Сахарная империя. Сделка равных

Глава 10

Дорога до Блумсбери слилась в одну мутную полосу. Я не спала и не бодрствовала, а существовала в каком-то промежуточном состоянии, когда тело уже отказывается функционировать, а разум, напротив, работает с пугающей ясностью. Перед глазами стояла страница из блокнота Эббот: ровные строчки цифр, время, номер печи, температура. Первый в мире журнал контроля качества пищевого производства, тысяча восемьсот первый год, историки будущего рыдали бы от восторга, если бы узнали.

Спустя некоторое время экипаж качнулся и замер у моего дома. Дик распахнул дверцу, помогая мне выбраться, и я, едва переставляя ноги, направилась к входу, и стоило мне переступить порог, Мэри громко охая, потащила меня наверх.

Ванна была уже готова, оставалось лишь вылить ведро горячей воды. Мэри управилась за минуту, и вскоре я погрузилась в лохань с тем отупелым автоматизмом, с которым раненый солдат подставляет рану под бинт. Грязь, пот, сажа, запах лука и дыма — всё уходило в воду, и я сидела в сероватом вареве, глядя в стену перед собой невидящими глазами.

— Мэри, — позвала я, не оборачиваясь. — Финч приходил?

— Нет, госпожа и записок тоже не отправлял.

Я промолчала. Финч обещал явиться с отчётом о церковном суде, и его отсутствие могло означать что угодно: и то, что заседание затянулось, и то, что дела обстоят скверно, и то, что стряпчий попросту завяз в бумажной трясине Докторс-Коммонс.

Тёплая вода обнимала измученное тело, и я заставила себя думать о разводе спокойно, без паники, раскладывая в голове то, что знала о процедуре. Церковный суд по делам о разделении стола и ложа работал по собственным правилам, неторопливым и неумолимым, как мельничные жернова. Ни мужа, ни жену на заседания не допускали. Вместо них говорили прокторы, церковные поверенные, каждый от имени своей стороны. Они представляли письменные показания, зачитывали свидетельства, ссылались на каноническое право, и всё это тянулось месяцами, иногда годами, пока судья не выносил решение, обжаловать которое можно было только в апелляционном суде Кентерберийской провинции.

Я ничего не могла ускорить. Не могла лично предстать перед судьёй и показать ему шрамы, не могла с подробными деталями рассказать о связи сестрицы и Колине. Всё это было изложено на бумаге, сухим юридическим языком, в форме искового заявления, Финч это перескажет проктору, а проктор уже зачитает судье. Три посредника между мной и справедливостью. И единственное, что я могла сделать, — это доверится человеку, который ещё несколько недель назад не вёл ничего крупнее долговых исков.

Спустя несколько минут я нехотя вылезла из лохани, обтёрлась полотенцем и крикнула Мэри. Та явилась мгновенно, наверняка стояла за дверью, и мы вдвоём принялись за превращение кухарки обратно в леди.

Из гардероба было извлечено платье из тёмно-зелёного муслина. Ткань была мягкой и прохладной, и после двух суток в рабочем калико она казалась мне облаком. Мэри уложила мне волосы, заколола шпильками и повязала шаль. Я посмотрела в зеркало: оттуда на меня глядела бледная, осунувшаяся женщина с тёмными полукружьями под глазами, но спина её была прямой, а взгляд, стеклянный от бессонницы, приобрёл ту холодную, неподвижную остроту, которая бывает у людей, перешагнувших границу обычной усталости.

— Дик, ищи кэб!

— Госпожа, может, сначала поспите хотя бы час? — взмолилась Мэри, и в её голосе звучала неподдельная тревога.

— Нет, потом.

Спать я не могла. Не потому, что не хотела, а потому, что тело, измотанное двумя бессонными ночами, проскочило ту точку, после которой сон приходит сам. Я находилась в том странном, звенящем состоянии предельного изнеможения, когда мир вокруг кажется чуть более резким, чем обычно, звуки громче, краски ярче, а каждая мысль звучит в голове с хрустальной отчётливостью. Я знала, что расплата придёт, и тогда я свалюсь, как подрубленное дерево, но сейчас мне нужно было сделать ещё пару дел…

Кэб доставил меня к зданию Интендантства за двадцать минут. Массивное строение из портлендского камня, с колоннами и латунной табличкой у входа, смотрело на улицу с тем величавым равнодушием, которое свойственно учреждениям, распоряжающимся чужими деньгами. Дик остался у экипажа, а я поднялась по ступеням, придерживая подол, и вошла в вестибюль.

Внутри пахло чернилами, старой бумагой и тем особым, затхлым духом бюрократии, который одинаков во все века. За высокими конторками сидели клерки в чёрных сюртуках, склонившиеся над гроссбухами, и перья их скрипели с монотонной настойчивостью.

— Я к сэру Уильяму Бейтсу, — объявила я ближайшему клерку, не утруждая себя просьбой.

Молодой человек поднял голову, окинул меня оценивающим взглядом и замялся.

— Сэр Уильям занят, мадам, если вы оставите свою карточку…

— Леди Сандерс, — отрезала я. — По контракту с Адмиралтейством и я не намерена ждать.

Имя подействовало, клерк вскочил, едва не опрокинув чернильницу, и торопливо скрылся за дверью в глубине коридора. Через минуту он вернулся, розовый от смущения, и жестом пригласил меня следовать за ним.

Кабинет Бейтса оказался просторным, обшитым дубовыми панелями помещением с высоким потолком и тяжёлыми портьерами на окнах. За массивным столом, заваленным бумагами и картами, восседал сам интендант. При моём появлении он привстал, но не вышел из-за стола, что было одновременно и невежливо, и показательно: он хотел сохранить между нами барьер.

— Леди Сандерс, — протянул он настороженно, приглашающим жестом указывая мне на стул. — Какой… неожиданный визит, чем обязан?

Я не стала садиться, подошла к его столу, развязала бечёвку и высыпала на полированную поверхность содержимое мешочка. Сушёные полоски мяса, капустные завитки и луковые кольца загремели по дереву, разлетаясь среди бумаг, как горсть странных монет.

— Готовая продукция, сэр Уильям, — произнесла, глядя ему прямо в глаза. — Мясо, капуста, лук. Всё высушено, упаковано и ждёт отправки, можете сегодня после полудня прислать обоз.

— Как… уже? — выдавил он, подбирая ломтик мяса и поднося к глазам. — Но ведь прошло всего…

— Двое суток, — перебила я, не давая ему опомниться. — Двое суток, за которые мы привели в порядок пивоварню, приняли сырьё, разделали мясо, нарезали овощи и провели полный цикл сушки. И это при том, сэр Уильям, что мясо и овощи были доставлены в грязное, необорудованное помещение без единого предупреждения.

— Что значит без предупреждения?

— Это значит, — я понизила голос, чеканя каждое слово, — что позавчера утром, едва мой поверенный получил документы на пивоварню, к её воротам подъехал обоз с двумя тушами говядины и телегой овощей. Без уведомления, без графика, без малейшей подготовки. Помещение не готово, людей нет! Скажите мне, мистер Бейтс: о чём думал человек, который распорядился отправить скоропортящееся мясо в такие условия?

Бейтс побагровел, жилы на его висках вздулись, и он с силой опустил ладони на стол, так что бумаги подпрыгнули.

— Я ничего не отправлял! — рявкнул он. — Я предполагал, что вам понадобится не менее недели, чтобы подготовить помещение! Обоз должен был выйти только по вашему запросу!

— Однако он вышел, — парировала я невозмутимо. — И документ, который привёз извозчик, был скреплён вашей подписью и печатью. Я, конечно же, при приёмке указала дату и время, дабы избежать недоразумений.

Бейтс открыл было рот, но осёкся. Его лицо, секунду назад бывшее свекольно-красным, начало приобретать землистый оттенок.

— Мистер Бейтс, если это не вы, значит, ваши люди проявили поразительное рвение, доставив мясо раньше срока, — продолжила я, позволив тончайшей тени усмешки коснуться уголка губ. — Вероятно, они так же горячо верят в успех нашего проекта, как и адмирал Грей. Кстати, вы упоминали, что через три недели адмирал ждёт отчёта о первой партии, думаю, мне найдётся что ему рассказать.

Последнюю фразу я уронила небрежно, как бы между прочим, но Бейтс услышал в ней именно то, что я хотела. Интендант молчал, и в этом молчании я слышала, как со скрипом проворачиваются шестерёнки в его голове. Он был чиновником до мозга костей, а чиновники умеют считать и сейчас, я полагаю, он считал: кто из клерков имел доступ к печати, кто мог составить поддельное распоряжение, и главное, кому было выгодно, чтобы мясо протухло в грязном цеху, а контракт развалился, не успев принести первый шиллинг.

— Уверена, торговля тухлой солониной весьма прибыльное дело, — протянула я негромко, будто размышляя вслух. — Мясо портится в море, его списывают, заказывают новую партию, и с каждой бочки кто-то получает свою долю. Мой метод делает этот круговорот бессмысленным. Если мясо хранится год, перезаказы не нужны, а значит, кто-то лишается очень больших денег… подумайте об этом, сэр Уильям.

Бейтс провёл ладонью по лицу и тяжело опустился в кресло.

— Я разберусь, — выдавил он хрипло.

— Разберитесь. А пока вы разбираетесь, я требую больше не присылать мне ни мяса, ни овощей, пока я сама не назову количество и срок. Мне нужно оборудовать производство, обить столы железом, установить термометры в каждую печь и наладить сменный график. Дайте мне неделю, и я буду готова принимать регулярные поставки.

Бейтс кивнул, не поднимая глаз. Его взгляд был прикован к сушёным полоскам мяса, разбросанным по столу среди карт и донесений. Он взял одну, покрутил в пальцах, согнул, понюхал, и я видела, как в его глазах медленно разгорается огонёк, в котором смешались облегчение, алчность и зачатки уважения.

— Это действительно хранится год? — спросил он тихо.

— Проверьте сами, положите этот кусок в ящик стола и через полгода бросьте его в кипяток. Если он не станет мягким и съедобным за десять минут, можете расторгнуть контракт.

Я развернулась и направилась к двери, но у порога остановилась.

— И ещё, сэр Уильям. Образцы стоит показать адмиралу Грею, чем скорее он увидит результат, тем спокойнее будет спать… и вы тоже.

Я вышла, не дожидаясь ответа, в коридоре четверо клерков, склонившихся над гроссбухами, как по команде вскинули головы и уставились на меня. В их взглядах читалась смесь оторопи и чиновничьего любопытства, которое вызывает человек, только что вышедший из кабинета начальника, не будучи при этом ни уволенным, ни арестованным. Женщина, разговаривавшая с главным интендантом Его Величества тоном, которого не позволяли себе даже адмиралы — зрелище, надо полагать, для них неслыханное.

Я прошла мимо, не удостоив их взглядом, и вышла на улицу, где меня встретил влажный, свежий воздух и привычная фигура Дика у экипажа.

— В Саутуорк, Дорс.

Он не спросил зачем, просто распахнул дверцу и подставил руку…

Обоз из Интендантства мог прибыть уже после полудня, а мне нужно было подготовить передачу продукции и раздать поручения на этот день. Спать хотелось до рези в глазах, но мысль о том, что мешки с сушёным мясом и овощами стоят в незапертом цеху, гнала вперёд.

У ворот пивоварни было людно, и среди знакомых лиц я увидела Хэнкока, который стоял чуть поодаль, прислонившись к стене и жуя что-то, завёрнутое в тряпицу. Он заметил подъезжающий к воротам экипаж, торопливо проглотил последний кусок, отряхнул руки о штаны и шагнул навстречу.

— Доброе, мэм, — прогудел он.

— Хэнкок, — я вошла в ворота, и он зашагал рядом, подстраиваясь под мой шаг. — С сегодняшнего дня ты старший над рабочими, а если меня нет, обращайся к мисс Эббот. Платить буду соответственно.

Рыжий крякнул и расправил плечи, словно на них опустились невидимые погоны.

— Первое дело, — продолжала я, проходя через двор к цеху. — Мешки для транспортировки не годятся. При погрузке и перевозке всё переломается в труху. Нужны деревянные ящики, вот такого размера, — я развела руки, обозначая примерно полтора фута в длину и фут в ширину. — Из тонких дощечек, с зазорами между планками, чтобы воздух гулял, крышки на петлях или просто прибитые. Найди плотника, закажи для начала тридцать штук, счёт на Интендантство.

— Сделаем, мэм. У моста как раз есть мастерская, они для порта тару колотят, — прогудел он, потирая подбородок. — К вечеру ящики будут здесь.

— Второе, — я толкнула дверь цеха и вошла в знакомый полумрак. — Сегодня после полудня приедет обоз из Интендантства, им нужно будет передать всё, что мы высушили, Мисс Эббот проследит за погрузкой.

— Понял, — отозвался рыжий, — мешки уже у порога стоят, долго возиться не придётся.

— И третье, кабинет и склад должны быть выметены и отмыты до блеска. Весь старый хлам, солому и труху во двор, поджечь и закопать. На складе щели в полу забить досками, чтобы крысы не бегали.

— Всё сделаем, мэм, — отрапортовал Хенкок.

Я легким качанием головы отправила его работать, а сама направилась к печам. Коллинз уже был на месте и, судя по теплу, исходящему от печи, не уходил вовсе.

— Ну что, Коллинз, — с улыбкой проговорила я, напомнив себе, что надо срочно вводить посменную работу, иначе мои работники такой режим не выдержат, — как морковь? Мисс Эббот строго следила за температурным режимом?

Старик только хмыкнул, выражая крайнюю степень уважения к дотошности моей помощницы, и потянул за ручку заслонки.

На лотках ровными рядами лежали оранжевые, сморщенные щепки, пахнувшие карамелью. Я взяла одну, сжала и та с сухим хрустом лопнула под пальцами, разлетевшись на мелкие осколки.

— Идеально, выкатывай рамы на столы, — распорядилась я. — И иди домой, отдыхать, а послезавтра возвращайся.

— Да я поспал немного, госпожа… Эдвин за печью последил, а два часа назад, как мисс Эббот приказала гасить жар, я на мешках бока отлеживал.

— Ну хорошо, тогда давай печи оборудуем, — я не стала настаивать, — неси термометр.

Старик принёс стеклянную трубку в деревянном футляре, я подошла к первой печи, осмотрела заслонку и кирпичный выступ над устьем. Нужно было закрепить термометр так, чтобы ртутный столбик находился внутри топки, а шкала оставалась снаружи видимая, чтобы нам без необходимости не открывать заслонку и не выпускать драгоценный жар.

— Нужна скоба, — пробормотала я, оглядываясь. — Железная, с двумя лапками, чтобы обхватить термометр и прижать к кирпичу, или что-то, что её заменит.

Я вышла во двор, где под навесом была свалена куча мусора, вытащенная из цеха при уборке: ржавые ободы от бочек, обломки деревянных заслонок и перепутанные мотки старого хлама. Покопавшись в этой горе «пивоваренного наследия», я выудила моток толстой медной проволоки. Она позеленела от времени и заскорузла, но была достаточно прочной.

Вернулась к печи, отмотала кусок, согнула его пополам, обернула вокруг деревянного футляра и скрутила концы, оставив два длинных хвоста. Потом примерила конструкцию к щели над заслонкой. Стеклянная трубка уходила внутрь печи на три четверти длины, а латунная шкала оставалась снаружи, прижатая к кирпичу проволочной скобой.

— Забей концы в шов, — я показала Коллинзу, куда именно воткнуть проволоку. — Между кирпичами, вот здесь, где раствор выкрошился и вот здесь, чтобы держалось крепко.

Коллинз взялся за дело, он ловко вбил проволочные хвосты в раствор коротким, точным ударом долота, подогнул, подёргал — термометр сидел крепко.

— Теперь видишь шкалу? — спросила я.

Старик прищурился, наклонив голову.

— Вижу, миледи, чёрточки и циферки.

— Вот эта отметка, — я ткнула пальцем, — сто сорок, вот эта сто пятьдесят. Для овощей столбик должен стоять между ними. Если полез выше ста пятидесяти пяти, закрывай поддувало, если упал ниже ста двадцати, подбрасывай угля. Запомнил?

Коллинз сощурился ещё сильнее и молча повторил цифры, беззвучно шевеля губами. Потом кивнул, коротко и решительно, с видом человека, принявшего присягу.

— Остальные пять печей оснасти точно так же, — велела я. — Проволоки хватит? Если нет, пусть Джек сбегает к скобарю.

— Хватит, миледи.

Я оставила его у печи и вернулась во двор. Утреннее солнце, бледное и водянистое, уже поднялось над крышами складов, и в его свете пивоварня Харвелла выглядела ещё более обветшалой, чем обычно: облупившаяся краска на воротах, трещины в кирпичной кладке, покосившийся навес над колодцем.

Хэнкок уже вывел людей во двор и распределял работу. Часть мужчин тащила из складских помещений ломаные бочки и прочий хлам, копившийся годами; другие скребли каменный пол складской комнаты щётками и обливали его щёлоком.

Кабинет бывшего хозяина тоже подвергся нещадной уборке. Старый, сломанный стул вынесли во двор, и темноволосый, с небольшим шрамом на щеке мужчина, внимательно разглядывал его, прикладывая кривую палку к исчезнувшей ножке. Для меня и мисс Эббот потребуется рабочее место, и ещё один стул нам точно не помешает, а ещё стол и пару полок.

Я как раз объясняла Джеку, каких размеров полку нужно сколотить из старых досок, когда со стороны ворот раздался стук каблуков по булыжникам.

Мисс Эббот вошла во двор, и я невольно задержала на ней взгляд. Она была в том же тёмно-сером платье, что и вчера, и тёмные тени под её глазами были ничуть не лучше моих: она тоже не спала, провела ночь у печей, а сейчас, спустя всего несколько часов уже вернулась.

— Шумовки заказаны, — объявила она без предисловий, доставая блокнот. — Медник на Боро-Хай-стрит берётся сделать четыре штуки к послезавтра. Проволочные сита обещал к концу недели, там работа тоньше. Ткань для рабочей одежды нашла на Бермондси-стрит, грубый лён, шесть пенсов за ярд, портниху приведу, когда прикажете.

— Кухарка? — спросила я.

— Есть одна на примете. Вдова моряка, живёт на Минт-стрит, наведаюсь к ней сегодня вечером.

Я кивнула. Эффективность этой женщины граничила с одержимостью, и я узнавала в ней ту же породу, к которой принадлежала сама: людей, для которых безделье мучительнее любого труда.

— Мисс Эббот, сегодня приедет обоз из Интендантства, передайте им всю готовую продукцию, мешки с мясом и овощами. Пересчитайте при них, запишите вес каждого мешка и возьмите расписку у старшего возчика, если расписку давать откажутся, мешки не отдавайте.

— Понятно, — она черкнула в блокноте. — Что-нибудь ещё?

— Да, как только извозчик от Интендантства покинет двор, идите отдыхать. Хенкок присмотрит за рабочим, уверена с уборкой склада они справятся и без нас. Послезавтра жду вас к восьми утра, ключи от ворот и от цеха оставляю вам, — я отцепила от связки два тяжёлых, грубо отлитых ключа и протянула мисс Эббот. — Если возникнет что-то срочное, пришлите записку на Блумсбери, Мэри передаст.

Мисс Эббот кивнула, спрятала ключи в ридикюль и, развернувшись на каблуках, зашагала к цеху, на ходу раскрывая блокнот. Через минуту я услышала её голос, сухой и властный, отдающий распоряжения рабочим.

Я постояла ещё минуту, оглядывая двор. Мужчины работали, Коллинз возился у печей с проволокой и термометрами, мисс Эббот уже скрылась в кабинете, где, судя по грохоту, кто-то из рабочих двигал мебель.

— Дорс, — окликнула я. — Едем домой.

Через пару минут я уже сидела в кэбе, а мир за окном плыл мимо, как декорации в театре. Улицы Саутуорка сменились мостом, мост — набережной, набережная — переулками Стрэнда. Я откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза, пообещав себе, что просто отдохну минуту, одну минуту, не больше, и тут же провалилась.

Не в сон, сон был бы слишком определённым словом для того, что со мной произошло. Сознание выключилось, как гаснет свеча, которую задули, без перехода, без сумерек, просто темнота, бесконечная и глухая, в которой не осталось ни мыслей, ни звуков, ни ощущения собственного тела.

Привёл меня в чувство тихий голос Дика, с едва уловимой ноткой беспокойства:

— Миледи.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Кэб стоял неподвижно, за окном угадывались знакомые очертания Блумсбери: кирпичный фасад нашего дома, крыльцо с облупившейся краской, низкая ограда палисадника.

— Приехали, миледи, — повторил Дик и после паузы добавил: — У дома стоит карета с гербом.

Я с трудом повернула голову и посмотрела через противоположное окно кэба. У ограды, на расстоянии вытянутой руки от нашего крыльца, темнел лакированный корпус выездного экипажа. Вороные лошади стояли неподвижно, лишь изредка переступая копытами по булыжникам, а на дверце, в овальном картуше, тускло поблёскивало золото герба: два скрещённых меча под графской короной.

Карета графа Бентли.

Сон слетел мгновенно, как будто мне плеснули в лицо ледяной водой. Я выпрямилась, провела ладонями по лицу, пригладила волосы, которые за время забытья съехали набок вместе со шпильками.

Граф не приезжал лично без крайней нужды, тем более без предупреждения. Он присылал записки, посыльных, в лучшем случае Финча. Если он явился сам, значит, произошло что-то, чего нельзя было доверить бумаге.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и открыла дверцу кэба.

— Пойдём, Дорс.