Сахарная империя. Сделка равных

Глава 2

Третье утро после приема началось так же, как и два предыдущих: с липкой, тягучей тревогой ожидания, которая грызла изнутри, не давая покоя даже во сне.

Я открыла глаза рано. За окном, захлебываясь от восторга, свистела какая-то пичуга, совершенно не к месту в моем мрачном настроении. Майское солнце уже било в щели штор, разрезая полумрак комнаты пыльными золотыми полосами.

Я сбросила одеяло, поежившись от утренней прохлады. Накинув шаль на плечи, я подошла к окну и резким движением раздвинула портьеры. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Внизу на мостовой, уже кипела жизнь, шумная и безразличная. Лондон проснулся: грохот колес по булыжникам смешивался с криками разносчиков и запахом угольной гари.

В гостиной было чуть теплее благодаря стараниям Мэри, огонь в камине уже весело потрескивал, пытаясь разогнать сырость старого дома. На столе меня ждал завтрак, такой же унылый, как и мои мысли: остывающая овсянка, ломтик вчерашнего хлеба и чайник.

— Доброе утро, госпожа. — Проговорила Мэри, наливая мне в кружку чай, — посыльный был. Еще затемно, до молочника. Сунул записку в руку, буркнул, что ответа не надо, и был таков.

— Где она?

Мэри, торопливо пошарив в кармане передника, вытащила сложенный вчетверо лист. Бумага была плотной и дорогой. Я развернула лист. Почерк был под стать бумаге: крупный, размашистый, уверенный. Почерк человека, который привык отдавать приказы, а не писать любовные послания. Всего одна строка, без вежливых обращений и подписи:

«Буду у вас в три часа пополудни. Бентли».

Я перечитала записку дважды, медленно складывая её обратно. Не «прошу разрешения навестить вас». Не «надеюсь, вам будет удобно принять меня». Просто констатация факта, не терпящая возражений. Он придёт, потому что решил прийти, и моё мнение по этому поводу его не интересует.

Но граф не из тех, кто заглядывает на чай ради светской беседы о погоде и театральных премьерах. Если он тратит время на дорогу в Блумсбери, а это полчаса пути от Гросвенор-сквер, значит, есть причина.

Хорошая или плохая — вот в чём вопрос.

Остаток времени прошел в лихорадочных попытках придать гостиной жилой вид. Мы с Мэри метались по комнате: смахивали пыль, поправляли выцветшие шторы, двигали кресла, пытаясь прикрыть пятна на ковре. Старый дом сопротивлялся, выставляя напоказ свои шрамы, но мы не сдавались.

Ровно в три часа пополудни раздался стук в дверь. Я выпрямилась, расправила складки платья, сделала глубокий вдох. Мэри выскочила из кухни, вытирая руки о передник, бросилась в прихожую. Я слышала, как скрипнул засов, как распахнулась дверь.

— Лорд Бентли, — произнёс низкий мужской голос, спокойный, не нуждающийся в представлениях.

— П-прошу, милорд, — пролепетала Мэри.

Через мгновение в коридоре раздались тяжёлые шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник граф.

Его появление в моей убогой гостиной выглядело почти гротескно. Безукоризненный чёрный сюртук из тончайшего сукна и белоснежный шейный платок, повязанный с небрежной элегантностью, казались насмешкой над окружающей нищетой. Вместе с ним в комнату ворвался запах дорогого табака и свежего ветра, мгновенно перебивший затхлый дух старого дома.

За его спиной маячила бледная как мел Мэри, прижимая руки к груди.

Бентли шагнул внутрь, и пространство гостиной мгновенно сжалось. Он огляделся — медленно, методично, с безжалостностью оценщика, которому пытаются продать подделку. Его взгляд не просто скользил по предметам, он вскрывал каждый изъян: выцветший бархат штор, предательскую трещину на потолке, пятно на ковре, которое я тщетно пыталась прикрыть креслом. Лицо графа осталось бесстрастным, но я заметила, как едва уловимо дрогнул уголок его рта. Брезгливость? Или жалость? И то и другое было одинаково унизительно.

— Вот здесь вы принимаете гостей? — осведомился он наконец. В его голосе звучало искреннее недоумение, словно он не мог поверить, что разумный человек способен существовать в таких условиях.

Я выпрямилась, вздернув подбородок:

— Здесь я живу, милорд. А гостей пока не принимала. — Мэри, чай, — бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка кивнула и выскользнула за дверь, будто спасаясь от пожара.

Бентли прошел к камину и осторожно, словно боясь испачкаться, опустился в кресло. Перчатки он снимать не стал. Этот жест кольнул меня сильнее любых слов.

Закинув ногу на ногу, он перевел взгляд на меня. Теперь объектом оценки стала я сама: простое муслиновое платье, гладкая прическа, дешевая камея на груди.

— Вы не можете здесь оставаться, леди Сандерс, — произнёс он ровно, без предисловий.

Я села напротив, на жесткий диван, чувствуя себя школьницей, которую отчитывает строгий директор.

— Это не выбор, милорд, это необходимость, — парировала я, глядя ему в глаза. — Вы забываете моё положение. Я беглая жена. По закону я пустое место. У меня нет прав ни на имущество, ни на деньги, ни даже на собственное имя. Любой пенни в этом доме Колин может объявить украденным у него, и суд будет на его стороне.

Бентли слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Я могу ссудить вам сумму на аренду приличного дома, — предложил он ровно, словно обсуждал покупку лошади. — В Сент-Джеймсе или Мэйфэре. Вы вернёте долг, когда выиграете дело.

Я качнула головой, не раздумывая ни секунды.

— Рано или поздно люди узнают, кто мой благодетель, и пойдут слухи. Беглая жена виконта Сандерса, живущая на средства графа Бентли. Как быстро меня назовут вашей любовницей? Неделя? Две? Эти слухи нам сейчас не нужны, милорд. Они уничтожат мою репутацию быстрее, чем объявления Колина в газетах.

Бентли замолчал, внимательно разглядывая меня, затем коротко кивнул.

— Разумно. Вы видите поле боя целиком, а не только фигуры перед носом.

В этот момент вошла Мэри. Она поставила поднос на стол, звякнув фарфором, расставила чашки и молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Я разлила чай. Бентли принял чашку, но даже не поднес к губам — держал её на весу, продолжая изучать меня поверх поднимающегося пара. Я же сделала глоток — горячая, крепкая заварка обожгла горло, возвращая силы.

— Зачем вы приехали, милорд? — спросила я, опуская чашку.

Граф вернул свой чай на блюдце нетронутым. Затем полез во внутренний карман сюртука и небрежно бросил на столик между нами увесистую пачку конвертов, перевязанную голубой лентой. Узел не выдержал удара, лента ослабла, и письма веером рассыпались по полированной столешнице.

Их было много. Десять, двенадцать, может, больше. Плотная бумага: кремовая, белая, голубоватая. Сургучные печати в основном алые, темно-бордовые, одна цвета старого вина. В спертом воздухе гостиной тотчас поплыл едва уловимый, чужеродный здесь аромат дорогих духов и сургуча.

— Что это?

— Приглашения, — отозвался он равнодушно, откидываясь в кресле. — Поскольку никто не знает, где вы живете, хозяйка вечера указала мой адрес для всей вашей корреспонденции.

Я взяла один конверт. Тяжелый, почти картонный, с гербовой печатью, которую я не узнала. Отложила, взяла другой.

— Так много?

— Вы их заинтриговали, — в голосе Бентли проскользнула ирония. — Женщина, рассуждающая о температурах сушки и прусской химии — редкий зверь в наших гостиных. Вы для них экзотика, леди Сандерс. Диковинка, которую хочется рассмотреть поближе.

Он выдержал паузу, и взгляд его стал жестче.

— Пока что.

— А потом? — С усмешкой спросила я, уже зная ответ.

— А потом либо вы докажете, что чего-то стоите, либо вас забудут на следующий же день. Лондон жесток к тем, кто не оправдывает ожиданий.

Слова были жестокими, но честными. Я молча кивнула, принимая правила игры.

— Вы их просмотрели?

— Разумеется, — ответил он с таким спокойствием, словно это входило в его прямые обязанности. — И отложил те, на которые вам стоит ответить в первую очередь.

Он наклонился вперёд, перебрал конверты длинными пальцами и выбрал три. Положил их передо мной отдельной стопкой.

— Леди Уэстморленд. Графиня Лидсфорд. И леди Уилск… она кстати недавно получила в наследство небольшой дом на Кинг-стрит, близ Сент-Джеймс-сквер. От покойной тётушки, скончавшейся минувшей зимой. Насколько мне известно, планирует его продать, но слуг ещё не распустила.

Он ненадолго замолчал, позволяя мне осмыслить сказанное.

— Леди Уилск обожает драму. Она коллекционирует чужие несчастья так же страстно, как другие фарфоровых кукол. И, к слову, она главная сплетница Лондона. Если вы правильно подадите ей свою историю: гонимая жена, жестокий муж, необходимость скрываться в… — он брезгливо обвел перчаткой мою гостиную, — … в этих трущобах Блумсбери, она растрогается до слёз. И предложит вам временно занять дом тётушки. Из чистого сострадания, разумеется.

Я смотрела на него, медленно осознавая изящество этой схемы.

— А заодно разнесёт по всему Лондону историю о том, какая я несчастная жертва обстоятельств.

— Именно, — подтвердил он с холодной усмешкой. — Вы получите приличный адрес на Кинг-стрит, меблированный дом, штат слуг и при этом ваша репутация не только не пострадает, но и укрепится. Вы станете объектом сочувствия, а ваш супруг станет объектом презрения.

Я откинулась на спинку дивана, обдумывая план. Он был хорош, даже гениален. Он решал сразу несколько проблем: давал мне приличное жильё, укреплял мою позицию в обществе и одновременно подрывал репутацию Колина.

— Я последую вашему совету, милорд, — произнесла я спокойно.

Бентли кивнул, словно этого и ожидал. И снова полез в карман, достал ещё несколько сложенных листов, протянул мне через столик.

— Ещё кое-что.

Я взяла письма, развернула первое. Почерк был неровным, чернила местами смазаны, словно писавший торопился.

«Милорд! Адмирал требует от меня результатов в кратчайшие сроки. Прошу вас связать меня с леди Сандерс немедленно. С глубоким уважением, главный интендант Адмиралтейства, сэр Уильям Бейтс».

Я перечитала письмо дважды, потом подняла глаза на Бентли.

— Адмирал всё же заинтересовался?

— Заинтересовался — слабо сказано, — отозвался Бентли, и в голосе его прозвучала холодная удовлетворённость. — Он потребовал от интенданта предоставить решение проблемы снабжения немедленно. Если сэр Бейтс не предоставит результат, он лишится своей должности. А главный интендант Адмиралтейства, леди Сандерс, это не просто титул. Это влияние, связи, доступ к казне. Потерять такую должность — значит потерять всё.

Он наклонился ближе, и серые глаза его стали острыми, как лезвие ножа.

— От вашей помощи буквально зависит его карьера. Он отчаянно нуждается в вас, а отчаянные люди, как известно, готовы на всё.

Он выдержал паузу, позволяя словам осесть.

— Война — прибыльное дело, леди Сандерс. Контракты с Адмиралтейством приносят состояния. Те, кто снабжает флот, богатеют за несколько лет. Интендант это знает, он готов платить. Много платить, лишь бы спасти свою шкуру.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри разгорается азарт, смешанный с осторожностью.

— Что вы предлагаете?

— Не сдерживайте себя, — произнёс он жёстко. — Торгуйтесь. Требуйте долю от каждого фунта сушёных овощей, поставленных на флот. Требуйте гарантий в письменном виде, заверенных печатью Адмиралтейства. И не раскрывайте метод полностью, пока не получите всё, что вам нужно.

Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Надеюсь, вы знаете, о чём говорили на приёме?

— Разумеется, знаю.

— Тогда действуйте. Встретьтесь с интендантом, обсудите детали. Но помните: как только вы раскроете метод полностью, вы потеряете рычаг давления. Давайте информацию порциями, пусть они зависят от вас, а не вы от них.

Я аккуратно сложила письма в стопку, выравнивая края.

— Благодарю за совет, милорд.

Бентли поднялся и направился к выходу. Я встала следом, намереваясь проводить его, но у самого порога он вдруг замер и резко обернулся.

— Ещё одно, леди Сандерс. Завтра к вам прибудет человек. Рекомендации безупречные, вид внушительный. Официально он займет должность вашего лакея, но его настоящая задача — ваша тень.

Я хотела возразить, но он перебил жестким, нетерпящим возражений тоном:

— Будь я на месте вашего мужа, я бы пустил все средства, чтобы найти вас. И сделал бы так, чтобы вы замолчали навсегда. Вы слишком опасны для него, а мертвые, как известно, исков не подают.

— Благодарю за… предусмотрительность, — отозвалась я, стараясь, чтобы сарказм не звучал слишком явно.

Разумеется, я все поняла. Телохранитель — это щит. Но щит, который смотрит внутрь. Этот «лакей» будет докладывать Бентли о каждом моем вздохе, о каждом посетителе. Я получала охрану в комплекте с надзирателем, но выбора действительно у меня не было.

Бентли чуть прищурился, явно считав мои мысли, и кивнул, принимая вынужденное согласие.

— И последнее. На следующей неделе леди Джерси дает свой знаменитый весенний бал. Там соберутся все законодатели мод. Приглашение вам доставят. Быть там обязательно. Свет — это ярмарка, леди Сандерс. Нельзя продать товар, спрятанный под прилавком. Вы сейчас главная сенсация сезона, и этот интерес нужно обратить в звонкую монету, пока он не остыл.

Его взгляд снова скользнул по мне, в серых глазах мелькнуло откровенное неодобрение.

— С учетом обстоятельств, я настаиваю на ссуде. Лондон не прощает промахов, а леди Джерси тем более. Появиться на её балу в платье, которое свет уже видел на прошлой неделе — это не просто дурной тон. Это личное оскорбление, которое вам не простят.

— Я ценю ваше предложение, милорд, но мой гардероб — это моя забота, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. — Пока я справляюсь сама.

Бентли коротко, без веселья усмехнулся, словно оценил упрямство зверька, попавшего в капкан.

— Как пожелаете. Гордость — дорогое удовольствие, леди Сандерс. Надеюсь, она вам по карману.

Он вышел. Я слышала, как Мэри семенит за ним в прихожую, как щелкнул замок, и тяжелые шаги стихли на мостовой.

Тишина навалилась мгновенно. Я смотрела на пачку конвертов, оставленную графом. Разноцветные прямоугольники на темном дереве стола казались разложенным пасьянсом. Каждый был шансом или ловушкой.

В комнату вернулась Мэри. Она с ужасом обвела взглядом нашу гостиную, будто слова Бентли сняли с её глаз пелену привычки, и теперь она видела только убожество: выцветшие пятна на обоях, потертый ковер, повидавшую жизнь мебель…

— Он прав, госпожа, — прошептала она, нервно комкая передник. — Этот дом… Сюда нельзя звать знатных дам. Если кто-то вроде леди Уилск увидит эту обстановку…

Она запнулась, не смея произнести вслух то, что мы обе понимали.

— Знаю. Поэтому мы должны действовать быстро. Как только получу ответ от леди Уилск, нанесу ей визит.

Служанка судорожно выдохнула, цепляясь за эту мысль, и поспешила на кухню.

Оставшись одна, я огляделась. Солнце било в стекло с безжалостной яркостью. Вместо того чтобы радовать, этот свет только раздражал — он выворачивал наизнанку всю убогость моего убежища. В полумраке комната казалась просто старой, а сейчас, под прямыми лучами, она выглядела жалкой. Каждая царапина на мебели, каждое пятно на ковре буквально кричали о том, что здесь живут неудачники.

А Лондон за окном жил по закону джунглей: слабых здесь не жалеют — их добивают. Моя демонстративная бедность никого не разжалобит. Наоборот, она станет сигналом для атаки. Хищники вроде леди Уилск чуют уязвимость за милю.

Если я хочу выжить, мне придется надеть броню. И эта броня должна сиять так, чтобы ни у кого не возникло желания проверить её на прочность.

Я перевела взгляд на стол. Среди пестрой кучи конвертов один выделялся сразу, и я первым вытянула его из стопки.

Тяжелая, гладкая бумага цвета слоновой кости. Алый сургуч с вензелем «WH» — яркий, как капля свежей крови. Даже пахло от него иначе: лавандой и дорогими духами. Так пахнут деньги.

Я поддела печать ногтем. Воск сухо хрустнул. Внутри лежал лист, исписанный размашистым, уверенным почерком. Лиловые чернила — каприз женщины, которая привыкла, что мир вращается вокруг неё.

' Дорогая леди Сандерс,

Я присутствовала на приёме у леди Лидсфорд и была бесконечно заинтригована вашей беседой с адмиралом Греем. Редко встретишь даму, чьи интересы простираются за пределы вышивки и пустых сплетен.

Мне бы хотелось познакомиться с вами лично в более спокойной обстановке. Не соблаговолите ли вы посетить меня в среду, к четырём часам пополудни, на чай? Я живу на Харли-стрит, дом номер двенадцать, недалеко от Кавендиш-сквер.

С искренним уважением и надеждой на скорую встречу,

Элеонора Уилск'.

Я перечитала письмо медленно, обдумывая каждое слово, каждую фразу. Среда. Послезавтра. Время есть. Достаточно, чтобы подготовиться.

Не теряя времени, я придвинула к себе чернильницу.

Как ответить? Слишком тепло — сочтет заискиванием. Слишком холодно — высокомерием. Нужна золотая середина: достоинство, но без гордыни.

Перо заскрипело по бумаге, выводя ровные строки:

'Дорогая леди Уилск,

Благодарю вас за столь любезное приглашение. Буду рада принять ваше гостеприимство в среду, к четырём часам пополудни. С нетерпением ожидаю нашей встречи.

С глубоким уважением,

Катрин Сандерс'.

Коротко и сдержанно. Именно то, что нужно.

Я посыпала письмо песком, чтобы чернила высохли, потом аккуратно сложила лист, капнула воском и прижала его монетой. Печати у меня не было, но это не имело значения. Леди Уилск поймёт: у беглой жены нет фамильного герба.

Отложив ответ, я потянулась к следующему конверту.

Он отличался от первого. Бумага была плотнее, с тиснением, и пахло от неё иначе. Не сладкими будуарными духами, а чем-то строгим и терпким — вербеной и сандалом.

Я взломала печать.

'Дорогая леди Сандерс,

Ваше выступление на приёме у леди Лидсфорд было поистине незаурядным. Редко встретишь женщину, способную поддержать столь интеллектуальную беседу…'