Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900

Глава четвертая. «И ЦИФРЫ СВОДОК БИРЖЕВЫХ»: ФРАНЦУЗСКИЙ КАПИТАЛ И РОССИЯ

Среди того, что объединяло самодержавную Россию с республиканской Францией, немаловажную роль играли деньги. Экономическое развитие нашей страны во второй половине XIX века, особенно после смерти императора Николая I в 1855 году и отмены крепостного права в 1861 году, шло динамично и интенсивно, но неровно. Главной причиной этого была хроническая нехватка средств, которых требовалось все больше и больше. Министерство финансов традиционно придерживалось курса на жесткую экономию в расходах, но с течением времени это стало тормозить промышленное развитие России, расширение ее транспортной сети, а также поддержание обороноспособности на современном уровне.

Еще в 1866 году Николай Обручев, только что произведенный в генерал-майоры и считавшийся «мозгом» русской армии, выступил в печати с серией статей «Наше финансовое положение», резко критиковавшей позицию министерства финансов. Детально проанализировав историю и причины кризиса, от которого страдала Российская империя, будущий начальник Главного штаба писал: «Все ее (России. — В. М.) государственное существование было непрерывным экономическим и финансовым кризисом, и то, что она ныне испытывает, есть не более как расплата за вековое прошедшее, расплата, необходимая для вступления в новую жизнь… Чем энергичнее боролась Россия за упрочение своего политического существования, тем шире приходилось ей прибегать к долгам». Биограф Обручева О. Р. Айрапетов поясняет ход его мыслей: «Быть мощной империей или прекратить политическое существование — вот выбор путей России. При Петре I Россия предпочла бытие небытию… Громадный потенциал внутренних сил России не был развит, и фатальное несоответствие между требованиями внешними, заданными самим географическим положением России, и этой неразвитостью вынуждало жить в долг, в счет будущего».

Начиная с Петра I, развитие России — не только экономическое — пошло по мобилизационному пути. «Нужен царю дворец, — образно писал Обручев, — он сам берет топор и рубит себе дворец. Нужна регулярная армия — всех обязывает военною службою, всех обязывает кормить, одевать, помещать, передвигать войска, частью деньгами, но преимущественно натурою». При Екатерине II этого стало недостаточно, и государство приступило к выпуску бумажных денег — ассигнаций или кредитных билетов, которые оно бралось обеспечить, взяв таким образом кредит у собственного населения. «Государство, — пояснял Обручев, — стало отказываться от умножения насильственных бесплатных услуг и в тех случаях, когда не находило денег для покрытия своих потребностей, стало выдавать за доставленные ему предметы или услуги расписки (т. е. ассигнации. — В. М.), гарантировавшие их владельцам вознаграждение соответственными же предметами или услугами».

Переход от внеэкономических методов к экономическим принято считать шагом вперед. Он временно облегчил положение страны, но проблему нехватки средств так и не решил. «Рубль ассигнациями» стал стоить дешевле «рубля серебром», причем в кризисные моменты разница становилась весьма ощутимой. К окончанию неудачной Крымской войны и началу царствования Александра II в 1855 году общий долг России составлял полтора миллиарда рублей серебром. Обручев считал главной причиной этого запоздалую отмену крепостного права, которая, наряду с другими жизненно необходимыми «великими реформами» 1860-х годов, потребовала новых финансовых «вливаний» и, соответственно, новых долгов. По его убеждению, преодолеть дефицит бюджета в долгосрочной перспективе можно было лишь за счет политики интенсивного развития всей страны и всей массы населения. «Государство заимствует силу у единиц общества только для того, — писал Николай Николаевич, — чтобы в измененном виде возвращать им ее обратно. И если оно им ее не возвращает, общество слабеет, приходит в упадок и своим бессилием начинает компрометировать самое существование государства».

Отношения между военным и финансовым ведомствами Российской империи были напряженными на всем протяжении ее существования. Военные считали, что казна отпускает недостаточно средств для обороны страны и подготовки к возможной войне. Финансисты парировали, что в мирное время не следует наращивать вооружения и что войны надо избегать, а не готовиться к ней, в свою очередь кивая на дипломатов. И те, и другие были по-своему правы, но узкое понимание ведомственных интересов мешало видеть перcпективу национальных интересов и задач в целом. Обручев был одним из немногих, кто обладал действительно широким, стратегическим кругозором. Он не просто требовал денег на новые винтовки или крепости. Он разъяснял, что, гарантируя свою национальную безопасность и внешнюю свободу, а без сильной армии это немыслимо, — государство тем самым обеспечивает развитие благосостояния своего населения.

Равнение на Европу, обгонявшую Россию в развитии, становилось неизбежным. «Как было бы ныне немыслимо выставлять против европейских армий отдельные дворянские дружины с толпой безоружных челядинцев, так же немыслимо тягаться и с настоящей европейской производительностью, выставляя против нее лишь отдельные богатые имения, за которыми следуют избы в развалинах, — решительно заявлял генерал. — Весь наш экономический и финансовый вопрос сводится к тому, как добиться, чтобы у нашего мужика стали являться избытки, чтоб из простой рабочей силы, едва поддерживающейся кормом, он обратился, наконец, в полного человека с непрерывно возрастающими потребностями и средствами к их удовлетворению». Это было сказано за четверть века до рассматриваемых нами событий, но и к концу XIX столетия Россия не смогла в полной мере достичь того состояния, которое Обручев считал необходимым для ее стабильности и безопасности.

В последней четверти XIX века Российской империи нужны были все новые и новые кредиты. Интенсивное развитие промышленности и транспорта становилось залогом того, что они будут вовремя возвращены, поскольку полагаться исключительно на экспорт леса и зерновых (как сейчас — на экспорт нефти и газа) было опасно ввиду возможного увеличения ввозных пошлин или колебания мировых цен. Но где было взять необходимые средства? Британские банкиры не спешили давать деньги вековой сопернице своей империи, предпочитая вкладывать средства в эксплуатацию колоний и строительство самого сильного в мире флота — торгового и военного. Германская империя, образовавшаяся только в 1871 году, переживала период интенсивного экономического развития и сама нуждалась в капиталах: она была надежным покупателем русского зерна и исправным поставщиком промышленного оборудования, но в кредиторы годилась мало. Нидерландские и бельгийские банкиры охотно давали займы России, но их возможности были ограничены. Наконец, Австро-Венгрия, экономически отсталая и раздираемая межнациональными противоречиями, солидно смотрелась только со стороны.

Оставалась Франция — главный ростовщик Европы. Но получить деньги у французов можно было только при условии взаимного интереса и взаимной выгоды. Здесь надо было учитывать следующие обстоятельства. Во-первых, в Париже очень нервно воспринимали любое «потепление» в отношениях между Петербургом и Берлином, хотя именно давление со стороны русского императора Александра II в 1875 году удержало «железного канцлера» Бисмарка от решительных действий в отношении Франции, которые могли вылиться в «превентивную войну» против республики, еще не окрепшей после поражения 1870 года и наложенной на нее контрибуции. Во-вторых, политические и общественные круги республиканской и буржуазной Франции больше симпатизировали русским оппозиционерам и даже революционерам, нежели самодержцу и его министрам. Иными словами, французов надо было очень сильно заинтересовать.

Усилия Обручева по заключению союза с Францией диктовались не только военными или политическими соображениями. «Не достаточно не желать войны, — писал он все в той же работе 1866 года, — надо, чтобы это желание уважалось другими. А для этого первое условие — сделаться сильными, не многочисленною только армиею, которую мы уже имеем, а собственным, внутренним развитием народа, основанным на знании, дружбе и единении». Вторым условием стало наличие союзников, особенно на базе взаимных интересов. Как мы помним, Обручев уже в 1874 году сделал вывод, что внешняя политика Германии в перспективе приведет к общеевропейской войне, но лишь к 1890 году в полной мере «дозрел» до понимания необходимости оборонительного союза с Францией. Не в последнюю очередь это было подкреплено финансовыми соображениями. Мобилизационные ресурсы Франции слабели, но денег у нее по-прежнему было много. Она была готова вкладывать эти деньги в то, что сулило ей выгоду, или давать их взаймы под проценты.

^{Иван Вышнеградский}

В понимании необходимости иностранных займов Обручев сошелся со своим главным противником, чтобы не сказать врагом, — министром финансов Иваном Алексеевичем Вышнеградским, блестящим математиком и экономистом, но склонным считать в свою пользу. По всей видимости, именно он ввел в употребление систему, известную сегодня под названием «откат»: размещал государственные займы у тех банкиров, которые «отстегивали» наибольший процент лично ему. Его преемник Сергей Витте, подробно передав слухи о махинациях Вышнеградского, коротко заметил, что не верит этим рассказам, но написанное им создает прямо противоположный эффект. Обручев открыто и только что не в лицо называл министра финансов «вором», но тот не унывал и продолжал свои операции. Однако оценивать деятельность Вышнеградского только отрицательно, как это делали современники из числа петербургских бюрократов, было бы неверно. Его личные связи в банковских кругах Парижа, как, впрочем, и Берлина, обеспечивали Россию кредитами, без которых ее интенсивное развитие на тот момент было едва ли возможно.

Французские банкиры доверяли Вышнеградскому, как французские генералы доверяли Обручеву. В Париже Ивана Алексеевича представляли его сын Александр Иванович, крупный банкир и будущий наследник огромного состояния отца, финансист и аналитик Артур Рафалович и публицист Илья Цион, упоминавшийся выше как один из главных пропагандистов русско-французского союза. Выдающийся физиолог (учитель великого Павлова!), но крайний реакционер по убеждениям и скандалист по характеру, Цион в результате бунта студентов был вынужден покинуть Военно-медицинскую академию в Петербурге и занялся публицистикой. Став одним из протеже могущественного Каткова, он перенес свою деятельность во Францию, обличая на страницах газеты «Галл» русских революционеров, Германию и сторонников «германского влияния» в правящей элите России — министра иностранных дел Гирса и министра финансов Николая Бунге.

^{Илья Цион}

Цион получал крупные суммы денег от парижских банкиров, а с приходом Вышнеградского на пост министра в 1888 году стал одним из главных лоббистов французских займов России. «Первый более или менее большой заем во Франции, — вспоминал Витте, — был сделан при посредстве Циона, который был послан с этой целью к группе французских финансистов, во главе которой стоял Госкье, старый, но второстепенный банкир… Прежде он (Госкье. — В. М.) жил в Копенгагене и был известен императрице Марии Федоровне. Когда император Александр III бывал в Дании, то Госкье был ему представлен». Личные связи сыграли свою роль и здесь.

«Впоследствии Вышнеградский узнал, — продолжал свой рассказ Витте, — что, когда этот заем был сделан, Цион от банкиров получил довольно большую комиссию — в несколько сот тысяч франков. Он потребовал, чтобы Цион подал в отставку. Можно сказать, что он Циона выгнал со службы». Это произошло в конце 1888 года. Посвященный во многие секреты как Петербурга, так и Парижа, Илья Фаддеевич в долгу не остался. Вскоре Вышнеградский провел успешную операцию по конверсии займов, то есть по замене старых займов новыми с целью удлинения сроков кредита и понижения заемного процента, взяв одновременно во Франции новые крупные кредиты. Это была первая операция, в которой партнером России выступил банкирский дом Ротшильдов, ранее не желавший вести с ней дела из-за дискриминации евреев императорским правительством. У Госкье и его партнеров требуемых сумм не было, а у Ротшильдов были, поэтому сотрудничество с ними Вышнеградский и его помощники считали своим большим успехом — деньги-то стране были нужны.

После завершения сделки Цион заявил в печати, что при совершении этой операции Вышнеградский получил «откат» в размере полумиллиона франков, и довел это до сведения Александра III, обещая представить копии компрометирующих Ивана Алексеевича документов, которые он раздобыл в Париже. Летом 1892 года царь передал записку Циона своему любимцу Витте и попросил его высказать свое мнение. Прочитав записку, содержавшую резко критическую оценку всей деятельности министра[9], Витте уклончиво сказал, что, по его мнению, Вышнеградский взятки от французских банкиров не брал, хотя раньше, когда работал в «частном секторе», «делал многие некорректные вещи, конечно, не такие, которые были бы воспрещены законом, но такие, которые человек в его положении, себя более или менее уважающий, не должен был бы делать». В это же время Иван Алексеевич внезапно заболел (перенес легкий инсульт) и был отправлен в отставку — в первую очередь усилиями своего «друга» Витте, который всячески раздувал слухи о его болезни и неспособности к делам.

Сергей Юльевич так охарактеризовал разницу между собой и своим предшественником: «Вышнеградский был более, чем я, деталист; он более изучал детали всякого дела, нежели я, но у него не было никакого полета мысли, никакого полета воображения, а без полета воображения и полета мысли даже в самых материальных экономических делах, коль скоро это дела большого масштаба, дела, имеющие государственное значение, — творить большие вещи невозможно. Вышнеградский по свойству своего ума был довольно мелочен и осторожен. Я же был гораздо более широкий и гораздо более смелый — это просто свойство натуры».

Так все-таки взял министр финансов Российской империи у Ротшильдов полмиллиона франков или нет? Негласное расследование, учиненное Витте после вступления в должность министра финансов, показало, что взял… и отдал всю сумму Госкье и его партнерам из Парижско-Нидерландского банка в благодарность за первый заем, жизненно необходимый в то время российской казне. Вышнеградский хотел привлечь группу Госкье и ко второму крупному займу, но Ротшильд, исходя из своих соображений, категорически отказался иметь с ним дело. Выслушав доклад Сергея Юльевича и просмотрев представленные им расписки банкиров из группы Госкье, император остался доволен, что «министр его — человек корректный, но, с другой стороны, сделал совершенно правильное замечание, что тот прием, который употребил Вышнеградский, — прием все-таки крайне неудобный, с чем, конечно, я (Витте. — В. М.) вполне согласился. Но прием этот именно был свойствен характеру Вышнеградского и был привит ему его прежней деятельностью, когда он имел различные дела с различными банкирами в различных обществах, — дела, которые не были всегда вполне корректны». Не знавший и не желавший знать тонкости финансового мира, генерал Обручев называл это по-другому. И по-своему, возможно, тоже был прав.

^{Сергей Витте}

Когда Витте в августе 1892 года возглавил министерство финансов, Цион сразу же письменно предложил ему свои услуги посредника и пиарщика. Сергей Юльевич, по его собственным словам, на письмо одиозной личности из Парижа даже не ответил, чем нажил себе нового врага. Илья Фаддеевич стал обличать не только нового министра лично, но и всю финансовую политику империи в целом, предрекая ей скорое банкротство. Он открыто призывал французских держателей не приобретать новые русские ценные бумаги, а в случае конверсии старых займов отказываться от обмена процентных бумаг и требовать выплаты процентов в соответствии с первоначальными условиями. Во Франции многие верили Циону — все-таки он был чиновником особых поручений при министре финансов! Апогеем его деятельности стала выпущенная в начале 1895 году брошюра «Господин Витте и русские финансы». В апреле того же года в Петербурге по требованию Сергея Юльевича было созвано «особое совещание для обсуждения преступной деятельности проживающего за границей действительного статского советника Циона и тех мер, кои необходимо предпринять к прекращению таковой его деятельности». Илье Фаддевичу запретили дальнейшее проживание в Париже и потребовали от него в двухмесячный срок вернуться на родину, чтобы держать ответ.

Разумеется, в Россию, где его ждала уголовная ответственность, Цион не поехал, за что в августе 1895 года был лишен русского подданства, всех наград и пенсии. Его ответом стали брошюры с многозначительными заглавиями вроде «Куда временщик Витте ведет Россию?». Пресечь его деятельность «временщику» не удалось, но неугомонный обличитель был взят под наблюдение русской полицейской агентурой во Франции. Единственная, по уверению Витте, личная встреча бывших врагов состоялась в Париже осенью 1905 года, когда Сергей Юльевич возвращался из Америки после подписания Портсмутского мирного договора с Японией. В воспоминаниях Витте утверждал, что инициатива встречи исходила от Циона, но факты говорят об обратном: Сергей Юльевич первым телеграфировал ему еще из Портсмута. Авторитет Циона во Франции был уже невелик, но Витте, резонно ожидавший нового политического взлета на родине, видимо, решил подстраховаться и на всякий случай нейтрализовать возможного противника и неприятного критика.

Еще одним лоббистом французских займов — по общему мнению, не вполне бескорыстным, — был многолетний русский посол во Франции Артур Моренгейм. Двадцать четвертого апреля (6 мая) 1891 года первый советник МИД граф Ламздорф занес в свой знаменитый дневник секретную информацию, полученную от министра:

«Г. Гирс передает мне весьма доверительное письмо барона Моренгейма, которое ему было привезено вчера банкиром Госкье (тем самым! — В. М.), большим другом нашего посла в Париже. Последний имел беседу с министром иностранных дел Рибо, который высказал ему опасение, как бы Германии не удалось вовлечь Россию в экономическое объединение, имеющее своей целью изоляцию Франции. Рибо высказал, впрочем, большое доверие к нашим добрым намерениям и уверенность в том, что в задачи России не входит нанесение ущерба интересам Франции. Поэтому он желал бы предупредить наше торговое соглашение с Германией, заключив вместо того договор между Россией и Францией в целях урегулирования торговых отношений в интересах обеих стран…

Г. Гирс тотчас же посоветовался по этому делу с министром финансов (Вышнеградским. — В. М.), и оба нашли, что домогательства Рибо чрезмерны. Нельзя ставить таким путем в затруднительное положение дружественную державу, запрашивая ее по поводу секретных переговоров, которые мы начали для ограждения своих торговых интересов. Подобное соглашение с Францией не может нам дать серьезных выгод, в то время как соглашение с Германией, покупающей у нас одного лишь зерна на триста миллионов (рублей. — В. М.), является неизбежной необходимостью. Оба министра полагают, что надо дать барону Моренгейму ответ такого рода, чтобы он почувствовал нескромный характер заявления, которое согласился передать и которое он, быть может, сам и вызвал. По поводу наших переговоров с Германией они решают ответить уклончиво, заверив, что мы питаем наилучшие чувства и намерения в отношении Франции».

Это соответствовало общей внешнеполитической линии Александра III, который всегда оставался «собственным министром иностранных дел». Апологет его политики — великий химик и выдающийся мыслитель Дмитрий Иванович Менделеев утверждал, что «в союзе с Францией и с Китаем Россия может спокойно ждать предстоящих событий ХХ века». Однако не стоит забывать, что это был союз с двумя проигравшими странами против стран-победительниц — Германии, разгромившей Францию в 1870–1871 годы, и Японии, нанесшей Китаю серьезное поражение в войне 1894–1895 годов. Можно попытаться увидеть в этом тонкий расчет, например стремление уравновесить усиление Берлина и Токио как наших потенциальных противников. А можно увидеть и несомненную ограниченность, чреватую конфликтом с двумя молодыми и динамично развивающимися империями на западе и на востоке России.

Александр III по натуре был склонен к глобальным проектам. Наиболее известным из них стала Сибирская железная дорога, призванная связать Европейскую Россию с Дальним Востоком. «Вдумчивые люди, — восторженно писал Менделеев, — видели в ней великое и чисто русское дело». Об истории Транссиба, как стали сокращенно называть эту магистраль, можно рассказывать долго, но мы не должны уходить в сторону от главной темы нашей книги.

В воскресенье 19 (31) мая 1891 года во Владивостоке состоялась торжественная закладка дороги, причем первую тачку земли под полотно высыпал лично цесаревич Николай. Однако дело застопорилось из-за недостатка средств, точнее, из-за позиции Вышнеградского: он не верил в будущее дороги, считая ее заведомо убыточной (точнее, не сулящей гарантированных скорых прибылей) и не принимая во внимание военно-стратегические соображения. Строительство требовало огромных капиталовложений, причем чем дальше на восток, тем больших, а отдачи приходилось ждать нескоро. Перемены начались в августе 1892 года, когда министром финансов был назначен Витте. Десятого (22) декабря царь повелел создать Комитет по сооружению Сибирской железной дороги во главе с наследником престола, что подчеркивало статус этого национального проекта.

Дорога сразу же получила 170 млн рублей. Вопрос финансирования первой, как водится, самой трудной очереди Транссиба Витте решил весьма оригинальным способом: вновь пустил в оборот подлежащие уничтожению кредитные билеты на сумму около 93 млн рублей в надежде на долгосрочные займы у Франции. Но рост доходов, благодаря промышленному подъему 1890-х годов, при одновременном увеличении золотого запаса позволил построить Транссиб без иностранных займов. Рискованное предприятие сошло Витте с рук. Однако при этом Сергей Юльевич постоянно сокращал бюджетные расходы на армию и флот, игнорируя запросы военного ведомства.

Французы были первыми, кто попытался принять участие в амбициозном проекте. В 1891 году группа предпринимателей попросила сооружение этой линии в концессию, в чем их поддержал генерал Михаил Анненков, ведавший строительством казенных железных дорог. «Синдикат французских банкиров выражает готовность дать нужные для постройки деньги… На постройку этой линии протяжением семь тысяч верст французские банкиры выражают готовность дать необходимые 300 млн рублей, но с тем, чтобы постройка была отдана Анненкову по цене 40 тысяч рублей верста, на чем Анненков вместе с ними полагает нажить не менее двух или трех тысяч рублей с версты. При этих условиях Анненков обязуется окончить постройку всей линии до Владивостока в течение трех лет». Вышнеградский решительно выступил против, и дело «не выгорело». Царь поддержал министра финансов, не желая отдавать под иностранный контроль свое любимое детище, к тому же имевшее отнюдь не только экономическое значение.

^{Торжественная закладка Сибирской железной дороги. Иллюстрация из книги «XIX век. Иллюстрированный обзор минувшего столетия» (СПб., 1901. С. 156)}

Годом позже в Петербург приехал французский сенатор Поль Дековиль, крупный железнодорожный инженер и предприниматель, представлявший потенциальных концессионеров, и добился приема у императора (современники утверждали, что это было сделано по настоянию наследника цесаревича). Аргументы визитера, которого сопровождал сенатор Лессер, были просты и завлекательны: «Происшедшее между Россиею и Франциею сближение заставляет Францию желать, чтобы Россия была в состоянии весь избыток средств своих употребить на усиление свое по западной границе (т. е. против Германии. — В. М.), что на эту цель могли бы быть употреблены все суммы, предназначавшиеся для постройки Сибирской линии, а Сибирская дорога могла бы быть построена на деньги, имеющие быть внесенными тем синдикатом банкиров, коего они состоят представителями».

Это дневниковая запись от 16 (28) февраля 1892 года государственного секретаря Александра Половцева, человека если не очень влиятельного, то очень осведомленного. А вот запись Ламздорфа, сделанная двумя днями раньше: «Два французских сенатора приехали сюда с целью использовать нашу дружбу с их страной, чтобы получить концессию на постройку Сибирской железной дороги. Они просили разрешения представиться государю, и министр (Гирс. — В. М.) убедился, что Его Величество очень расположен их принять, полный, как всегда, чувств симпатии к Франции, кумиром которой наш государь себя воображает. Г. Гирс поражается, до какой степени Его Величество падок на французские заискивания и с какой наивностью принимает их за чистую монету. Вышнеградский просил, чтобы этим сенаторам аудиенция была дана лишь после его доклада, который должен состояться сегодня». Первый советник МИД не преминул отметить, что сенаторам помогали советник французского посольства граф Вовинэ и… генерал Обручев (как раз шли переговоры о военной конвенции!). Днем позже Ламздорф узнал, что Витте будет назначен управляющим министерством путей сообщения.

Через три дня Гирс рассказывал Ламздорфу о своем еженедельном докладе императору: «Говоря о французских сенаторах, которых Его Величество принял в воскресенье (16 [28] февраля. — В. М.), наш государь казался не очень довольным тем обстоятельством, что они осмелились подать ему записку о железнодорожной концессии. Государь им сказал, что решение касательно Сибирской железной дороги было уже принято и не может быть изменено. „У нас решено строить Сибирскую железную дорогу своими средствами на казенный счет, не допуская даже частной компании. С какой стати передавать им, и притом финансовая сторона их проекта очень слаба“. Государь добавил: „Нет, я впредь не буду принимать таких господ“. Министр заметил, что все французы используют теперь русско-французские симпатии для устройства своих частных дел».

Заполучить Сибирскую железную дорогу в концессию французам не удалось, но их предприимчивости это не убавило. В 1893 году на юге России активизировало свою деятельность французское акционерное общество «Русский стандарт», занимавшееся разработкой нефтяных месторождений Кубани и экспортом нефти через порт Новороссийск. Основанное еще в 1881 году, оно до 1892 года было вынуждено действовать полулегально, точнее, через подставных лиц, не располагая необходимыми для иностранных подданных разрешениями на разработку полезных ископаемых и ведение коммерческой деятельности. Ситуация изменилась после заключения русско-французских соглашений… и после того, как акции «Русского стандарта» купил парижский банкирский дом Ротшильдов. Администрация Кубанской области не верила в перспективность разведки и добычи нефти в этом регионе, а потому охотно привлекала туда иностранный капитал и специалистов. Во второй половине 1890-х годов «Русский стандарт» развернул особенно бурную деятельность, которая объективно шла на пользу не только ему, но и российской экономике. Однако, по мнению специалистов, оно не добилось всего того, что можно было сделать для развития нефтедобычи на Кубани.

Следует заметить, что разнообразно богатый и плодородный юг России вообще привлекал французский капитал, зачастую в содружестве с бельгийским. Например, из 15 иностранных акционерных обществ, действовавших в Донской области, 14 принадлежали франко-бельгийскому капиталу и только одно — немецкому. В 1896 году группа влиятельных парижских банкиров учредила «Генеральное общество для развития русской промышленности» с первоначальным капиталом пять млн франков. К 1900 году из восьми крупнейших рудников Донской области семь принадлежали франко-бельгийскому капиталу.

Большое значение придавалось и личному присутствию на местах. Например, французским консульским агентом в Ростове-на-Дону в 1890-е годы был Рене Мишо, представитель крупного банка «Сосьете женераль»; он же возглавлял правление «Ростовского-на-Дону купеческого банка», хотя тот и не находился под французским контролем. Работавшие в России французские, равно как и немецкие, предприниматели и инженеры стремились завязывать и поддерживать наилучшие отношения с русскими коллегами, видя в этом залог успеха своей деятельности. Не редкостью были и смешанные браки: например, заключенный в Баку как раз в описываемое нами время между инженером-технологом нефтедобывающих промыслов братьев Нобель немцем Густавом-Вильгельмом-Рихардом Зорге и русской девушкой Ниной Семеновной Кобелевой. Один из их десяти детей — Рихард Зорге — впоследствии станет одним из величайших разведчиков ХХ века. Русско-французские браки, кажется, столь знаменитого потомства не принесли, но история каждой семьи интересна по-своему.

К помощи французских банкиров императорское правительство снова обратилось в 1895 году, причем уже не столько по финансовым, сколько по политическим причинам. Для правильного понимания операции, задуманной и осуществленной министром финансов Витте, нам придется перенестись из Европы на Дальний Восток, где летом 1894 года вспыхнула война между Китаем и Японией из-за контроля над Кореей. Аналитики уверенно предрекали победу Китаю, поскольку не имели ни малейшего представления о военном потенциале его противника. Однако к весне 1895 года Страна восходящего солнца нанесла сокрушительное поражение Срединной империи и на суше, и на море. России, во главе которой только что встал молодой император Николай II, предстояло отреагировать на происходящее. Дело было не только в положении на Дальнем Востоке в целом, но и в дальнейшей судьбе Сибирской железной дороги: Витте склонялся к тому, чтобы провести ее от Читы до Владивостока кратчайшим путем через северную Маньчжурию, т. е. по китайской территории. Для этого требовалось согласие Китая, который, конечно, не дал бы его «просто так».

В условиях открытого противостояния вопрос стал ребром: Пекин или Токио? Япония и Китай подписали мирный договор, по которому победитель получал не только внушительную контрибуцию, но и территории — остров Тайвань в собственность, стратегически важный Ляодунский полуостров в Южной Маньчжурии в аренду. Двадцать пятого марта (6 апреля) 1895 года министр иностранных дел Лобанов-Ростовский подал царю записку, в которой высказался за союз с Японией и за раздел сфер влияния в Китае. Одной из причин министр назвал то, что «главный и самый опасный противник наш в Азии — бесспорно Англия» (на полях против этой фразы Николай II написал: «Конечно»), а «без японских гаваней борьба с Англией едва ли мыслима». Однако на Особом совещании под председательством великого князя Алексея Александровича 30 марта (11 апреля) Лобанов неожиданно заявил: «На дружбу Японии ни в каком случае рассчитывать нельзя. Предпринятая ею война направлена не столько против Китая, сколько против России, а затем и всей Европы». Он не произнес ни слова в защиту собственного предложения, которое защищал… Обручев (есть все основания предполагать, что основная идея записки исходила от него лично или от его окружения).

Участники совещания вели себя пассивно — за исключением Витте, который предложил припугнуть Японию, потребовав от нее отказа от претензий на южную Маньчжурию, а если та «не послушает наших дипломатических настояний», то «предписать нашей эскадре, не занимая никаких пунктов, начать враждебные действия против японского флота и бомбардировать японские порта». «Мы приобрели бы при этом роль спасителя Китая, — не без цинизма добавил он, — который оценил бы нашу услугу и согласился бы потом на исправление мирным путем нашей границы» для проведения Сибирской железной дороги кратчайшим путем. По инициативе Витте Россия, Германия и Франция дали Японии «дружеский совет» не трогать южную Маньчжурию — в историографии это называется Тройственным вмешательством. Совет пришлось принять, хотя это было унизительно для Токио: договор с Китаем был уже не только подписан, но и утвержден императором.

Затем, в конце июня того же года, русские и французские банкиры по инициативе Сергея Юльевича дали Китаю заем в 400 млн франков для выплаты контрибуции японцам. Российская доля составляла 150 млн, французская — 250 млн, но под гарантии русского правительства. Заем был дан сроком на 36 лет под рекордно низкие 4 % годовых, что тоже подчеркивало его политический характер. Затем на свет появился «Русско-Китайский банк» с привлечением французских капиталов, но под контролем Министерства финансов Российской империи, то есть самого Витте.

Сергей Юльевич получил возможность строить дорогу в соответствии со своим замыслом, укрепил связи с финансовым миром Франции и… безнадежно испортил отношения с Японией, а также усилил трения между Петербургом, с одной стороны, и Лондоном и Берлином — с другой. «Наш прекрасный китайский заем дает в политике лишь отрицательные последствия, — саркастически заметил Ламздорф, еще не подпавший под влияние Витте. — Мы сами стараемся сплотить все державы в коалицию против нас, и все это совершенно даром, ничего не получая взамен, если не считать мнимых успехов в довольно проблематичной области финансовых комбинаций. Вот так большая политика! С нами остаются наши друзья-французы».

^{Жюль Мелин}

То, что Россия могла рассчитывать на финансовую помощь Франции, — разумеется, небескорыстную — с точки зрения государственных интересов было неплохо, и заслуга Витте в этом несомненна. Однако «друзья-французы» осмелели настолько, что попытались вмешаться уже во внутреннюю политику России, чего Сергей Юльевич допустить никак не мог, как по государственным, так и по сугубо личным соображениям. Во время официального визита Николая II в Париж в 1896 году (см. главу восьмую) глава французского правительства Жюль Мелин передал ему несколько подробных записок по поводу предполагавшейся в России финансовой реформы, основанной на введении золотого рубля.

«В этих записках, — вспоминал Витте, — авторы считали нужным предостеречь государя императора, что введение мною металлического обращения, основанного на золотой валюте, будет пагубно для России, и проводили мысль о введении валюты, основанной если не исключительно на серебре, то на биметаллизме, т. е. основанной как на серебре, так и на золоте, подобно тому, как это существует во Франции. Я, — заметил Сергей Юльевич, — почел со стороны председателя совета министров Французской республики такое действие в высшей степени некорректным, так как это вопрос чисто внутренний России и ни русский император, ни русское правительство не нуждались в этом отношении в советах Мелина». Царь заявил Витте, что сам этих записок не читал и читать не будет, но поручил министру финансов ознакомиться с ними и высказать свое мнение.

Какую реформу собирался проводить Витте, и почему это так задело Францию? Экономический кризис мог России и не грозить — значительная часть страны продолжала жить натуральным хозяйством и фактически обходилась без денег, но для развития промышленности и транспорта, для закупки за границей товаров и технологий были необходимы деньги, причем твердо обеспеченные золотом. Выпуск «пустых», т. е. не полностью обеспеченных золотом, хотя и гарантированных казной, бумажных денег — кредитных билетов — мог решить проблему только на время и в итоге привел к весьма плачевному положению. Введение свободного обмена «кредиток» на золото представлялось очень рискованной операцией, последствиями которой могли быть и рост цен, прежде всего на зерно, и отток золота в «кубышки», и его уход за границу. С другой стороны, введение «твердого», т. е. обеспеченного золотом, рубля подняло бы его мировой престиж, упрочило кредит России и могло привести в страну иностранные инвестиции, жизненно важные для развития промышленности, которое в свою очередь к концу XIX века стало необходимым условием поддержания статуса великой державы.

Витте сделал ставку на развитие промышленности и транспорта, пусть даже в ущерб сельскому хозяйству. «Исключительно земледельческие страны, — убеждал он несклонного к реформам монарха, — по праву считаются более бедными, чем те, в которых народный труд находит разнообразное применение, создавая новые источники благосостояния». Франция была страной как индустриальной, так и аграрной, но парижский оппонент Витте Мелин относился к числу «аграриев» и сохранил за собой пост министра сельского хозяйства, даже находясь во главе правительства. Однако расчеты французских финансистов, включая Ротшильдов, пытавшихся повлиять на русского царя, строились, видимо, на ином.

«К числу лиц, веривших в серебро и находивших, что надо делать денежное обращение, как выражаются, хромое, т. е. основанное как на золоте, так и на серебре, — со знанием дела разъяснял Витте, — принадлежали, например, такие выдающиеся финансисты, как Альфонс Ротшильд, глава в мое время фирмы „Ротшильд“ в Париже, один из редкостно умных финансистов из тех, которых мне приходилось встречать, человек с громадным политическим умом. К той же школе принадлежал и друг Альфонса Ротшильда, известный экономист и министр финансов Французской республики Леон Сэй, который также был биметаллистом. Отчасти на их мнение могло влиять и то, что Франция вообще была весьма заинтересована в участи серебра… Франция и есть та страна, которая имеет в обращении громадное количество серебряной монеты, а следовательно, в ее интересах было, чтобы Россия основала свое металлическое обращение на биметаллизме, или, вернее, „хромом“ биметаллизме, т. е. как на золоте, так и на обесцененном серебре (выделено мной. — В. М.). Я думаю, — заключил Сергей Юльевич с прямотой, свойственной его высказываниям о поступках других людей, — что мотивом некорректного действия со стороны Мелина было главным образом то, чтобы повысить цену серебра и, если возможно, даже сплавить часть своего обесцененного серебра России… Если бы Россия пошла на это, то Франция могла бы выиграть многие сотни миллионов франков. Но, к счастью, благодаря доверию, которое мне Его Величество всегда оказывал в вопросах финансовых, Россия на этот путь не пошла и, вопреки всем препятствиям, император Николай совершил великую денежную реформу».

Витте не был ни франкофилом, ни франкофобом. Он прежде всего был финансистом — человеком, хорошо умевшим считать деньги (во всех смыслах), но порой забывавшим о долгосрочных перспективах и даже о государственных интересах. Он управлял страной как корпорацией или банком: стремился не допустить ее банкротства, но как будто не исключал такой перспективы. В принципе ему было все равно, в какой стране и у каких банков брать займы — Сергея Юльевича интересовали прежде всего условия займов и лишь потом их возможные политические последствия. Будучи авантюристом по натуре, глупцом или безумцем он, разумеется, не был и считал необходимым поддерживать баланс в отношениях России не только с Францией, но и с Германией, — политических, экономических и торговых. Уверенный в собственной правоте, Витте по большому счету презирал и своих оппонентов во власти, особенно «стариков» в Сенате и Государственном Совете, и общественное мнение, хотя умел заигрывать с ними. Этим он был схож с французскими банкирами: убежденных русофилов среди них не было, зато на выгодных условиях работать с Россией были готовы даже русофобы. Учитывая потенциал нашей страны, они понимали, что под гарантии государства давать ей деньги в долг безопасно. Главное, чтобы не было войны.

Денежная реформа, которой Витте гордился всю жизнь, дала мощный импульс развитию России и не поссорила ее ни с Францией, ни с Германией. Понимая важность не только финансовых, но и моральных факторов, Сергей Юльевич начал с девальвации, опустив золотой рубль до кредитного, что позволило избежать повышения цен в абсолютном выражении и тем самым предотвратило возможный всплеск недовольства и социальной напряженности. «Я совершил реформу так, — с гордостью вспоминал он на склоне лет, — что население России совсем и не заметило ее, как будто бы ничего, собственно, и не произошло». К моменту его ухода в отставку с поста министра финансов летом 1903 года иностранные инвестиции в России достигли огромной суммы — три млрд рублей, среди которых немалую часть составляли французские капиталы. За десять с половиной лет его пребывания в должности промышленный потенциал страны почти удвоился, а темпы роста в ведущих отраслях составляли 15–20 %. Конечно, это не только его личная заслуга, но без «руководящей и направляющей роли» министра финансов в таких делах не обойтись.

«Оборотная сторона» реформ дала знать о себе только в новом веке. Включенность России в мировую экономику и финансы позволяла ей быстрее и динамичнее развиваться, но и с неизбежностью вовлекала ее в мировые кризисы. Пришедший с Запада промышленный кризис 1900–1903 годов особенно больно ударил по нашей стране, сельское хозяйство которой, подорванное реформой Витте, не смогло создать достаточно емкий рынок для промышленных товаров, которых продавалось не так много, как требовалось для нормального развития экономики в целом. Многие индустриальные начинания закончились крахом, но виттевский рубль все-таки выдержал и русско-японскую войну, и годы революционной смуты, окончательно рухнув только в годы Первой мировой войны. Экономику России не спасли даже постоянные «инъекции» французских, а затем и английских займов, на «иглу» которых все прочнее садилась империя Романовых. Впрочем, это уже другое столетие и другая история.

^{Русский павильон на Всемирной выставке 1900 г. в Париже}

В 1900 году Париж принимал очередную Всемирную выставку. Для России она стала не просто триумфом, но триумфом, получившим всеобщее признание. К нашему павильону выстраивались огромные очереди, чтобы увидеть неподвижный вагон Сибирской железной дороги, за окнами которого двигались нарисованные панорамы бескрайних просторов Евразии. Приамурский генерал-губернатор Николай Гродеков сравнил Великий Сибирский путь с Суэцким каналом. Транссиб стал приобретать почти мифические очертания. Французы восторгались, японцы беспокоились, англичане задавались вопросом, не очередная ли это «потемкинская деревня». Но, несмотря на издержки «пиара», это было правдой. Россия уверенно вступала в новый век, не догадываясь — а кто тогда догадывался?! — о предстоящих ей потрясениях и катастрофах. У нее были все основания для оптимизма.