Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900

Эпилог. УРОКИ СОЮЗА

Дипломатические и военные соглашения между Россией и Францией, заключенные в 1890-е годы, впервые были преданы гласности только в 1918 году, в «Желтой книге» МИД Франции и в публикациях большевистского Народного комиссариата по иностранным делам, навсегда, казалось, положивших конец эпохе тайной дипломатии. Однако еще 4 августа 1914 года, когда Германия объявила войну Франции, премьер-министр Рене Вивиани принес текст конвенции на заседание Палаты депутатов, у которой намеревался требовать военных кредитов. Премьер был готов, если потребуется, огласить текст совершенно секретных документов, но предложение правительства было сразу же принято, и бумаги остались в его портфеле.

«Сердечный союз» ушел в прошлое, но не потерял злободневности даже после того, как перестал действовать, — после краха старой России. Обнародование его условий и подробностей процесса заключения вызвало большой резонанс, прежде всего в перспективе оживленных, точнее сказать, ожесточенных дискуссий о причинах и происхождении мировой войны, а значит, и об ответственности за нее, которые в 1920-е годы вели и победители, и побежденные. Апологеты Антанты и критики Германии видели в нем исключительно мудрый и своевременный шаг, направленный на обуздание «тевтонской агрессии» в Европе. Оппоненты возражали, что франко-русский альянс, с самого начала имевший отчетливо антигерманскую направленность, осложнил общую ситуацию на континенте, усилил напряженность и всеобщее недоверие, провоцировал кайзера на непродуманные и опасные шаги. Постепенно все сошлись во мнении, что союз стал одной из подспудных причин войны наряду с нараставшим соперничеством Англии и Германии, особенно на море и во внешней торговле, но считать его творцов виновниками мирового конфликта по меньшей мере несправедливо.

Архитекторы союза в том виде, в каком он оформился в 1890-е годы, были людьми осторожными и осмотрительными, прежде всего с русской стороны. Веря в силу фактора сдерживания, они рассматривали сближение двух держав именно в этом качестве, не собираясь безоглядно поддерживать французскую политику, которую считали нестабильной по своей природе и во многом авантюристической. Однако в 1900-е годы и тем более в начале 1910-х годов ситуация радикально изменилась к худшему, особенно с окончательным оформлением к 1907 году антигерманского блока Великобритании, Франции, России и Японии и с усилением реваншистских тенденций во французской правящей элите и панславистских — в российской. Однако причины и обстоятельства возникновения мировой войны летом 1914 года — слишком большая и серьезная тема, чтобы касаться ее походя. Об этом надо писать отдельную книгу.

Историческое — и на сей раз бесспорно позитивное — значение сближения наших стран в 1890-е годы выходит за рамки политики, военных дел и экономики. Оно было с неподдельным энтузиазмом встречено широкими общественными кругами и в России, и во Франции. Влиятельная газета «Русские ведомости» писала накануне визита президента Фора в 1897 году: «Для русского образованного общества Франция всегда была и остается до сих пор носительницей высокой культуры, провозвестницей великих идей прогресса и просвещения, страной изящного вкуса и рыцарских чувств».

Пастер стал настолько же своим для русских, как Мечников для французов. Игра Сары Бернар вызывала в Москве и Петербурге не меньшее восхищение, чем постановки пьес Тургенева и Толстого на парижской сцене. Французский роман рубежа веков был обязан своим расцветом художественным достижениям Толстого и Достоевского, а русская поэзия Серебряного века — исканиям и открытиям Бодлера и Верлена. Русских давно манил к себе «Парижа вечный гул», но и французов все больше привлекали холодная роскошь Северной Венеции и «азиатская», на их вкус, красочность Москвы.

На протяжении ХХ века отношения между Францией и Россией — императорской, советской, постсоветской — знали свои приливы и отливы, когда закономерные, когда вызванные более или менее случайными обстоятельствами. В нынешнем XXI веке они могут и должны стать лучше и стабильнее. В этом смысле опыт «сердечного согласия» конца XIX столетия нам, несомненно, пригодится еще не раз.