Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900

Глава седьмая. «ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА В ТУМАНЕ»: ФРАНЦУЗСКИЕ УЧИТЕЛЯ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА

О русско-французских литературных связях написано множество книг — и в России, и во Франции. Целую книгу о них можно написать даже на материале рассматриваемого нами периода — немногим более десяти лет — причем имена в ней будут самые что ни на есть знаменитые. Но я выбрал только один сюжет и одно имя. Имя — общеизвестное. Сюжет — менее известный, но исключительно важный и для истории русской литературы в целом, и для нашей темы в частности.

^{Валерий Брюсов. 1893. Фото, приложенное к прошению о приеме в Московский университет}

Четвертого (16) марта 1893 года девятнадцатилетний Валерий Яковлевич Брюсов, ученик выпускного класса частной гимназии Льва Поливанова в Москве, занес в свой дневник следующие строки:

«Талант, даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Это мало! Мне мало! Надо выбрать иное. Без догматов можно плыть всюду. Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу их: это декадентство и спиритизм. Да! Что ни говорить, ложны ли они, смешны ли, но они идут вперед, развиваются, и будущее будет принадлежать им, особенно когда они найдут достойного вождя. А этим вождем буду я! Да, я!»

Эти слова впервые появились в печати в 1927 году, через три года после смерти их автора (правда, без упоминания о спиритизме, поклонником которого в то время был Брюсов), и с тех пор цитировались бесчисленное количество раз. Что стояло за ними — юношеский задор или мания величия, откровение или строгий расчет? Вероятно, все это вместе. Но предсказанное сбылось, причем полностью. Валерий Брюсов действительно стал основателем и вождем русского символизма как литературного направления, «последнего великого течения русской литературы», как через много лет назвала его Анна Ахматова.

Но какое отношение это имеет к нашей теме, кроме хронологического? Самое прямое. Месяцем раньше Брюсов прочитал в гимназии свое стихотворение:

Каким-то образом оно дошло до директора Льва Ивановича Поливанова, бывшего не только известным педагогом-словесником, но знатоком и исследователем литературы. Атмосфера в гимназии царила творческая: через несколько дней, после занятий Поливанов вручил Брюсову записку со своей пародией на его стихотворение. Пародия — длинная (36 строк против 16 в оригинале) и, по совести говоря, не смешная:

Интересна она лишь двумя вещами: самим фактом того, что директор гимназии пародирует стихотворение своего ученика, причем не во всеуслышание, а приватно, как литератор литератору, — и своим заголовком «Покаянье лжепоэта француза». Лев Иванович «новым веяниям» в поэзии не сочувствовал, но был человеком начитанным, а потому безошибочно определил, откуда дует ветер.

^{Шарль Бодлер}

Поэтический ветер дул из Франции и имел расхожее название «декадентство», от французских слов decadent, что значит «упадочный, разлагающийся», и decadence — «упадок». Этим собирательным термином недоброжелательные критики называли те явления литературы, которые считали «больными», «изломанными», «надуманными», «вычурными» и которым противопоставляли «здоровые», а главное, понятные произведения эпигонов реализма или романтизма[14]. В «декаденты» записывали умерших и здравствующих: Шарля Бодлера (1821–1867) и Поля Верлена (1844–1896), Артюра Рембо (1854–1891) и Стефана Малларме (1842–1898), чьи произведения давно составляют гордость французской и мировой поэзии, а тогда считались почти что неприличными. Представители более младшего поколения, почитавшие Бодлера, Верлена и Малларме как своих учителей (у Рембо литературные наследники появились позже), предпочитали называться «прóклятыми поэтами», как Тристан Корбьер (1845–1875) и Морис Роллина (1846–1903), «символистами», как Жан Мореас (1856–1910), автор самого термина «символизм», Жюль Лафорг (1860–1887) или Лоран Тальяд (1854–1919), или вовсе обходились без обозначения школ и направлений, как бельгийцы Эмиль Верхарн (1855–1916) и Морис Метерлинк (1862–1949), оказавшие огромное влияние на французскую поэзию.

В ту пору в России их знали мало — главным образом потому, что мало знали и во Франции. Исключением был Бодлер, которого начали переводить еще в 1860-е годы, но на него обратили внимание не эстеты, а поэты-демократы, критики царского режима и непримиримые противники всяких «красивостей». Судьба «русского Бодлера» оказалась парадоксальной: первое отдельное издание переводов его стихотворений увидело свет в Москве в 1895 году без обозначения имени переводчика, но с предисловием Константина Бальмонта — звезды только что народившегося русского символизма и многолетнего «друга-врага» Брюсова, с которым он познакомился годом раньше. Назвав Бодлера «певцом тоски, порочности и смерти», Бальмонт завершил предисловие собственными стихами о французском поэте:

Брюсову такая трактовка была близка, хоть и с оговорками, — именно так он многие десятилетия принимал почти все сказанное или написанное Бальмонтом. Зато анонимного переводчика сказанное в предисловии возмутило. Потому что переводчиком, скрывшим свое имя от читателя, был революционер-народоволец Петр Якубович, с 1885 года находившийся на каторге. Только в ноябре 1893 года его перевели в Кадаинский рудник и сняли с него кандалы; там же он находился и к моменту выхода книги, но вскоре был переведен на поселение в город Курган.

^{Первое русское издание стихотворений Бодлера. 1895. Собрание В. Э. Молодякова}

Полтора десятилетия спустя, подводя итоги своей работы и раздумывая о русской судьбе Бодлера, Якубович с горечью писал: «В России в то время (1879 год, когда он начал работать над переводами. — В. М.) неизвестно было даже само слово „декадент“, и естественно, что в поэзии Бодлера я обратил внимание главным образом на то, что в ней было истинно поэтического, а к тем ее сторонам и чертам, которые впоследствии так незаслуженно прошумели и создали целую школу кривляющихся поэтов, отнесся с равнодушной снисходительностью, как к больным причудам и капризам великого поэта». Можно сказать, что Якубович махал кулаками после драки, поскольку «кривляющиеся поэты», как он назвал символистов, к тому времени не только создали мощную литературную школу и вернули русской поэзии ее былую славу, но и на много десятилетий определили облик «русского Бодлера». Не отрицая достоинств переводов Якубовича, необходимо признать, что опыты «декадентов» в этом отношении оказались гораздо удачнее.

Но молодого Брюсова больше пленил не Бодлер, мрачный и инфернальный певец «цветов зла», как называлась его самая знаменитая книга, а нежный и меланхоличный Поль Верлен. Его стихи Валерий Яковлевич открыл для себя осенью 1892 года, после того как прочитал в известном и респектабельном журнале «Вестник Европы» статью критика Зинаиды Венгеровой «Поэты-символисты во Франции». Будущий отец русского символизма, как примерный ученик, тщательно законспектировал ее в рабочей тетради, со множеством сокращений и пометок для себя:

«Поэты-символисты. Основатели школы (во Франции) — Поль Верлен (1 сбор<ник> вышел <в 18>65 г. — реформировал и размер. Перелом в деят<ельности> — по напр<авлению> к символизму в <18>71 г. С <18>81 года увлекся католичеством) и Маллармэ — (пишет непонятно, понимают лишь посвященные).

Артур Римбо (наименее понятный)*

Жюль Лафорг (музыкальность).

Роденбах, Тальяд, Г. Кан, Маргерит, Ренье, Мерсо.

Жан Мореас (стоит несколько особо).

Из статьи Зин. Венгеровой „В<естник> Е<вропы>“, <18>92, № 9.

*Пис<ал> <18>69-<18>71 (лет 18), а в нач<але> 80<-х> год<ов> исчез, не напечатав ни одного стих<отворения>. Верл<ен> тщат<ельно> сохра<нил> уцелевшие и превозн<осил> его гениальн<ость>».

Издания французских поэтов, сборники и антологии с их стихами свободно продавались в Москве, но почти не находили покупателей. Брюсов пополнял ими свою библиотеку в магазине Александра Ланга на Кузнецком мосту. Сын книгопродавца, тоже Александр — по воспоминаниям современников, «странный долговязый юноша с темными безумными глазами» — был одним из ближайших гимназических друзей Валерия Яковлевича и стал первым участником его литературных проектов.

Брюсов принялся переводить Верлена в конце 1892 года. Именно им было навеяно то стихотворение, над которым ехидно, но не зло посмеялся Поливанов. «Мой томик Верлена брал у меня учитель французского языка, — вспоминал позже Валерий Яковлевич, — читал и, кажется, кое-чем остался доволен». Весной 1893 года он принялся за перевод стихов и прозы Стефана Малларме, произведения которого казались большинству современников образцом бессмыслицы: гимназического учителя французского языка «Малларме привел в отчаяние».

Честолюбивый юноша сразу же задумался о публикации своих опытов и обратился в несколько редакций, где у него имелись кое-какие знакомства. Однако, даже несмотря на знакомства, переводы энтузиазма не вызвали. Дело было не столько в юном возрасте или качестве работы начинающего переводчика, сколько в незавидном положении стихов в тогдашнем журнальном мире, где они, за исключением произведений немногочисленных признанных мэтров, воспринимались как «второй», а то и «третий сорт» литературы. Чтобы облегчить «проталкивание» своих переводов, Брюсов написал статью о Верлене — первую в России! — и работал над статьей о Малларме, чтобы представить этих авторов русскому читателю.

Чем же именно Брюсов пытался заинтересовать русского читателя, незнакомого с новинками французской поэзии? «На Поля Верлена как на поэта-декадента у нас смотрят с пренебрежением, — начал он литературный портрет своего кумира, — между тем знакомство с его поэзией представляет глубокий интерес. Прежде всего надо указать на то, что Верлен обладает действительно значительным дарованием… Истинный талант всегда достоин внимания, даже когда стоит на ложном пути». Последняя осторожная оговорка предназначалась не столько для читателей, сколько для строгих и придирчивых критиков, равно как и такие слова: «Известность всех этих Малларме, Гилей, Пеладанов основана на простом любопытстве, которое возбуждают их странные творения».

^{Поль Верлен. Рисунок Л. Анкетена. 1895. Из книги В. Брюсова «Французские лирики XIX века» (1909). Собрание В. Э. Молодякова}

Здесь Валерий Яковлевич покривил душой, потому что уже не только переводил Малларме, но и намеревался опубликовать эти переводы. Объявивший себя Великим Мастером ордена Розенкрейцеров и носителем древнего титула «Сар», который его предки якобы получили от… королей Вавилона, Жозефин Пеладан сегодня больше памятен как оккультист, нежели писатель. Другое дело поэт и теоретик Рене Гильбер, выступавший под именем Рене Гиль. Через десять лет этот не слишком талантливый, но трудолюбивый и амбициозный литератор, создавший теорию «научной поэзии», познакомится с Брюсовым и станет писать статьи о французской поэзии для журналов «Весы» и «Русская мысль», в редактировании которых Валерий Яковлевич принимал ближайшее участие. Не особо читаемый и почитаемый у себя на родине, Рене Гиль в России выступал как посол всей французской словесности. Но это уже совсем другая эпоха.

Статья о Верлене имела компилятивный характер и была составлена по доступным в Москве французским источникам. Однако Брюсов попытался — и не без успеха — нарисовать портрет любимого поэта, которого в России знали только понаслышке. «Верлен принадлежит к тому типу людей, который создала разлагающаяся цивилизация Запада, — писал он, приноравливаясь к тону и стилю тогдашней литературной критики. — Передавая, как поэт очень субъективный, почти исключительно чувства и настроения, Верлен передает этим чувства и настроения всех людей того же типа. Поэзия Верлена — это памятник души современного западного человека, одаренной утонченной организацией, измученной постоянным мелким самоанализом и утомленной пустым эгоизмом… Лучшим материалом для биографии Верлена служат его произведения. Он не только рассказывает в стихотворениях важнейшие моменты своей жизни, но и вообще постоянно выставляет напоказ свою частную жизнь… Таким образом, кроме литературного значения, произведения Верлена имеют еще интерес исторический. Они — важный документ для изучения своего времени и нравов». Далее следовало изложение основных этапов биографии поэта, иллюстрированное переводами его стихов.

«Длинный и неровный путь прошел Верлен в жизни, — заключил юный Брюсов изложение биографии поэта, который был на тридцать лет старше его. — Вот светлые надежды юности; вот первая чистая любовь и буря следующих лет; вот покаяние у подножия креста, слава, пришедшая немного поздно, новые сомнения и новая любовь. Все это перечувствовано, мало того, все это воплощено в ряде созданий. Неудивительно, что на склоне жизни поэт все чаще и чаще начинает задумываться над своей жизнью, своей деятельностью. Ему хочется подвести итоги своим трудам. Поэт чувствует за собой заслуги, но его тревожит вопрос, не были ли ошибками его стихи греха и наслаждений (т. е. декадентство. — В. М.). Впрочем, даже осуждая их, Верлен не хочет отвергнуть их: слишком дороги они ему, так как все, выраженное в них, было когда-то пережито».

И вот окончательный вывод, обращенный к читателю, который, возможно, еще не готов принимать всерьез «декадентские штучки»: «Непонятность Верлена зависит не от того, чтобы он преднамеренно набирал темные образы, а от непонятности, исключительности тех настроений, которые изображает поэт. Таким образом, произведения Верлена смело может взять каждый истинный ценитель поэзии, который ищет эстетического наслаждения, впечатлений и образов… Конечно, кое-что покажется ему странным, слишком смелым, но талант автора не даст задуматься над этим и, во всяком случае, искупит маленькие недостатки. Что касается до своих лучших творений, как „Романсы без слов“, то ими Верлен-поэт создал себе вечный памятник в литературе. Имя его не будет забыто как имя одного из лучших лириков и как поэта, твердо державшего знамя чистой поэзии в тяжелые годы гонения на нее». Сказано, может быть, немного пафосно, но верно, хотя подлинное признание Верлена было еще впереди.

Не рассчитывая на восторженный прием своих опытов, Брюсов все же надеялся, что произведения признанного — пусть только в литературных кругах — французского поэта заинтересуют редакторов и читателей, испытывавших немалый пиетет перед европейской литературной модой. Однако из этого ничего не вышло: статья осталась в бумагах поэта и пролежала ненапечатанной почти сто лет. Тогда Валерий Яковлевич решил предстать перед публикой как автор отдельной книги, выпустив ее за свой счет. Первоначально она называлась «Символизм. (Подражания и переводы)», но по ряду причин этот замысел не осуществился.

Зато осуществился другой. Тридцатого декабря 1893 года (11 января 1894 года) цензура разрешила выпуск тоненькой тетрадки с громким названием «Русские символисты» и двумя фамилиями на обложке: Валерий Брюсов и А. Л. Миропольский. Миропольским назвал себя Ланг, которому отец не разрешил выступать в печати под собственной, известной в Москве фамилией, не веря в литературные достоинства его первых опытов. Издателем книжечки, увидевшей свет в конце февраля 1894 года, числился Владимир Александрович Маслов, просивший присылать ему рукописи на московский почтамт до востребования. Под этим именем тоже скрывался Брюсов, открывший сборник таким «прологом»:

Книжка произвела фурор в прессе, несоизмеримый ни с объемом (44 страницы), ни с тиражом (200 экземпляров). На нее откликнулись известные в то время люди — поэт Аполлон Коринфский, критик Платон Краснов и даже замечательный философ и поэт Владимир Соловьев. Все было бы хорошо, если бы не одно обстоятельство — отзывы как один были резко отрицательными, переходящими в издевательские. «И по форме, и по содержанию это не то подражание, не то пародии на наделавшие в последнее время шума стихи Метерлинка и Малларме, — отчитывал Брюсова Краснов (кстати, первый русский переводчик Малларме!). — Но за французскими декадентами была новизна и дерзость идеи писать чепуху, вроде белых павлинов и теплиц среди леса (намек на стихи Метерлинка, уже публиковавшиеся в русских переводах. — В. М.), и хохотать над читателями, думавшими найти здесь какое-то особенное, недоступное профану настроение. Когда же Брюсов пишет, то это уже не ново, а только не остроумно и скучно».

^{Русские символисты. Выпуск первый. 1894. Собрание В. Э. Молодякова}

«Эта тетрадка имеет несомненные достоинства, — писал Соловьев в том самом „Вестнике Европы“, из которого Брюсов впервые узнал о существовании символизма. — Она не отягощает читателя своими размерами и отчасти увеселяет своим содержанием. Удовольствие начинается с эпиграфа, взятого г. Валерием Брюсовым у французского декадента Стефана Малларме… Общего суждения о г. Валерии Брюсове, — заключал строгий критик, — нельзя произнести, не зная его возраста. Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же это человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды неуместны». Брюсову только что исполнилось 20 лет, и он уже в полной мере осознал, что «рожден поэтом». Соловьев ошибся, хотя сам как поэт был вовсе не чужд «новых веяний».

^{Владимир Соловьев}

Так что же, первый опыт пересадки цветов французского декадентства на русскую почву окончился провалом? Ничуть не бывало. Скандал вокруг первого сборника привлек к нему внимание и побудил Брюсова работать дальше. Двадцать третьего августа (4 сентября) 1894 года цензура разрешила второй выпуск «Русских символистов», который был напечатан в начале октября того же года. На сей раз число авторов дошло до восьми, а переводчиков — до четырех. Правда, под большей частью этих имен — Валерий Брюсов, В. Даров, Ф. К., К. Созонтов, З. Фукс, А. Бронин и *** — скрывался сам Валерий Яковлевич, продолжавший выступать и под маской издателя В. А. Маслова. Однако рукописи теперь просили присылать на Цветной бульвар, в собственный дом Брюсова. Склад издания был в магазине Ланга-старшего: против того, чтобы продавать эти книжки, он не возражал…

Предисловие Брюсова в форме письма к «очаровательной незнакомке» стало одним из первых манифестов именно русского символизма, не скрывавшего свою связь с французской поэзией, причем не только символистской, но и обозначившего имевшиеся между ними расхождения и различия. «От символизма, — заявлял Валерий Яковлевич, — необходимо отделять некоторые, несомненно чуждые ему элементы, присоединившиеся к нему во Франции. Таков мистицизм, таково стремление реформировать стихосложение и связанное с ним введение старинных стихов и размеров, таковы полуспиритические теории. Все это в символизме случайные примеси». Может быть, поэтому в сборнике всего четыре перевода с французского, причем из относительно респектабельных авторов: два из Верлена, один из Малларме, один из забытой поэтессы первой половины XIX века Марселины Дебор-Вальмор. Вот как зазвучал по-русски Верлен в переводе Брюсова:

Оригинальные стихи во втором выпуске оказались гораздо смелее и «упадочнее», чем в первом, поэтому критика стала злее. Снова откликнулись Краснов и Соловьев. Появление «Русских символистов» уже нельзя было объяснить мистификацией или забавой. В дом на Цветном бульваре начали приходить репортеры, одному из которых Брюсов сказал: «О символизме нельзя говорить как о литературном течении с ясно обозначившимися стремлениями. Пока еще не только мы, русские символисты, идем ощупью, наугад, но и наши старшие братья французы. Да иначе и быть не может, потому что теория основывается на образцах, и к поэтам применяется теория, а не поэты к теории. Как французский символизм делится на отдельные школы и группы, так и среди нас происходит, конечно, нежелательное дробление».

С первых шагов Валерий Яковлевич творил — буквально почти из ничего — новое литературное направление, используя опыт французов, мастеров теории, любителей групп и манифестов, и открыто на него ссылаясь. Бодлер, Верлен и Рембо символистами не были, хотя и породили его. Малларме меньше всего тяготел к лидерству, хотя готов был учить тех, кто хотел учиться. Слова о «школах и группах» французского символизма имели в виду поэтов «второго ряда» вроде Гюстава Кана, Альбера Самэна или Стюарта Мерриля, одаренных, но не ставших вровень с великими предшественниками. Это они писали громкие манифесты, которые печатали в маленьких журнальчиках, и основывали недолговечные группы под разными названиями, зачастую состоявшие из одних и тех же людей. Но они действительно существовали.

«Русские символисты» пока были театром теней. О многочисленных псевдонимах Брюсова я уже говорил, хотя в то время он держал это в строжайшей тайне, чтобы не выдать «врагу» истинного числа своих сторонников. Однако незнакомые люди стали присылать стихи «издателю В. А. Маслову», то откровенно-пародийные, то старательно-декадентские, то просто бездарные. Редактор смотрел на них как на сырой материал и перекраивал по собственному вкусу. Как минимум один из этих авторов — Виктор Хрисонопуло — потом прислал Брюсову резкое письмо. Он рано умер и не успел узнать, что остался в истории литературы только благодаря одному-единственному стихотворению, попавшему во вторую тетрадку «Русских символистов».

В редакции Брюсов больше не ходил — путь ему был закрыт повсеместно. «В начале этой тетради (дневника. — В. М.) обо мне не знал никто, а теперь все журналы ругаются. Сегодня „Новости дня“ (популярная московская газета. — В. М.) спокойно называют Брюсов, зная, что читателям имя известно». Он задумался об издании авторского сборника стихов, а пока решил завершить новый литературный проект. «Нечто свершено, — записал он 16 (28) августа 1894 года. — Заточенный дома и как-то успокоившись, я отдался одному делу. Вчера оно окончено. Оно не прославит моего имени, но представляет ценный вклад в русскую литературу — это перевод „Романсов без слов“ Верлена». Одиннадцатого (23) ноября книга была дозволена цензурой и вышла во второй половине декабря того же года. Автор надеялся, что эта небольшая книжка (48 страниц) в скромной серой обложке будет иметь хоть какой-то коммерческий успех, и напечатал — опять за свои деньги — тысячу экземпляров. Как и выпуски «Русских символистов», она расходилась не один год. Как и они, была изругана критикой. Как и они, ценится теперь у коллекционеров на вес золота. Это была первая авторская книга Брюсова и первое отдельное издание Верлена в России, более того — за пределами Франции (английское появилось годом позже).

^{«Романсы без слов» в переводе Брюсова. 1894. Собрание В. Э. Молодякова}

Краткое предисловие переводчика открывалось декларацией: «Верлен один из самых субъективных поэтов». Не давая очерк его жизни и творчества (этот текст, как мы помним, остался в рукописи), Брюсов ограничился указанием на то, какое место в наследии поэта занимают «Романсы без слов» и почему русскому читателю для первого полноценного знакомства с Верленом предлагается именно этот сборник: «Хотя „Романсы без слов“ и прошли в свое время незамеченными, они были откровением для поэзии, первой книгой вполне выраженного, но еще не искаженного символизма». Коротко указав на трудность переложения стихов Верлена — немногословных, но насыщенных образами и богатых смыслом — на чужом языке, Брюсов завершил предисловие необходимой оговоркой: «Недостатки этой книги надо приписывать переводу, а не шедеврам Верлена».

От газетной и журнальной брани это не спасло. Критики дружно нападали на качество перевода, но делали это в грубой форме и без каких-либо конкретных замечаний. «Брюсовский Верлен настолько далек от оригинала, — уверенно писал Коринфский, — что вызывает только усмешку, нелестную для переводчика». «Брюсов совершенно не понял Верлена, — вторил ему анонимный рецензент „Недели“, — все тонкие, неуловимые оттенки мысли он принял за бессмысленный набор слов, вставленный только для рифмы, и вообразил, будто заменить его аналогичным набором бессмысленных слов будет значить „перевести Верлена“».

Конечно, переводы молодого Брюсова не были свободны от недостатков, поэтому в 1900-е годы он начал переводить Верлена заново, а в 1911 году, выпуская итоговое собрание переводов из него, критически оценил свою первую книгу: «В этих опытах было гораздо больше усердия и восторга перед поэзией Верлена, чем действительно воссоздания его стихов на русском языке». Но и у его обличителей — отнюдь не знатоков французской поэзии, за исключением Краснова, — не было оснований для подобной резкости, кроме неприязни к «московскому декаденту». Традиции русских переводов Верлена в то время еще не существовало, а имевшиеся образцы были малочисленны и в основном неудачны. Наиболее консервативные в политическом и литературном отношении критики не скрывали, что выступают не только против Брюсова, но и против Верлена, считая его влияние вредным для русской поэзии.

Перевод «Романсов без слов» был послан Брюсовым автору в сопровождении почтительного письма, но ответа из Парижа не последовало. Русский вариант стихотворной дарственной надписи звучал так:

Через год Верлен умер.

С яркой личностью Поля Верлена связано другое произведение молодого Брюсова — драма «Декаденты. (Конец столетия)» (1893), опубликованная лишь в 2014 году, главным героем которой стал сам автор «Романсов без слов». Верлен, его юная жена Матильда Мотэ и поэт Артюр Рембо фигурировали в пьесе под вымышленными именами (Верлен — Поль Ардье, Матильда — Лили Тиссо, Рембо — Этьен Рио), но автор не оставлял идеи вывести их на сцене под настоящими фамилиями. Он даже написал (или собирался написать — сохранился только черновик) письмо Верлену с просьбой дать на это разрешение, но так и не дождался ответа.

^{Поль Верлен. Портрет работы Н. Гончаровой. Из книги П. Верлена «Записки вдовца» (1911). Собрание В. Э. Молодякова}

О семейной драме Верлена к тому времени в печати писалось уже не раз, а проблема выбора между литературным призванием, любовью и материальным благополучием была актуальной и для Валерия Яковлевича. В его пьесе талантливый и мятущийся Поль Ардье готов ради любимой жены, находящейся под влиянием своего отца, пожертвовать творческими исканиями. Он перестает писать «непонятные» стихи и принимается за традиционный реалистический роман, который может принести ему хороший гонорар, но оригинальничающий декадент-индивидуалист Этьен Рио, выступающий в роли драматического злодея, снова сбивает его с «пути истинного». Однако в итоге даже рационалист Тиссо, не лишенный ума и вкуса, признает правду поэта-символиста и говорит Полю: «У вас есть гений. Я ошибался, когда требовал от вас отказаться от декадентства. Это только внешность. Вам надо преобразить вашу душу. Откажитесь не от декадентства, а от внешних ошибок, от желания быть странным, от постоянной погони за минутной славой… Главное же, пишите просто и искренне. Не насилуйте своего воображения, не извращайте своей души, пишите как хотите, будьте декадентом в своих стихах, если это вам нужно, но пишите то, что вы чувствуете». Так история жизни французского поэта сыграла свою роль в личном и творческом становлении молодого вождя московских декадентов.

Русская литературная среда привыкла оглядываться на Европу и ее мнения. Союзниками в борьбе за символизм должны были стать иностранные поэты — причем не только классики (Верлена уже можно было считать классиком), но и молодые современники, еще неизвестные в России. Настоящим открытием для Брюсова стала французская поэтесса Приска де Ландель[15], выпустившая в самом начале 1895 года единственный сборник стихов «Радости и горести». Сегодня она полностью забыта даже у себя на родине. Брюсов обнаружил ее книгу 6 февраля 1895 года, когда просматривал новинки в магазине Ланга, и зафиксировал это в дневнике. Что привлекло его внимание прежде всего? Несомненно, раздел, озаглавленный «Символизм», и отзвуки Верлена и Бодлера. Валерий Яковлевич сразу же прочитал сборник и написал «милостивому государю» автору на адрес издателя, указанный в книге. И вскоре получил ответ, из которого узнал, что автор «Радостей и печалей» — девушка по имени Луиза Бургуэн, живущая в Лез-Анделис, а потому подписавшаяся «Приска из Анделя», и что это ее литературный дебют.

^{Книга стихов Приски де Ландель (де л’Андель) «Радости и горести» (1895) с дарственной надписью, подписанной настоящим именем «Луиза Бургуэн». Собрание В. Э. Молодякова}

Брюсов смолоду тщательно относился к своей корреспонденции и составлял черновики всех важных посланий, переписывая их по несколько раз. Многие из отправленных им писем пропали, но в рабочих тетрадях сохранились черновики. Из них мы узнаем, что он высоко оценил стихи новой знакомой и попросил разрешения поместить их переводы в «Русских символистах» как образцы молодой французской поэзии. Приска де Ландель не знала русского языка, но охотно дала разрешение на публикацию. В начале апреля Валерий Яковлевич сообщил ей, что отобрал для перевода две дюжины стихотворений, рассчитывая представить «более или менее символические» в своем альманахе.

В третьем выпуске «Русских символистов», который увидел свет в августе 1895 года, появились восемь стихотворений поэтессы с кратким предисловием переводчика. Брюсов выделил ее стихи в персональный раздел, подчеркнув этим статусность публикации, и подумывал о переводе большей части «Радостей и горестей» для отдельного издания. Он также послал поэтессе обратные французские переводы своих переложений, которые она одобрила, равно как и отбор текстов: «По тому, какие из моих стихотворений Вы выбрали, — а Ваш выбор кажется мне вполне обоснованным — я вижу, что Ваши читатели получат достаточно полное представление об особенностях моего творчества». Русская слава Приски де Ландель так и не состоялась, хотя начало ей было положено. В конце 1895 года переписка поэтов по неизвестным причинам прекратилась, и Брюсов окончательно потерял из виду свою корреспондентку. Вместе с ним теряем ее из виду и мы…

Однако сравнение русских текстов с французскими показывает, что Валерий Яковлевич вольно обошелся даже с теми стихотворениями, которые объявил переведенными «близко к оригиналу». Те же, которые «с дозволения автора переданы более вольно», порой просто не узнать: перевод «Тому, кто далеко» не имеет ничего общего с оригиналом, озаглавленным «Отсутствующему». Исходя из общей задачи своих сборников, Брюсов, если так можно выразиться, «одекадентил» скромные и тихие стихи Приски де Ландель, придав им страстный и мрачный колорит, но при этом перевел только одно стихотворение из раздела «Символизм». Вот «Надпись на экземпляре Бодлера» из «Русских символистов»:

По-русски это звучит неплохо. Но вот оригинал «В память Бодлера» в дословном переводе:

Перед нами два совершенно разных текста — с разным настроением и разным словарем. Дело не в недостаточном знании Брюсовым французского языка или недостаточном понимании простых и недвусмысленных стихов молодой поэтессы. Просто он обошелся с ними почти так же, как с русскими стихами из «самотека», которые приходили ему по почте от незнакомых людей для публикации на страницах «Русских символистов». Перед Брюсовым стояла стратегическая задача — создать русский символизм как литературное направление и заявить о его существовании. Для этого — разумеется, в допустимых пределах — были хороши все средства и все союзники. Лучших же союзников, чем французские символисты, было не отыскать. Тем более если они не знали русского языка…

^{С. В. Малютин. Валерий Брюсов. 1913}

Валерию Яковлевичу «предстояло много учиться, и перевод стал отличной школой», — заметила американский историк русского символизма Джоан Гроссман. «Вы знаете иностранные языки? Тогда переводите. Это лучшая школа», — наставлял он сам начинающих поэтов двадцать лет спустя. В рабочих тетрадях Брюсова оригинальные стихи чередуются с переводными, столь же исчерканными и переправленными в стремлении к совершенству. После изруганных критикой «Романсов без слов» его переводы из французских поэтов появились в печати только в 1899–1900 годы. С началом нового века Брюсов публиковал их регулярно, а затем объединил в книги, из которых наиболее известны антология «Французские лирики XIX века» (1909; 1913) и собрания стихотворений Верлена (1911) и Эмиля Верхарна (1906; 1916; 1917; 1923). Начавшаяся в эпоху русско-французского сближения 1890-х годов, эта работа сыграла огромную роль в творческом становлении и развитии Брюсова-поэта, и в культурных контактах между нашими странами, которые уже не зависели от желания или прихоти политиков.

Выступая 16 декабря 1923 года на пятидесятилетии Валерия Яковлевича с докладом «Брюсов и французские символисты», писатель и литературовед Леонид Гроссман подвел итог трудам юбиляра:

«Общий фон французской лирики представляется нам наиболее благоприятным материалом для оттенения основных свойств хорега[16] русских символистов. Недаром он столько потрудился для передачи на наш язык почти всех поэтов французской речи. „Острый галльский смысл“, по слову Блока, не только пленил, но и образовал Брюсова. При всем своеобразии его поэтического лица, на нем определяющими чертами легли эти отражения французского гения в его неустанном завоевании новых эстетических ценностей и кристаллической отшлифовке их для всего человечества. Эти боевые и созидательные традиции старого „галльского духа“ были восприняты у нас в начале 1890-х годов юным поэтом Валерием Брюсовым. Приняв их от великих лириков Франции, он с рыцарственной верностью лозунгам своей молодости пронес их через три десятилетия напряженного художественного труда, ненарушимо сохранив их в своем творческом облике во всей их непреклонной выразительности».

Лучше не скажешь.