Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900

Глава пятая. ЭТЮДЫ ОПТИМИСТА: ИЛЬЯ МЕЧНИКОВ В ПАСТЕРОВСКОМ ИНСТИТУТЕ

К концу XIX века французская наука имела всемирную славу, особенно в таких областях, как математика и биология, успешно соперничая с не менее известной и уважаемой немецкой наукой. Признание ученого, в какой бы стране он ни жил и какой бы национальности ни был, начиналось с публикаций в профильных научных журналах этих стран и докладов на международных симпозиумах, рабочими языками которых были французский и немецкий. Люди, принесшие славу и почет русской науке, шли этим же путем.

Одним из немногих русских ученых, кого на рубеже XIX — ХХ веков знал весь мир, был великий физиолог, оригинальный философ и обаятельный человек Илья Ильич Мечников, сыгравший без преувеличения огромную роль в научном и культурном сотрудничестве России и Франции.

^{Илья Мечников в последние годы жизни}

Илья Ильич родился 15 (27) мая 1845 года в имении Ивановка неподалеку от Харькова в семье отставного офицера. Он рано выучился и полюбил читать, а с 12 лет его главной страстью стал… микроскоп. Еще учась в Харьковском лицее, Илья отправил первую научную статью с критикой учебника геологии в «Бюллетень Московского общества испытателей природы», где она и была опубликована. В 1862 году Мечников с золотой медалью окончил лицей и поступил в Харьковский университет, но уже через год подал прошение об отчислении. Не справился с нагрузками? Ничего подобного. Напротив, был недоволен… медленностью учебного процесса и решил готовиться самостоятельно. Четырехгодичный курс естественного отделения физико-математического факультета он прошел за два года и успешно сдал все экзамены. Сразу стало ясно, что это человек сугубо неординарный.

В 18 лет Илья Ильич опубликовал первую работу в Германии, а годом позже выступил с двумя докладами на общегерманском съезде биологов и врачей. Юность докладчика привлекла всеобщее внимание, но поблажек на возраст в профессиональной среде не делали — немцы оценили уровень работы. Слухи о харьковском вундеркинде дошли до столицы. Когда Мечников окончил университет, знаменитый физиолог и врач-хирург Николай Иванович Пирогов выхлопотал ему государственную стипендию для научной командировки в Германию.

В 22 года, когда его товарищи только заканчивали университетский курс, Мечников защитил магистерскую диссертацию и был избран доцентом Новороссийского университета в Одессе. Блестящее начало карьеры! Но годом позже он стал доктором зоологии, защитив диссертацию в Петербургском университете, а в 25 лет — профессором, работая в столице и в Одессе. Слава о молодом ученом стремительно распространялась в научных кругах Европы. Вместе со своим другом Александром Ковалевским Илья Ильич создал новую научную дисциплину — сравнительную эмбриологию, то есть сравнительную историю развития животных. В 1882 году он открыл явление фагоцитоза — процесса поглощения и переваривания клетками организма чужеродных для него частиц, на чем позднее были основаны методы профилактики инфекционных болезней. Не будучи исключительно кабинетным ученым, Мечников в 1886 году вместе с Николаем Гамалея создал в Одессе первую в России бактериологическую станцию. Еще будучи студентом Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге, Гамалея стал одним из его главных учеников и последователей, вдохновившись открытием фагоцитоза и перспективами, которые оно открывало перед медициной.

Примером для Мечникова и Гамалеи стали открытия и работы великого французского микробиолога, физиолога и врача Луи Пастера, для всей жизни которого была характерна теснейшая связь теории с практикой. Одним из его многочисленных достижений стало доказательство того, что брожение служит источником энергии для вызывающих его микроорганизмов. Это представляло не только отвлеченный, лабораторный интерес. Пастер предложил оригинальный и очень действенный способ предохранения вина — национальной гордости Франции — от порчи и прокисания, названный в его честь «пастеризацией». Вскоре он стал использоваться в производстве пива, молока, фруктово-ягодных соков, так что Пастер по праву считается одним из основоположников современной пищевой промышленности. Кстати, Мечникову принадлежит наиболее популярный способ приготовления йогурта, использующийся по сей день. Однако, вовремя не оформив необходимых заявок и свидетельств, ученый ничего не получил за свою «болгарскую простоквашу», как тогда назывался этот продукт. Кроме всемирной славы: в начале ХХ века в далекой Японии приготовленный по его способу йогурт называли просто… «Илья».

^{Луи Пастер. 1852}

Наибольшую славу и благодарность человечества Пастеру принесли работы по установлению причин и профилактике заразных болезней животных и человека, которые увенчались созданием действенной предохранительной прививки против сибирской язвы и бешенства. Шестого июля 1885 года пастеровская прививка впервые спасла жизнь — Жозефу Мейстеру, девятилетнему мальчику из Эльзаса, укушенному бешеной собакой. Внедрением этого открытия занялись в Одессе Мечников и Гамалея, которым Пастер прислал… зараженных бешенством животных. Подарок оказался как нельзя кстати — не пришлось тратить время на выращивание возбудителя.

«Всем памятен тот взрыв всеобщего восторга, — писал классик отечественной биологии Климент Аркадьевич Тимирязев, — который пронесся из края в край образованного мира при слухе, что самая страшная из болезней побеждена наукой. Это было высшей точкой научной деятельности Пастера и его славы. Имя его стало достоянием всех людей, как ценящих науку, так и равнодушных к ней. Выражением всеобщего увлечения его открытиями явилась международная подписка на постройку достойной его лаборатории — знаменитого Пастеровского института, которому суждено играть такую роль в будущих судьбах созданной Пастером новой науки».

Труды Пастера были хорошо известны в России: в 1884 году французский ученый был избран членом-корреспондентом, а в 1893 году — почетным членом Академии наук. Но самую громкую славу в нашей стране ему принесла история, начавшаяся ранним утром 17 февраля 1886 года в уездном городе Белый Смоленской губернии. Голодный бешеный волк, прежде чем его удалось убить, жестоко искусал около 20 человек. Пострадавших доставили в городскую больницу, но объяснили, что надеяться не на что, — медицинских средств против бешенства пока не существует. И тут случилось чудо! Член земской управы Грабленов вспомнил, что недавно читал в газетах о Пастере и его открытии, и рассказал об этом родственникам укушенного волком священника Василия Ершова, убедив их отправить телеграмму в Париж. Пастер немедленно согласился принять пострадавших, зная, что волчьи укусы намного опаснее собачьих. Незадолго до того посещая его лабораторию, великий князь Владимир Александрович, брат Александра III, обещал сообщать ученому о случаях нападения бешеных волков на людей в России. Владимир Александрович рассказал брату о трагедии в городе Белом, поэтому отправка 19 больных во Францию была экстренной и хорошо организованной. В Париже ими занимался сам Пастер, которому активно помогал стажировавшийся у него Гамалея. Но время было упущено, и троих спасти не удалось: за гробом одного из умерших, пожарного Кожеурова, шел сам российский посол барон Артур Моренгейм. Французская пресса широко освещала буквально каждый шаг смоленских мужиков в столице, как будто это были коронованные особы. Русские газеты охотно перепечатывали эти статьи, которые, таким образом, сыграли немалую роль в укреплении двусторонних отношений. Друзья, как известно, лучше всего познаются в беде.

Что еще сближало Мечникова с Пастером, помимо сугубо научных интересов? Материалисту по философским взглядам и демократу по общественно-политическим убеждениям, Илье Ильичу не мог не импонировать тот факт, что великий физиолог в молодости был участником французской революции 1848 года. Сам Мечников был близок к революционному движению, а его старший брат Лев Ильич, медик по образованию, стал не только одним из наиболее выдающихся историков и географов своего времени как автор теории «цивилизации великих исторических рек», но и участвовал в борьбе Джузеппе Гарибальди за объединение Италии, а затем сблизился с Михаилом Бакуниным и Карлом Марксом, вошел в анархистскую секцию Международного товарищества рабочих (Первый Интернационал) и в итоге стал политическим эмигрантом. Преследования оппозиционно настроенных людей, даже не принимавших участия в антиправительственной деятельности, которыми было отмечено царствование Александра III, повлияли и на судьбу Ильи Ильича.

Нет, он не стал эмигрантом, как брат, но после разгрома «Народной воли» в 1881 году ушел из Новороссийского университета и на время уехал в Италию, а в 1888 году принял приглашение Пастера переехать во Францию для работы в его только что созданном бактериологическом институте. Главной причиной было то, что в Одессе чиновники стали чинить препятствия работе бактериологической станции. Сыграла свою негативную роль и пресса: безответственные газетчики, объединившись с ретроградами от медицины, стали упрекать сменившего специальность Мечникова в шарлатанстве и корили его отсутствием базового врачебного образования. С той же самой травлей сталкивался и Пастер, поскольку не все прививки по его методу оказались удачными: многие были сделаны слишком поздно.

Впервые ученые лично встретились осенью 1887 года. Вот как описал этот исторический день Илья Ильич, обладавший незаурядным литературным талантом:

^{Луи Пастер. 1895}

«Придя в маленькую лабораторию барака, расположенного в Латинском квартале Парижа (на улице Воклена), наскоро устроенного для предохранительных прививок против бешенства, я увидел дряхлого старика (Пастеру было 65 лет. — В. М.) небольшого роста с полупарализованной левой половиной тела, с проницательными серыми глазами, с седыми усами и бородой, в черной ермолке, покрывавшей коротко остриженные волосы с проседью. Поверх пиджака на нем была надета широкая пелеринка. Болезненно бледный цвет лица и утомленный вид подсказали мне, что я имею дело с человеком, которому осталось жить недолгие годы, быть может, лишь несколько месяцев. Пастер принял меня очень радушно и тотчас заговорил об особенно интересовавшем меня вопросе — о борьбе организма против микробов. „В то время как мои молодые сотрудники очень скептически отнеслись к вашей теории, — сказал он мне, — я сразу стал на вашу сторону, так как я давно был поражен зрелищем борьбы между различными микроскопическими существами, которых мне случалось наблюдать. Я думаю, что вы попали на верную дорогу“. Поглощенный вопросом о предохранительных прививках против бешенства, которые тогда еще находились в первой стадии практического применения, Пастер вскоре заговорил о них и повел меня присутствовать при их выполнении. Он останавливался на малейших подробностях, отчаивался при малейшей неудаче, утешал детей, плакавших от боли, причиняемой впрыскиванием, совал им в руки медные деньги и конфеты. Легко было видеть, что Пастер всем существом своим предан делу и что страстность его натуры не уменьшилась с годами».

Тем не менее силы великого ученого были на исходе, и он решил посвятить остаток жизни тому, чтобы сделанное им не пропало. «Выработка способа предохранения от бешенства была последней законченной работой Пастера. Хотя он при исполнении ее и пользовался сотрудничеством такого мастера, как доктор (Эмиль. — В. М.) Ру, но не подлежит сомнению, что гениальность Пастера сказалась и в этой лебединой его песне. Ру уверял меня (Мечникова. — В. М.), что без постоянного участия Пастера, направлявшего и воодушевлявшего своих учеников, они никогда не дошли бы до тех результатов, которые были ими достигнуты».

Для закрепления сделанного ученый добился создания в Париже особого института, в котором под одной крышей должны были находиться научно-исследовательский центр, диспансер для проведения прививок против бешенства и учебное заведение. «Пастер не отличался большой практичностью, — вспоминал Мечников, — и потому неудивительно, что организация этого учреждения была далека от совершенства». Мешали староверы от науки, просто не понимавшие содержания его открытий. Мешали завистники и конкуренты, называвшие гениального новатора шарлатаном и распространявшие списки тех, кого не спасли его прививки. Мешали бюрократы, с требованиями которых независимый нрав ученого отказывался мириться. Мешали политические противники: к концу жизни бывший революционер стал чуть ли не монархистом, что в условиях Третьей республики было не лучшей рекомендацией.

«Все это в конце концов привело к тому, — продолжал Илья Ильич, сам знавший подобные гонения не понаслышке, — что город отказался уступить в дар участок земли, вследствие чего последний пришлось купить за наличные деньги, что значительно уменьшило средства зарождающегося учреждения. Постройка института была задумана в слишком больших размерах, вследствие чего, когда он был закончен в 1889 году, осталось лишь очень немного денег из подписной суммы на его содержание. Отсюда заботы Пастера о приискании новых источников доходов, заботы, которые немало отравляли последние годы его жизни. Хлопоты по делу предохранительных прививок и заботы о будущности института и особенно расстроенное здоровье привели к тому, что Пастер должен был навсегда отказаться от научной деятельности… и стал сильно грустить. Он чувствовал, что не выполнил всего того, что ему хотелось еще совершить, и эта неудовлетворенность мучила его. Напрасно мы убеждали его, что он сделал так много для науки и человечества, что со спокойной совестью может почить на лаврах. Все это нисколько не удовлетворяло его ненасытной потребности к делу, которое стало его второй натурой». Поэтому летом 1888 года он уговорил русского коллегу и единомышленника поступить на постоянную работу в институт в качестве руководителя исследовательского центра, или, как сейчас бы сказали, заместителя директора по науке.

Сорокадвухлетний Мечников без колебаний согласился. Примерно в то же время и примерно тем же его пытался соблазнить принц Александр Петрович Ольденбургский, член дома Романовых, но Илья Ильич не хотел зависеть от возможных капризов царственного спонсора и не поддался даже на уговоры Гамалеи. В конце концов он был первым, кого Пастер официально пригласил в только что созданный институт. Доктор Ру позже писал Мечникову: «Пастер встретил вас с распростертыми объятиями — ведь вы принесли ему не более и не менее, как доктрину иммунитета». Русский ученый получил возможность для длительной и спокойной работы, в которой не зависел ни от каких властей, рядом с коллегами-единомышленниками и если не под руководством, то вблизи человека, к которому относился с благоговением. Илья Ильич не закрывал глаза на несимпатичные ему черты пожилого мэтра — любовь к орденам, почестям и юбилеям, ненависть к немцам, распространявшуюся на немецких ученых (этого Мечников категорически не понимал и не принимал), монархические симпатии, правда, личного, а не общественного характера (Наполеон III благоволил Пастеру). Однако сделал в своих мемуарах категорический вывод: «У Пастера, разумеется, как и у всех на свете, были свои слабости, но не подлежит сомнению, что помимо огромного блага, принесенного им человечеству, это был во всех отношениях превосходный человек с необыкновенно отзывчивым и добрым сердцем».

Успех работы во многом определялся такой важной особенностью характера Пастера, как доброжелательное отношение к коллегам по работе: «Свое воодушевление и необыкновенную энергию он старался вложить в своих учеников и сотрудников. Он никогда не отравлял скептицизмом, столь свойственным достигшим апогея своей славы ученым, а, наоборот, всегда поддерживал дух и надежду на успех. Озабоченный успехом института, он очень поощрял работавших в нем, надеясь обеспечить этим будущность излюбленного им учреждения».

Как уже говорилось, Мечников одним из первых в России оценил важность и перспективность открытий Пастера и употребил свое немалое влияние на их изучение и внедрение в нашей стране. Еще в 1886 году он устроил командировку к нему своему ученику Гамалее. Пастер высоко оценил знания и способности молодого врача, предложив тому постоянную работу в Париже. Поблагодарив учителя, Николай Федорович отказался, хотя позже не раз приезжал во Францию, в том числе к Мечникову. В отличие от старшего друга, он был прежде всего практиком, заложив основы широкомасштабных санитарно-гигиенических мероприятий в России, включая обязательные прививки против оспы, тифа и туберкулеза, а также борьбу с вшами и крысами как разносчиками смертельно опасных бактерий. Неслучайно одна из первых улиц, названных именем Пастера, появилась в Одессе: именно там многие годы продуктивно работал Гамалея, всегда гордившийся тем, что успел поучиться у великого физиолога.

Складывавшийся союз двух держав отразился на работе Мечникова у Пастера: из России в Париж один за другим поехали стажеры, кто за государственный счет, кто за общественный, а кто и за свой собственный. Оба ученых отделяли науку от политики и старались служить не столько своим странам, сколько всему человечеству, но не все их коллеги думали таким образом. Вот еще один занятный эпизод из воспоминаний Ильи Ильича о своей работе в институте, связанный с политическими сюжетами нашего исследования:

«В то время, когда я попал в Пастеровский институт, уже ходили толки о франко-русском союзе, к которому он относился с необыкновенным увлечением. По этому поводу припомню следующий случай. В числе моих учеников находился в те годы один русский доктор, отличавшийся крайней неаккуратностью. Уехав на несколько месяцев из Парижа, он оставил свое место в моей лаборатории заполненным массой старых препаратов и никому не нужным хламом. Когда по возобновлении занятий после каникул потребовались места для новых учеников, я велел очистить стол и шкап неисправного доктора и перенести его вещи в другую комнату. По истечении некоторого времени этот доктор, однако же, вернулся и, узнав происшедшее, напал на меня самым грубым образом. Я, разумеется, не остался у него в долгу и выпроводил его из института. На другой день приходит ко мне Пастер, ужасно взволнованный, с двумя большими исписанными листами в руке. „Что вы наделали, — обратился он ко мне, — вы выгнали князя, доктора А., отсюда, между тем как он командирован русским правительством. Прочитайте-ка его письмо ко мне, а вот и мой ответ, который, я уверен, вы вполне одобрите“. В письме к Пастеру князь горько жаловался на меня и грозил, что русское правительство не оставит так этого дела, намекая, что последнее может даже повлиять на франко-русскую дружбу. В своем проектированном ответе Пастер стал усиленно извиняться перед грозным князем и уверять его в самых лучших чувствах к нему. Я, разумеется, не согласился на отправку такого письма, написанного почти в унизительном тоне, и убедил Пастера в том, что мой противник вполне заслужил наложенную кару, что командированный за границу доктор — кавказский князь, человек крайне невоздержанный и несерьезный работник — не должен быть терпим в нашем институте. Мне стоило немало труда, чтобы успокоить Пастера и уговорить его изменить редакцию своего ответа. Вскоре Пастер убедился, что уход раздраженного князя от нас ничуть не помешал франко-русскому союзу».

Смерть Пастера 28 сентября 1895 года положила конец дружбе двух великих ученых. О «встрече на небесах» они не думали, потому что оба не верили в бессмертие души. По воспоминаниям Мечникова, его французский учитель «избегал разговоров на религиозные темы и всегда обнаруживал чрезвычайную терпимость. Когда при мне ему случалось заговорить о религии, то он всегда отделывался самыми общими фразами на тему о бесконечности и о том, что наука еще не в состоянии решить множества самых важных вопросов». Сам Илья Ильич был атеистом, что, в дополнение ко всему прочему, осложняло его жизнь и карьеру в России. Он был не столько богоборцем, сколько гуманистом, делавшим акцент на земной жизни человека. «Подобно тому, как человек изменил природу животных и растений, — писал Мечников, — человек должен будет изменить свою собственную природу для того, чтобы сделать ее гармоничной». Для этого у него были и личные мотивы: он пережил смерть первой жены, опасную болезнь второй и сам несколько раз болел настолько тяжело, что пытался покончить с собой (один раз принял большую дозу морфия, в другой раз привил себе возвратный тиф), но жизненные силы организма — моральные и физические — восторжествовали. Около 1881 года ученый расстался с пессимистическими настроениями и объявил себя философом оптимизма. Одна из его главных книг так и называется «Этюды оптимизма».

^{Мечников в парижской лаборатории}

Философские взгляды Ильи Ильича, разработанные и изложенные им как раз в парижский период, нашли заинтересованный отклик не только в России, но и во Франции. Конец XIX и начало ХХ веков были временем «торжества наук», особенно естественных, которые брались не только «все объяснить», но и многое исправить. Философия позитивизма, господствовавшая в то время во Франции, если не «отменяла» Бога полностью, то знаменовала собой решительный разрыв и с клерикализмом, и с традиционным религиозным мировоззрением в целом. Мечников хорошо вписался в господствующие идейные тенденции времени, но не следуя моде, а исходя из собственных, глубоко выстраданных воззрений. Как чистый позитивист он заявлял: «Мы не можем постичь неведомого, его планов и намерений. Оставим же в стороне Природу и будем заниматься тем, что доступно нашему уму».

Уверенный, что только научные методы могут приблизить нас к познанию бытия, Илья Ильич дал центральному понятию своего мировоззрения название «ортобиоз», т. е. научная регуляция жизни. Однако, по мнению известного мыслителя-идеалиста и историка русской философии В. В. Зеньковского, в признании, что «человек есть существо ненормальное, больное, подлежащее ведению медицины», Мечников в программной книге «Этюды о природе человека» в некоторой степени приблизился к христианскому учению о «поврежденности природы», но как человек, преисполненный веры в мощь науки, был убежден в том, что «человек при помощи науки в состоянии исправить несовершенства своей природы». «У русских ученых, — заметил Зеньковский, — мы вообще часто находим попытки философски выразить то, что дали им специальные научные изыскания. Но почти все эти построения ограничены общими тенденциями эпохи, нашедшими свое выражение в позитивизме».

Придя к убеждению, что смерть становится желанной в итоге длительной жизни, Мечников считал, что идеал для человека заключается в том, чтобы «достичь долгой, деятельной и бодрой старости, приводящей, в конечном периоде, к развитию чувства насыщения жизнью и к желанию смерти». «Величайшее счастье, — писал он, — заключается в нормальной эволюции чувства жизни, приводящего к спокойной старости и, наконец, к чувству насыщения жизнью». Для этого надо было переделать и физическую, и нравственную природу человека. Очевидно, что помимо личного опыта на него повлияла своеобразная культура умудренной опытом, но светлой «красивой старости», присущая французам — писателям и ученым, политикам и философам. Примеры Виктора Гюго, который на девятом десятке не только продуктивно работал, но и интересовался молодыми женщинами, и химика Мишеля-Эжена Шевреля, танцевавшего на банкете по случаю своего столетия в 1886 году, не могли пройти мимо Ильи Ильича, жившего в одно время и в одном городе с ними. А ведь Шеврель застал и Великую французскую революцию, и строительство Эйфелевой башни.

От философского осмысления старости Мечников пришел к ее научному исследованию, став одним из создателей, наряду с Шеврелем, новой научной дисциплины — геронтологии. Это наука о старении организмов и «правильном» долголетии, ориентированном на продление полноценной жизни, а не на тоскливое ожидание смерти, как это случилось с главным героем повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича», прототипом которого, как известно, послужил самый старший из братьев Мечниковых Иван (автор даже не изменил его имя).

В январе 1900 года русские газеты взахлеб писали: «Из Парижа только что пришли вести о новом удивительном открытии нашего соотечественника профессора Мечникова. Это открытие если не сулит нам вечную молодость, то, во всяком случае, отсрочивает на много лет гибель человека — его смерть. Победить анемию можно увеличением в организме красных кровяных телец. Насколько именно может быть продлена человеческая жизнь, сказать нельзя, но, во всяком случае, в Англии в начале нынешнего столетия один старик дожил до 260 лет. Вот какая долгая жизнь предстоит людям, если профессору Мечникову удадутся его дальнейшие опыты, так блестяще начавшиеся. Очевидно, теперь взоры всего человечества будут направлены на институт Пастера в Париже — направлены со страхом и надеждой».

Газетчики, как водится, переборщили — победить смерть никому так и не удалось. Однако работы Ильи Ильича в области геронтологии упрочили его всемирную славу, хотя далеко не все физиологи сразу признали их в должной степени научными. Зато его труды по проблемам иммунитета были в 1908 году отмечены Нобелевской премией в области медицины, которую он разделил с выдающимся немецким биохимиком Паулем Эрлихом. После Ивана Петровича Павлова, получившего эту премию в 1904 году, Мечников стал вторым нобелевским лауреатом среди русских ученых. Замечательный физиолог Иван Михайлович Сеченов с полным правом назвал его «гордостью русской науки». Добавлю, что уже в 1891 году Мечников получил степень почетного доктора Кембриджского университета, которая — особенно в случае присвоения ее иностранцу — высоко ценилась во всем мире. До Ильи Ильича из наших соотечественников ее получили Тургенев и Чайковский, а после него — такие выдающиеся люди, как Павлов, историк Павел Милюков, композитор Александр Глазунов, экономист Петр Струве, философ Николай Бердяев и другие.

^{Лев Толстой и Илья Мечников в Ясной Поляне. 1909}

Илья Ильич прекрасно влился в академическую и интеллектуальную среду Франции, но не порывал отношений с родиной, куда ездил почти каждый год. В конце мая 1909 года он приехал к Толстому в Ясную Поляну, попросив о встрече. «Приезжает интересный для меня Мечников, — писал Толстой своему помощнику В. Г. Черткову, — к посещению которого готовлюсь, чтобы не оскорбить его неуважением к его деятельности, которой он посвятил свою жизнь и которую считает очень важной». Разговор получился интересный, но напряженный. «Когда мы со Львом Николаевичем поднялись в его рабочий кабинет, — вспоминал ученый, — он, пристально посмотрев на меня, спросил: „Скажите мне, а зачем вы, в сущности, приехали сюда?“». Не привыкший терять времени даром, Илья Ильич хотел и поделиться мыслями с великим писателем и мыслителем, и посмотреть на активную жизнь «яснополянского старца», разменявшего девятый десяток и не утратившего интереса к жизни. Моралист Толстой пенял гостю, что тот в своей философии забывает о нравственности и о необходимости смягчения страданий человека, сводя все к физиологии. Хотя и признал, что Илья Ильич произвел на него «самое благоприятное впечатление своей простотой и глубоким интересом ко всему».

В 1913 году Мечникову предложили вернуться в Россию, чтобы возглавить Институт экспериментальной медицины. Он отказался, сославшись на возраст (68 лет) и болезни, а также на неспособность к административной работе. Начавшаяся годом позже Первая мировая война фактически отрезала пожилого ученого от родины, хотя в союзной Франции он был окружен всяческим почетом и уважением. Затяжная и кровавая бойня, о которой он ежедневно узнавал из газет, тяжело повлияла на душевное состояние Ильи Ильича — он не понимал, зачем люди это делают, как бы опровергая своим безумием его оптимизм и теории «научной организации жизни». Последние два года он почти не занимался практической работой, сосредоточившись на написании книги «Основатели современной медицины», где рядом с французом Пастером стоял немец Кох. «Следует надеяться, — оптимистически и, возможно, наивно писал он в предисловии, — что эта беспримерная бойня надолго отобьет охоту воевать и драться и вызовет в непродолжительном времени потребность более разумной работы».

Илья Ильич умер в Париже 15 июля 1916 года в возрасте 71 года после нескольких инфарктов миокарда. По завещанию урна с его прахом была установлена в библиотеке Пастеровского института, которому он отдал лучшие годы своей жизни и работы. Еще при жизни Мечников стал символом русско-французского сотрудничества и, шире, «всемирной отзывчивости» русского гения, о которой так проникновенно и точно сказал Достоевский в знаменитой речи о Пушкине.