин, будущий военный министр Александра II и «отец» военных реформ его царствования. По окончании академии Обручев был причислен к генеральному штабу — с ним и академией будет связана почти вся его дальнейшая служба.

Не буду подробно излагать биографию Николая Николаевича, с которой лучше всего познакомиться в книге историка О. Р. Айрапетова «Забытая карьера „русского Мольтке“». Остановимся только на фактах, имеющих прямое отношение к нашей теме. Являя собой яркий тип военного интеллектуала, Обручев занимался не только военными вопросами, но много думал и писал о проблемах безопасности страны, внешней политики, экономики и педагогики, изучал опыт иностранных армий и военную историю. У него сложилось комплексное понимание национальных интересов России и — не без влияния старшего друга и наставника Милютина — того, что в ХХ веке получило название «геополитика» (в XIX веке ее предшественницами были военная статистика и военная география, на которых специализировался Милютин). Важен и личный момент: в 1860 году, находясь в служебной командировке во Франции, полковник Обручев женился на Мари Милле, получившей в России имя Мария Николаевна. Приданым жены был небольшой замок Жор на юге Франции, недалеко от Бордо, где Николай Николаевич проводил ежегодный отпуск, занимаясь садоводством и виноградарством.

До поражения в войне с Пруссией в 1870 году французская армия считалась лучшей на континенте, поэтому изучение ее опыта было обязательным. Обручев особенно ценил ее штабную службу. Франко-прусская война не изменила его личных симпатий к Франции, но заставила скептически относиться к ней как к возможному союзнику. Николай Николаевич уже в 1874 году сделал вывод, что политика германского канцлера Бисмарка — одни называли ее энергичной, другие агрессивной — приведет к общеевропейской войне. Побывав в 1879 году на летних маневрах французской армии, он писал в официальном отчете: «Нам все показывали, за нами ухаживали, от нас ничего не скрывали». Армия возрождалась, но общее положение дел показалось Обручеву безрадостным: «Посещая часто Францию, я никогда не видел ее в таком положении, как ныне. Смятение в умах невероятное. Желали-желали республики: но стали в ее главе буржуа-адвокаты, и для большинства общества она сделалась ненавистной». Бисмарк позже утверждал, что Обручев уже тогда взял курс на военный союз с Францией, но это неверно. От такого союза его отвращали нестабильность республиканской власти и подчиненность армии, включая генеральный штаб, военному министру, которым мог стать и штатский. «Генерал, подчиненный адвокату! Это вряд ли могло убедить кадрового русского военного в союзоспособности Франции, ценности и надежности союза с ней», — резонно заметил О. Р. Айрапетов. Против союза с Францией высказался глава военного ведомства Милютин, в те годы самый влиятельный из русских министров. К тому же главный германофоб Петербурга великий князь Николай Николаевич-старший на дух не переносил Обручева.

Убийство Александра II и вступление на престол Александра III в марте 1881 года привели к отставке почти всех ключевых фигур прежнего царствования — новый самодержец не был расположен к либеральным реформам, сторонниками которых они выступали. Властного Милютина на посту военного министра сменил дисциплинированный, но вполне заурядный генерал Петр Ванновский. Обручев — по рекомендации Милютина, дружба с которым продолжалась до самой смерти Николая Николаевича, — стал начальником Главного штаба, приобретшего немалую самостоятельность, которой это учреждение было лишено при Милютине. Деятельность Обручева на этом посту как раз и снискала ему прозвище «русского Мольтке».

Летом 1890 года — напомню, что это год ухода Бисмарка и отказа Берлина от продления «перестраховочного договора» с Россией, — германский посол в Петербурге генерал Ганс-Лотар фон Швейниц с удивлением отметил присутствие на маневрах в Красном Селе заместителя начальника французского генерального штаба генерала Рауля-Франсуа Буадефра, бывшего военного атташе в Петербурге. «Вероятно, его пригласили по совету генерала Обручева, — докладывал Швейниц в Берлин. — Он был отозван из отпуска в южной Франции и в большой спешке прибыл сюда». Посол не ошибся: Буадефра пригласил именно Обручев. Генералы вели частные, секретные и поэтому вполне откровенные разговоры о возможности военного союза, о чем Буадефр известил военного министра Фрейсине, прося того соблюдать строжайшую тайну. Обручев же под влиянием этих бесед резко изменил свое отношение к перспективам альянса с Францией.

Следующий тур секретных переговоров Обручева с Буадефром состоялся в Париже в июле 1891 года, где Николай Николаевич находился как частное лицо. Он заверил коллегу, что Россия придет на помощь Франции в случае нападения Германии на нее, и пояснил, что его страна заинтересована лишь в контроле над черноморскими проливами (без Константинополя!) и в присоединении австрийской Галиции, населенной славянами. Ответных гарантий в случае войны между Россией и Австро-Венгрией Буадефр со своей стороны дать не мог, но высказался за заключение военной конвенции, направленной против Германии. О ходе переговоров он снова проинформировал Фрейсине, который к тому времени уже стал главой правительства. Премьер был неприятно удивлен тем, что происходило за его спиной, и выразил свое недовольство не только Буадефру, но и русскому послу барону Моренгейму, о чем уже говорилось в предыдущей главе. Русско-французское политическое соглашение состоялось в том же 1891 году, но военной конвенции пришлось ждать еще год. Впрочем, это не было пассивным ожиданием «у моря погоды».

Двадцать четвертого февраля (8 марта) 1892 года французский посол в Петербурге граф Монтебелло передал министру иностранных дел Николаю Гирсу совершенно секретную записку следующего содержания. Готовил ее, конечно, не сам Монтебелло — это был продукт коллективного творчества дипломатов и военных:

«Ввиду того, что и Франция, и Россия одушевлены одинаковым стремлением к сохранению мира, настоящая записка составлена исключительно ввиду оборонительной войны, вызванной нападением со стороны военных сил Тройственного союза на ту или другую из этих держав или на обе сразу.

Изложенные ниже соображения исходят из той предпосылки, что Франция и Россия решились применять в отношении друг друга принципы искренней взаимности, иначе говоря, если одна из них подвергнется нападению, то другая немедленно придет ей на помощь всеми вооруженными силами, находящимися в ее распоряжении.

Раз этот принцип принят, то первый вывод, обязательный как для России, так и для Франции, чтобы не уменьшать шансов совместно проводимой кампании, заключается в том, чтобы необходимые меры были приняты в обеих странах тотчас, как только обнаружится опасность. Чтобы провести мобилизацию без задержки, ее надо начать одновременно и во Франции, и в России тотчас же по мобилизации сил Тройственного союза. Так как быстрота является здесь более чем когда-либо важнейшим условием успеха, то необходимо, чтобы ни Франция, ни Россия не подверглись изолированно, хотя бы даже только в течение нескольких дней, объединенному нападению, которое позволило бы их врагам одержать с самого начала решительные успехи или же могло бы оказать неблагоприятное влияние на настроение нейтральных стран.

Однако этой одновременности выступления далеко не достаточно, чтобы обеспечить успех… Соединенные военные силы Франции и России не имеют существенного перевеса над силами Тройственного союза, в особенности если к ним присоединится Румыния. При таких условиях военные силы обеих сторон приблизительно равны, так как если в смысле численности Франция и Россия имеют небольшой перевес, то на стороне Тройственного союза преимущество быстрой концентрации войск. Россия и Франция могут получить шансы на превосходство над своими противниками только при разумном комбинировании боевых средств для общей цели.

Французское правительство проникнуто убеждением, что в подобной войне главное — добиться при помощи всех наличных средств разгрома главного врага. За этим неизбежно последует поражение остальных. Таким врагом является Германия, военная мощь которой превосходит мощь всех ее союзников, взятых вместе, и которая в политическом отношении является главной опорой, душой и центром Тройственного союза. Раз Германия будет побеждена, франко-русские армии смогут сделать с Австрией и Италией все что захотят. С этой точки зрения французский генеральный штаб все приносит в жертву борьбе против Германии…

Резюмируя сказанное, чтобы обеспечить себе наилучшие условия обоюдной защиты, Франция и Россия должны заблаговременно договориться, что по первому сигналу к началу враждебных действий, данному Тройственным союзом, они незамедлительно двинут против Германии все силы, кроме тех, которые должны быть противопоставлены второстепенным врагам. От значения этого второстепенного врага зависят размеры сил, которые необходимо ему противопоставить». Далее шли расчеты, по которым Тройственный союз, включая Румынию, мог выставить в качестве войск первой линии 2810 тысяч человек, а Россия и Франция — 3150 тысяч человек.

По обыкновению тщательно переписав записку в дневник, первый советник МИД граф Ламздорф прокомментировал ее следующим образом:

«Документ излагает точку зрения французского правительства на военную конвенцию, которой оно желало бы дополнить основы согласия, намеченные осенью. Очень любопытный и весьма характерный документ. Я сомневаюсь, чтоб наши военные власти могли согласиться на эти условия. Министр (Гирс. — В. М.) предполагает показать эту записку государю и предложил послу сохранять полную тайну, абсолютную необходимость которой Монтебелло вполне понимает. Доверие к беспокойному и болтливому Моренгейму в Париже в достаточной мере поколеблено. По-видимому, там желают, чтобы переговоры, если они начнутся, происходили в Петербурге. Министр воспользовался этим, чтобы заметить мимоходом, что можно было бы ограничиться обменом мнений и дипломатических сообщений, подобно тому, как это было в сентябре прошлого года, приняв при этом за основание записку, врученную графом Монтебелло, и избежать таким образом всякого рода специальной конвенции. (Это было бы все же выигрышем.) Французский посол не возражал против этой мысли. „Мы работаем в последнее время над очень интересными вещами“, — говорит мне мой дорогой и добрый Николай Карлович».

Днем позже Ламздорф говорил «дорогому начальнику»: «Обязательство, которого они (французы. — В. М.) от нас требуют, дало бы французам карт-бланш на провоцирование конфликтов и авантюр, при которых было бы трудно распознать настоящего зачинщика, а нас это обязало бы оказать поддержку с помощью армии в 800 тысяч человек! Один только факт подобного обязательства отдаст нас в распоряжение французского правительства, которое может ежечасно меняться и перейти в руки фанатических радикалов, которые без зазрения совести, из страха или из расчета, могут продать нас немцам. Стратегическая сторона проекта, конечно, может быть оценена лишь военными, но политическая его сторона представляется весьма опасной. Мы разгромили бы Германию на пользу французам, а они после этого со своей стороны в лучшем случае предоставили бы нам самим управляться с австрийцами и на Востоке, как мы сумеем, не приходя нам ни в чем на помощь».

Министр согласился с этими аргументами и в ответ поведал Ламздорфу о только что состоявшемся разговоре с царем, которого он «нашел весьма возбужденным». Самодержец заявил: «Нам действительно надо сговориться с французами и в случае войны между Францией и Германией тотчас броситься на немцев, чтобы не дать им времени разбить сначала Францию, а потом обратиться на нас. Надо исправить ошибки прошедшего и разгромить Германию при первой возможности». «Когда Германия распадется, Австрия уже ничего не посмеет».

Ламздорф писал дневник для самого себя и для истории, а потому особо не стеснялся в выражениях. Дальнейший ход разговора, записанный со слов министра, выглядит следующим образом:

«Его Величество молол такой вздор и проявлял столь дикие инстинкты, что оставалось лишь терпеливо слушать, пока он кончит.

Гирс: Что же выиграем мы, если, поддержав Францию, мы ей поможем разгромить Германию?

Александр: Как что? А именно то, что Германии не станет и она распадется, как прежде, на мелкие и слабые государства.

Едва ли Германия распадется, когда речь зайдет о ее независимости. Скорее можно предположить, что она сплотится в этой борьбе. Можно предвидеть конец империи и вообще монархического правления в Германии, торжество республиканских и социалистических начал в случае поражения, но возвращение к прежнему порядку вещей немыслимо. Франция в случае успеха, удовлетворенная реваншем, не будет более в нас нуждаться, а враждебное сильное племя останется в нашем непосредственном соседстве вдоль длинной, совсем открытой границы.

Министр обратил затем внимание государя на опасность разоблачений, на которые французы вполне способны. Мы имели столько доказательств этому! Так как государь пока желает прежде всего сохранения мира, будет ли удобно оставлять в руках столь непрочного правительства столь компрометирующее нас соглашение? Не в тысячу ли раз лучше ограничиться принципами, изложенными в документах, обмен которыми состоялся осенью прошлого года?»

Гирс кратко сообщил Монтебелло, что Александр «в целом одобряет» записку. На сей раз даже Моренгейм призывал не спешить. Двадцать шестого марта (7 апреля) 1892 года он писал из Парижа: «Независимо от того, пойдут ли здесь дела хуже или лучше, я смею думать, что всего осторожнее было бы ограничиться дружественной, но благоразумной выжидательной позицией, так как в первом случае заключение более тесного соглашения, которое недобросовестные люди могли бы использовать нам во вред, представляло бы для нас большую опасность, а во втором случае мы никогда не опоздаем возобновить переговоры в условиях гораздо большей безопасности». Александр III отчеркнул весь этот абзац и на полях депеши посла начертал выразительное: «Да».

Обручев пока не предпринимал активных действий, тщательно работая над экспертизой французских предложений и подготовкой собственных. Тем временем Ламздорф доверил дневнику следующие соображения о военно-политической ситуации: «Наше сближение с Францией и проистекающее отсюда пресловутое равновесие сил в Европе на долгое время упрочивает разделение великих держав на два вооруженных до зубов лагеря, которые постоянно подстерегают друг друга и готовятся напасть друг на друга в ущерб безопасности и благосостоянию народов. Бог знает, не было ли бы для нас лучше понемногу изменить свою тактику?.. Бояться полного разгрома Франции при той материальной мощи, которой она обладает, неосновательно. Насколько бы мощной и вооруженной ни была Германия, в войне она приобретет не „провинцию Франция“, а беспощадного врага, который надолго ее свяжет. Столкновение между двумя этими нациями было бы ужасно, но, быть может, закончилось бы победой над разрушительными элементами, развивающимися внутри каждой из них и угрожающими всему цивилизованному обществу в целом. Наше дело сторона! Вместо того чтобы систематически ссориться с немцами и донкихотствовать в пользу французов, мы должны были бы договориться с ними о нашем нейтралитете, необходимом для нас обоих. Мы могли бы его обещать при условии предоставления нам известной свободы действий на Востоке. Россия могла бы обеспечить себе лучшие условия для быстрого урегулирования своих жизненно важных интересов на Балканах, в проливах и в других местах, своих интересов, от которых зависит ее будущее, мирное развитие ее могущества. После этого нам оставалось бы только заниматься нашими собственными делами, предоставив другим устраивать свои дела между собой».

Тридцатого мая (11 июня) Владимир Николаевич зафиксировал на тех же страницах мнение военного министра Ванновского о том, что «планы генерала Обручева относительно военного соглашения непрактичны и неосторожны. Основания, указанные в документах, которыми мы обменялись с французским правительством в августе 1891 года, вполне достаточны с политической точки зрения. Если военные считают нужным сговориться между собой на случай некоторых возможностей, они должны, во всяком случае, сделать это так, чтобы не скомпрометировать нас каким-либо письменным документом, сохраняя за нами полную свободу действий. Генерал Ванновский, кажется, понял, что целью французов является именно покушение на нашу свободу действий и стремление распоряжаться нами при помощи какого-либо формального соглашения, компрометируя нас в глазах других держав».

Наконец, Обручев подал свою записку, которую Ламздорф 31 мая (12 июня) тоже переписал в дневник, видимо, потратив на это все воскресенье. Этот блестящий образец русской военно-политической мысли, написанный четким, недвусмысленным и в то же время элегантным языком, заслуживает того, чтобы привести его полностью. Для удобства читателя я лишь заменил архаичное «сей» на современное «этот» и «кой» на «который», а также снабдил текст некоторыми примечаниями из дня сегодняшнего, что позволит нам лучше оценить правоту или неправоту «русского Мольтке», причем не только в данном конкретном случае, но и применительно к мировой политике в целом.

Итак, слово Николаю Николаевичу Обручеву:

«В предположении заключения военной конвенции с Францией необходимо прежде всего иметь в виду следующие обстоятельства:

1) Вооружения европейских государств доведены ныне до крайней степени, а мобилизационная их готовность измеряется уже не неделями, а днями и часами. Весь успех борьбы (при равных других условиях) рассчитывается ныне на возможно скорейшей выставке (т. е. выдвижении. — В. М.) возможно большей массы войск и на упреждении противника в действии. Кто скорее собрал свои войска и скорее ударил на неготового еще противника, тот и обеспечивает себе наибольшую вероятность первой победы, за которою облегчается выигрыш и целой кампании. Приступ к мобилизации не может уже ныне считаться как бы мирным еще действием. Напротив, это самый решительный акт войны.

Отсюда тот вывод, что ныне, при неизбежности наступления войны, мобилизация противных сторон должна по возможности происходить одновременно, в один и тот же час, ибо та сторона, которая промедлит хоть сутки, может уже горько за это поплатиться. Слово же „мобилизация“ должно ныне выражать и открытие самих военных действий, хотя бы передовыми отрядами, которые с обеих сторон будут стремиться, обеспечивая мобилизацию и сосредоточение собственных войск, мешать таким же операциям противника.

Невозможность промедления в фактическом открытии войны указывает, что в минуту объявления мобилизации не может быть уже допускаемо никаких дипломатических колебаний. Все решения дипломатии должны быть установлены заранее, с вполне ясным определением военно-политической стороны борьбы.

2) Чтобы в минуту мобилизации дипломатия могла ясно определить, с кем именно мы начинаем войну, необходимо принять в соображение следующее.

При доведенном до крайности военном напряжении Европы, подготовившей миллионные армии со всем необходимым для них военным материалом, трудно допустить, чтобы впредь начавшаяся на континенте война могла бы ограничиться лишь изолированной борьбой между какими-либо двумя государствами. Державы, остающиеся первоначально в стороне, сделаются, несколько ранее или позднее, участниками столкновения: одни открытою силою, другие политическим своим влиянием. Во всяком же случае столкновение закончится общим конгрессом, и на этом конгрессе та сторона будет иметь наибольший вес, которая в данную минуту будет представлять наибольшую силу. Не столько победитель, если он уже истощил свои силы, будет редактировать мирный договор, сколько тот, кто, сохранив свои силы, может грозить новою, выгодною для него войною.

Нашей дипломатии, менее чем всякой другой, возможно рассчитывать на изолированность столкновения России, например, с одною Германиею или с одною Австриею или Турциею. Берлинский конгресс (1878 года, по итогам русско-турецкой войны 1877–1878 годов. — В. М.) был достаточным в этом отношении для нас уроком и научил, кого нам следует считать опаснейшим врагом: того ли, кто непосредственно с нами сталкивается, или того, кто выжидает нашего ослабления, чтобы предписывать потом условия мира (намек на Англию и Германию. — В. М.).

Поэтому, хотя в договоре, которым связаны между собой державы Тройственного союза, и есть оговорка, допускающая возможность самостоятельного, отдельного той или другой державы действия на свой страх и снимающая в этом случае с прочих договаривающихся сторон ответственность за последствия начатия войны, тем не менее нам не следует принимать этой оговорки в серьезный расчет, ибо сущность Тройственного союза по отношению к России останется всегда неизменной, а оговорка дает лишь удобный для наших соседей способ маскировать действительный объем их соглашения и порождать с нашей стороны колебания и сомнения в минуту самого разрыва.

В начале каждой европейской войны для дипломатии всегда является великим соблазном по возможности ее локализировать и ограничить ее бедствия. Но при настоящем вооруженном и возбужденном состоянии континентальной Европы к подобному локализированию войны России следует относиться лишь с особым недоверием, ибо оно может слишком усилить выгодные шансы не только сомнительных, не открывшихся еще наших врагов, но и колеблющихся союзников (так!).

Сопоставляя вышеизложенные соображения с теми желаниями, которые высказываются относительно заключения конвенции с французской стороны, выясняется следующее:

1) Французы говорят не о союзном договоре, а лишь о военной конвенции, которая определяла бы одновременность мобилизации французской и русской армий и согласованный заранее способ их действий.

Подобного рода акт им представляется наиболее удобным потому, что заключение союзного договора, как и объявление войны, требует разрешения палат (Сената и Палаты депутатов. — В. М.), тогда как мобилизация армии может быть объявлена президентом республики помимо палат, не теряя времени на парламентские прения, которым (палатам. — В. М.) придется затем иметь дело уже с совершившимся фактом.

Такая постановка вопроса кажется вполне сообразной. Имея дело непосредственно лишь с французским правительством, мы ограждаем соглашение от влияния партий, препирательству которых открыт полный простор в палатах. Форма соглашения в виде военной конвенции может быть, следовательно, принята.

2) Что касается одновременности мобилизации армий, то это условие как вполне рациональное не только может, но и непременно должно войти в основу конвенции, только тут предстоит определить случай самой мобилизации.

Французы своим непосредственным врагом считают почти исключительно Германию; Италии они придают лишь второстепенное значение, а к Австрии питают даже некоторые симпатии, продолжая видеть в ней исторического антагониста Германии. Поэтому французы желали бы, буде возможно, заключить с нами конвенцию исключительно на случай войны с Германией.

В известной мере это условие обоюдно выгодно. Но нельзя не заметить, что оно значительно более выгодно для Франции, чем для нас. Заручившись гарантией против самого опасного для нее врага, Франция могла бы в случае войны России с Австриею, возникшей хотя бы по приказу Германии[7], оставаться безучастной и выжидать событий, что могло бы иметь для нас гибельные последствия. При чрезвычайном миролюбии массы французского народа[8] и искусстве германской дипломатии, способной обещанием некоторых уступок удержать хотя бы временно Францию от разрыва, мы были бы предоставлены собственным силам и, конечно, должны были бы тогда бороться не только с Австриею, но и с большею частью сил Германии, а легко может быть — и с другими ее союзниками.

Нам крайне невыгодно появляться на военной арене одним. Наша изолированность всегда будет действовать слишком ободряющим образом на наших противников. Насколько грозные соединенные силы России и Франции могут многих сдерживать от участия в конфликте, настолько же легко может разрастись коалиция против одной России, вынужденной отбиваться на все стороны.

Поэтому едва ли удобно нам заключать конвенцию исключительно на случай войны с Германией. Перед нами стоит тесно сплоченный в военном отношении Тройственный союз. Никоим образом мы не можем себе представить отдельных против нас действий Австрии или Германии. Следовательно, и в конвенции необходимо нам обусловить одновременную мобилизацию армий Франции и России случаем нападения на них не Германии, а какой бы то ни было державы Тройственного союза, считая их безусловно солидарными и нераздельными.

С дипломатической точки зрения может, конечно, подвергнуться критике вытекающее из вышеприведенного условия обязательство России в случае столкновения Италии с Францией тотчас же начать войну на западной нашей границе. Но только этим обязательством можно уравновесить налагаемое и на Францию обязательство тотчас же мобилизоваться и начать войну в случае нападения на нас хотя бы одной Австрии.

Только это условие устраняет всякие экивоки, обеспечивает нас во всех случаях неколеблющимся союзником и ограничивает сферу возможной против нас коалиции.

3) Затем вопрос о согласовании военных действий договаривающихся сторон может быть решен весьма различно.

Так, державы Тройственного союза, насколько известно, взаимно обязались выставкой в определенных случаях определенного числа корпусов. При наиболее, например, вероятном возникновении войны между Австрией и Россией, ко всем силам Австрии должны присоединиться две вспомогательные германские армии (6–7 корпусов) и два корпуса итальянских. Подобно этому и при заключении Россиею конвенции с Франциею может явиться предложение определить взаимное их участие в борьбе известным числом корпусов. Кажется, однако, что подобное определение будет для нас делом неподходящим.

Раз мы будем вызваны на войну, мы не можем вести ее иначе, как всеми нашими силами против обоих наших соседей. Иной войны, кроме самой решительной, которая уже надолго определила бы относительное политическое положение европейских держав и особенно России и немцев, нельзя и мыслить при готовности к борьбе целых вооруженных народов. Начиная же войну по всей западной границе, мы не можем себя связывать условием направить столько-то корпусов или сот тысяч войска собственно против Германии и столько-то против Австрии. Мы должны сохранить за собой полную свободу распределять так свои войска, чтобы нанести решительный удар армиям Тройственного союза. Может быть, для достижения этой цели нам прежде всего придется направить главные силы против Германии как опаснейшего и сильнейшего противника; но, может быть, представится еще более выгодным сокрушить как можно скорее Австрию, чтобы затем легче справиться с изолированною Германиею.

Нам надо сохранить за собой безусловную свободу действий, и потому в вопросе о совместных с Франциею операциях, кажется, наилучшим будет ограничиться лишь общим обязательством: в случае нападения одной из держав Тройственного союза на Францию тотчас же мобилизовать свою армию и начать военные действия против ближайших к нам держав этого союза — Германии и Австрии, требуя и с французской стороны соответственного же обязательства».

Доводы генерала Обручева трудно признать неубедительными: при всем своем франкофильстве и определенной германофобии он в первую очередь думал о национальных интересах и государственной безопасности России. Более всего начальник Главного штаба опасался изоляции нашей страны перед лицом возможной коалиции, а потому настаивал на полной взаимности обязательств двух держав. Дипломатам, по долгу службы предпочитавшим неконкретные, обтекаемые формулировки, могло казаться, что Обручев в своих предложениях заходит слишком далеко, однако сам Николай Николаевич резонно предупреждал о нежелательности закрепления на бумаге слишком определенных обязательств, например о количестве корпусов, выставляемых в том или ином случае. Знал, наверно, известную солдатскую песню, сочиненную Львом Толстым во время обороны Севастополя: «Гладко вышло на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить».

Министр иностранных дел Гирс настороженно отнесся к записке Обручева, незнакомого с подробностями переговоров посла Моренгейма с французами, и предложил военному министру Ванновскому, а затем и императору ввести генерала в курс дела, чтобы тот не предпринял слишком резких движений.

Двадцатого июля (1 августа) 1892 года в Петербург снова прибыл генерал Буадефр, который привез с собой французский проект военной конвенции. Ванновский и Обручев начали переговоры с ним, опираясь на записку Николая Николаевича, но не спешили принимать предложение Парижа о закреплении достигнутых договоренностей в виде особого документа, с подписями и печатями. Буадефр был принят царем, с которым у него состоялся предметный разговор относительно важнейшего пункта конвенции — понимания мобилизации. «Мобилизация — это объявление войны, — сказал французский генерал, — мобилизоваться — это значит заставить своего соседа сделать то же самое. Мобилизация ведет за собой выполнение стратегических передвижений и концентрацию войск. Позволить мобилизовать на своей границе миллионную армию, не сделав одновременно того же самого, — это значит лишить себя всякой свободы движений в дальнейшем и поставить себя в положение человека, который, имея в кармане револьвер, позволяет своему соседу приставить себе оружие ко лбу, не вынимая своего». Александру III это убедительное сравнение понравилось. «Я именно так понимаю дело», — ответил он.

Двадцать девятого июля (10 августа) приемлемый для обеих сторон текст конвенции был наконец-то выработан. В его основу был положен французский проект с учетом поправок, которые предложил и на которых настоял Обручев. Буадефр отправил текст документа с курьером в Париж. Французское правительство, понимая важность именно формального закрепления договоренности в столь важном для него вопросе, немедленно согласилось. Пятого (17) августа генералы подписали следующий текст:

«Одушевленные одинаковым стремлением к сохранению мира, Франция и Россия, имея единственной целью приготовиться к требованиям оборонительной войны, вызванной нападением сил Тройственного союза против одной из них, условились относительно следующих положений:

1. Если Франция подвергнется нападению Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все свои наличные силы для нападения на Германию.

Если Россия подвергнется нападению Германии или Австрии, поддержанной Германией, Франция употребит свои наличные силы для нападения на Германию.

2. В случае мобилизации сил Тройственного союза или одной из входящих в него держав Франция и Россия, немедленно по поступлении этого известия и не ожидая никакого предварительного соглашения, мобилизуют немедленно и одновременно все свои силы и придвинут их как можно ближе к своим границам.

3. Силы, которые должны быть направлены против Германии, будут со стороны Франции равняться 1 300 000 человек, со стороны России — от 700 000 до 800 000 человек. Эти силы будут целиком и со всей быстротой введены в дело, так чтобы Германии пришлось сражаться сразу и на востоке, и на западе.

4. Главные штабы обеих стран будут все время сноситься, чтобы подготовить и обеспечить проведение предусмотренных выше мер. Они будут сообщать друг другу в мирное время все данные относительно армий Тройственного союза, которые дойдут до их сведения. Пути и способы сношения во время войны будут изучены и предусмотрены заранее.

5. Ни Франция, ни Россия не заключат сепаратного мира.

6. Настоящая конвенция будет иметь силу в течение того же срока, что и Тройственный союз.

7. Все перечисленные выше пункты держатся в строжайшем секрете».

Уже после подписания конвенции премьер-министр Рибо предложил дополнить статью 2 словом «всеобщей мобилизации», что избавляло бы Францию от необходимости мобилизовать свою армию в случае частичной мобилизации Австрии из-за каких-либо проблем на Балканах, чего можно было ожидать почти что в любой момент. Обручев согласился, но отверг предложенную Парижем новую формулировку последней статьи: «Перечисленные постановления могут быть опубликованы лишь с согласия обеих сторон». Французы хотели придать конвенции форму официального, пусть и секретного, двустороннего договора, подписанного также министрами иностранных дел и ратифицированного главами государств. В то же время президент и правительство Франции не имели права заключать секретные соглашения без ведома Палаты депутатов, что Рибо как раз и пытался обойти. Но здесь Александр III и его генералы решительно настояли на своем: конвенция заключается и держится «в строжайшем секрете» и никак иначе.

Обручев поставил подпись под конвенцией с одобрения императора — «в принципе» — и военного министра, но это еще не означало ее окончательного утверждения в существующей форме. Документ, ввиду политического значения, был передан министру иностранных дел Гирсу, для воздействия на которого Николай Николаевич употребил все свое несомненное обаяние. Гирс же своим собеседником «вначале был очень недоволен, а затем до известной степени удовлетворен, так как проект генерала показался ему в принципе приемлемым». Но Николай Карлович, не сочувствовавший принятию Россией на себя каких-либо определенных обязательств военного характера, остался верен выжидательной тактике, предложив считать закрепленные на бумаге договоренности не более чем «проектом», который нуждается в дальнейшем рассмотрении и официальном высочайшем утверждении. На чем он настаивал категорически, так это на сохранении тайны. И поспешил отбыть в Европу в трехмесячный отпуск для поправки здоровья.

Буадефр уезжал из Петербурга удрученным, считая, что его миссия закончилась если не откровенным провалом, то неуспехом. С одной стороны, он увозил с собой документ исторического значения, подписанный начальником Главного штаба Российской империи и «в принципе» утвержденный императором. С другой, документ пока ничего не гарантировал и даже не мог быть использован как аргумент в каком бы то ни было споре ввиду своего совершенно секретного характера.

Французы продолжали «нажимать» на Гирса, отправившегося отдохнуть и подлечиться в курортное местечко Экс-ле-Бен, куда 24 августа (5 сентября) 1892 года его приехали «проведать» Рибо и Фрейсине. Русский министр, несмотря на преклонный возраст и расстроенное здоровье, бдительности не терял, о чем свидетельствует донесение другого старого хитреца — барона Моренгейма, присутствовавшего при разговоре. О чем же беседовали почтенные сановники?

«Речь, разумеется, зашла о результатах переговоров между начальниками генеральных штабов. Николай Карлович в весьма общих выражениях, нисколько не касающихся их содержания, ему лишь поверхностно известного за невозможностью заниматься серьезно важными делами, довольствовался намеком на, кажется, удовлетворительный шаг вперед в желанном направлении, налегая, впрочем, на исключительно военный и, так сказать, технический характер намеченных подготовительных соглашений, оставляющий пока в стороне политические стороны вопроса, предоставленного основательному разбирательству до более благоприятного времени.

Рибо не скрыл, как желательно было бы ускорить ход дела ввиду парламентских соображений, крайне важных в интересах министерства (т. е. правительства. — В. М.), на что отвечено ему было, что именно всякое парламентское вмешательство тщательно устранено должно быть, так как преждевременное разглашение оказалось бы в высшей степени неудобно и противоречило бы нашим взглядам, намерениям и имеющейся в виду миротворной политике, составляющей главную нашу заботу. Этими несколькими словами исчерпан был весь разговор».

Однако французы не сдавались. Дождавшись, когда Гирс поправится после сильного плеврита (Ламздорф даже выезжал к начальнику за границу), Рибо послал ему письмо, в котором, пугая русского министра германской угрозой, настойчиво требовал официального оформления конвенции в политический договор. Николай Карлович, обладавший железными нервами, сослался на то, что еще не поправился, и переслал письмо царю, который сделал на нем недовольную запись: «Не понимаю, чего они хотят еще? Кажется, могли бы теперь успокоиться». Конечно, он все понимал, но идти дальше пока был не готов, а к мнению своего министра иностранных дел иногда все-таки прислушивался.

Окончательное решение вопроса отложилось почти на год. Обручев более не настаивал, понимая, что теперь все зависит исключительно от Александра III как последней инстанции в любом деле. В сентябре 1893 года, после долгих раздумий и согласований, в Петербурге было принято решение ответить на визит французских военных моряков и направить в порт Тулон Средиземноморскую эскадру русского флота под командованием контр-адмирала Федора Авелана. Понимая, что обменом визитами и взаимной демонстрацией дружеских чувств дело не ограничится, министерство иностранных дел подготовило для царя записку о состоянии отношений с Францией, указав на нежелательность и даже опасность любых соглашений с ней, которые могли бы связать свободу действий России в условиях кризиса.

^{Контр-адмирал Федор Авелан}

Визит эскадры Авелана в Тулон стал новой демонстрацией дружбы двух держав, хотя и морякам, и дипломатам было строжайше предписано воздерживаться от каких бы то ни было политических заявлений и даже намеков, чтобы не усиливать и без того напряженное внимание к происходящему Лондона и Берлина. Простые французы принимали гостей не менее радушно, чем простые русские два года назад. Описания торжеств, банкетов и тостов похожи друг на друга как две капли воды, что позволяет не повторять рассказанное в предыдущей главе. Отмечу только, что к месту событий лично приехали редакторы и издатели ведущих русских газет и журналов: Алексей Суворин («Новое время»), Сергей Татищев («Русский вестник»), Виссарион Комаров («Свет»), Павел Гайдебуров («Неделя») и другие.

Одновременно с этим произошло еще одно символическое событие, о котором рассказывает И. С. Рыбаченок: «В тот день, когда русская эскадра вошла на тулонский рейд, Александр III с Марией Федоровной и наследником цесаревичем прибыли в Копенгаген. На его верфи император вбил первый гвоздь в доску строившейся новой (императорской. — В. М.) яхты „Штандарт“, а после церемонии закладки с наследником и свитой посетил стоявший во внутренней гавани французский броненосец „Isly“, внимательно осмотрев его… В тот же день Сади Карно и Александр III обменялись телеграммами. Информация об этих событиях и публикация в газетах текстов документов сразу существенно подняли уровень тулонского визита, значение которого резко выросло и в глазах Европы». Ничего важного, кроме заверений в «живой симпатии», телеграммы не содержали — важен был сам их факт. Если сначала уровень визита был не вполне ясен и главным действующим лицом с французской стороны был мэр Тулона, то теперь посетившего Париж адмирала Авелана торжественно принимали все первые лица республики: президент, премьер-министр и председатели Сената и Палаты депутатов.

Визит сделал свое дело. Пятнадцатого (27) декабря 1893 года министр иностранных дел Гирс направил послу графу Монтебелло следующее официальное и секретное послание:

«Изучив по Высочайшему повелению проект военной конвенции, выработанный русским и французским генеральными штабами в августе 1892 года, и представив мои соображения Императору, я считаю долгом сообщить Вашему превосходительству, что текст этого соглашения в том виде, как он был в принципе одобрен Его Величеством и подписан генерал-адъютантом Обручевым и дивизионным генералом Буадефром, отныне может рассматриваться как окончательно принятый в его настоящей форме. Оба генеральных штаба будут иметь, таким образом, возможность периодически сговариваться и обоюдно обмениваться полезными сведениями».

Монтебелло немедленно написал Буадефру о случившемся, заметив, что «в этой странной стране» решения принимаются долго и объявляются внезапно, в самый неожиданный момент. Французский военный агент в Петербурге капитан Мулен поздравил Буадефра с Новым годом и новым успехом: «Ваше имя стоит под наиболее счастливым документом в нашей истории после несчастий 1870 года». В ответном послании от 23 декабря 1893 года (4 января 1894 года) французский посол, текстуально подтвердив, как это полагается в дипломатической практике, содержание полученного письма, сообщил: «Я поспешил известить об этом решении свое правительство, и я уполномочен заявить Вашему превосходительству, с просьбой довести это решение до сведения Его Величества Императора, что президент Республики и французское правительство также рассматривают вышеупомянутую военную конвенцию, текст которой одобрен той и другой стороной, как подлежащую выполнению. В силу этого соглашения оба генеральных штаба теперь будут иметь возможность периодически сговариваться и обоюдно обмениваться полезными сведениями». Отныне русско-французское военное сотрудничество могло стать реальностью.

Итоги сближения наших стран в военной области подвел О. Р. Айрапетов: «Русско-французский договор был после ратификации конвенции в 1893 году промежуточной позицией для дальнейшего развития с учетом возможного улучшения русско-германских отношений. Режим секретности и равенство обязательств при большей уязвимости Франции должны были облегчить эту задачу русской дипломатии. Улучшения не наступило, и русско-французский договор стал развиваться в другом направлении. Парадокс ситуации состоял в том, что в мирное время от политической изоляции больше всего проигрывала Франция, и именно ввиду ущербности своего военно-стратегического положения. Но в военное время роли менялись. Россия, в силу своего географического положения лишенная выхода в океан, не имевшая незамерзающего открытого порта, который позволил бы свободно связываться с мировой торговлей, оказывалась изолированной. Русская экономика, менее развитая по сравнению с потенциальными противниками и союзниками, больше страдала от этой, по сути дела, блокады. Россия неподвижная была более важным фактором мировой политики, чем Россия в движении, тем более что ей приходилось двигаться сразу в нескольких направлениях».

Генерал Обручев ушел, точнее, был отправлен в отставку вслед за военным министром Ванновским в конце 1897 года, за полгода до пятидесятилетнего юбилея службы в офицерских чинах. Молодой император Николай II не счел нужным лично известить его об этом, что обидело генерала, хотя в остальном необходимые приличия были соблюдены. Обручев уехал во Францию, но продолжал пристально следить за событиями и периодически наведывался в Петербург. Однако, как писал один из современников, «с той поры его обширным опытом по обороне государства никогда не пользовались». Умер Николай Николаевич летом 1904 года, тяжело переживая события русско-японской войны.

Одной из причин отставки Обручева было неумение ладить с министрами финансов Иваном Вышнеградским и Сергеем Витте, которые играли важную, хотя и не всегда заметную роль в русско-французских отношениях. Пришло время подробнее рассмотреть эту сторону дела.