Сахарная империя. Сделка равных

Глава 12

— Мэри, нет, — влетела я в её тесную каморку, пресекая любые возражения взмахом руки. — Снимай передник и это жуткое платье. Надень новое, муслиновое, найди перчатки и шляпку. И забудь слово «госпожа», с этой минуты ты моя компаньонка, мисс Мэри Браун.

Мэри так и застыла посреди комнаты, глядя на меня с таким выражением, словно я только что объявила о её назначении послом при дворе турецкого султана.

— Но я… я же не умею быть… — она судорожно сглотнула, — компаньонкой. Я не знаю, как разговаривать с…

— Ты умеешь молчать, держать спину и наливать чай, не пролив ни капли, — перебила я, мягко подталкивая её к кровати, возле которой примостился небольшой сундук с её нехитрыми сокровищами. — Этого достаточно, а остальному научишься со временем.

Она кивнула, всё ещё пребывая в оцепенении, но я заметила, как предательски дрогнули уголки её губ и как лихорадочно заблестели глаза, выдавая радость. Я вышла, плотно притворив за собой дверь, и тут же услышала, как за спиной торопливо зашуршала тонкая бумага, которой Мэри заботливо перекладывала новое платье…

Утро выдалось ослепительным и суматошным. Я стояла в прихожей, уже одетая в серо-голубое дорожное платье, с волосами, собранными в простую прическу, и чувствовала себя неправдоподобно и пугающе хорошо.

Вчерашние слёзы вымыли из меня всё. Страх, злость, усталость, тупое отчаяние последних недель, и на дне, под слоем мути и горечи, обнаружилось нечто похожее на твёрдую землю. Не радость, радость была мне пока не по карману, но ровная, устойчивая решимость, как у солдата, пережившего первый бой и понявшего, что пули его не убили.

— Дик! — позвала я.

Он возник в дверях кухни мгновенно, как всегда, бесшумный и собранный, на ходу дожёвывая кусок пирога.

— Экипаж?

— У крыльца, леди Сандерс, — он проглотил пирог и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Вещи?

— Снёс их несколько минут назад.

Я окинула взглядом прихожую, мысленно прощаясь с этим местом. Вешалка с облупившимся лаком, зеркало, в мутной амальгаме которого я столько раз собирала себя по кускам, прежде чем выйти в мир. Узкая лестница, по которой вчера вечером я поднималась, цепляясь за перила, а сегодня утром сбежала, перепрыгивая через ступеньку.

— Больше ничего не забыли? — спросила я, скорее у себя, чем у Дика.

— Вы здесь ничем не обросли, леди Сандерс, — заметил он с той сдержанной мудростью, которая иногда проглядывала в его немногословных репликах.

Он был прав. Два сундука с одеждой, саквояж с бумагами и туалетными принадлежностями, и больше ничего. Купленные на аукционе пухлые перины и добротная кухонная утварь оставались здесь. Я не собиралась тащить этот бытовой скарб в особняк на Кинг-стрит, решив, что всё это послужит мисс Эббот. Но в остальном… ни одного предмета мебели, ни одной картины, не единой по-настоящему личной вещи, которая была бы моей по праву памяти или сердца.

Сверху послышались лёгкие, торопливые шаги, и по лестнице спустилась Мэри, обеими руками таща свой небольшой обитый кожей сундучок. Новое платье, простое, но из приличного муслина бледно-лилового цвета, с высокой талией и скромной кружевной отделкой по вырезу, преобразило её до неузнаваемости. Перчатки, правда, она натянула криво, а соломенную шляпку нахлобучила так низко, что та почти закрывала ей глаза.

— Шляпку чуть назад, — велела я, поправляя её. — Ты не грабитель с большой дороги, тебе не нужно прятать лицо. И плечи расправь, ты леди.

Она выпрямилась, вздёрнула подбородок и посмотрела на себя в зеркало с тем выражением испуганного восторга, с каким Золушка, вероятно, впервые увидела на себе бальное платье.

— Мэри, идём, — скомандовала я, натягивая перчатки.

Дик подхватил наши вещи, распахнул дверь, и мы вышли на улицу. Наёмный экипаж, старенький, но чистый, стоял у крыльца, запряжённый парой гнедых, а на козлах дремал кучер в поношенном, но опрятном редингтоне. При нашем появлении он встрепенулся, спрыгнул на землю и откинул подножку. Дик лёгким движением забросил на крышу сундучок и саквояж, надежно закрепив их ремнями, после чего занял своё место на козлах рядом с кучером.

Я уже занесла ногу на подножку, когда из дома напротив высунулась миссис Хатчинс, наша соседка, вдова портного, и впилась в нас взглядом, полным того жгучего любопытства, которое заменяет одиноким женщинам всякое развлечение.

— Уезжаете, леди Сандерс? — прокричала она через улицу, не утруждая себя даже видимостью приличий.

— Доброе утро, миссис Хатчинс, — ответила я с безмятежной улыбкой. — Прекрасная погода, не правда ли?

И захлопнула дверцу, не дав ей вставить ни слова. Через секунду экипаж тронулся, покачиваясь на булыжной мостовой, и Блумсбери поплыл за окном, постепенно растворяясь в утренней суете Лондона.

Мы проехали по Грейт-Рассел-стрит мимо Британского музея, свернули на Тоттенхэм-Корт-Роуд, где молочницы уже катили свои тележки, а мальчишки-газетчики вопили на каждом углу заголовки «Морнинг Пост», и мне стоило усилия не высунуться и не спросить, нет ли там ещё чего-нибудь о виконте С. Затем экипаж нырнул на Оксфорд-стрит, запруженную фургонами, кабриолетами и тяжёлыми дрожками, и я успела разглядеть в витрине модного магазина новые индийские шали, расписанные затейливым кашмирским узором, прежде чем мы повернули на юг.

Новый дом стоял на тихой улочке, выходившей на Грин-парк, в ряду аккуратных кирпичных домов с белёными оконными рамами и чёрными чугунными оградами. Три этажа, узкий фасад, по паре окон на каждом, палисадник с идеально подстриженным кустом самшита. Дверь была выкрашена тёмно-зелёной краской, и латунный молоток в форме львиной головы поблёскивал на солнце.

Я ступила на землю и на несколько мгновений застыла, не в силах отвести взгляда от дома. Затем, поднявшись по ступеням, я взялась за молоток, но дверь отворилась прежде, чем успела его опустить. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, высокая, сухая, с прямой спиной и лицом, которое, казалось, никогда в жизни не позволяло себе лишнего выражения. Тёмное шерстяное платье, белоснежный чепец, связка ключей на поясе, и цепкий взгляд, ощупавший меня с головы до ног за долю секунды.

— Леди Сандерс. Миссис Грант, экономка. Добро пожаловать.

«Добро пожаловать» в её устах прозвучало так, будто она зачитывала пункт из инвентарной описи.

— Миссис Грант, — я кивнула, переступая порог. — Благодарю. Представьте мне прислугу.

Она чуть посторонилась, пропуская меня в холл, узкий, но чистый, с полированными перилами лестницы и чёрно-белым кафельным полом. Слева от лестницы, выстроившись в молчаливый ряд по старшинству, стояли остальные слуги, и миссис Грант, повернувшись ко мне, начала представление.

— Мистер Бриггс, повар, — миссис Грант указала на грузного мужчину с красным лицом и мощными руками. Его белоснежный фартук был едва заметно припорошен мукой, а поклон исполнен того достоинства, которое присуще людям, знающим себе цену.

— Джейн, горничная, — тонкая девушка лет восемнадцати с острым носиком и настороженными, как у мышки, глазками, присела в быстром, заученном книксене.

— Бетти, кухарская помощница и судомойка, — крепкая, краснощёкая девица чуть постарше Джейн, поклонилась неловко, едва не потеряв равновесие.

— Томас, посыльный, — произнесла миссис Грант, указывая на долговязого подростка лет тринадцати. Рыжие вихры, торчащие из-под слишком большого картуза, и россыпь веснушек придавали ему забавный вид, парень судорожно дёрнул головой, изображая поклон.

Я оглядела их, задержав взгляд на каждом, и по привычке отметила главное: руки чистые, фартуки свежие, миссис Грант, при всей своей ледяной неприветливости, держала дом в порядке.

— Благодарю, миссис Грант, — произнесла я, обращаясь ко всем сразу. — Рада познакомиться.

Я чуть отступила, обозначая тех, кто прибыл со мной:

— Это мисс Мэри Браун, моя компаньонка, — я обернулась к Мэри, которая стояла за моим плечом, бледная от волнения, но с прямой спиной и аккуратно сложенными перед собой руками в лайковых перчатках. — Прошу относиться к ней соответственно. А это Дик, мой личный помощник. Он всегда сопровождает меня в выездах, а в доме будет отвечать за мой покой. Миссис Грант, выделите ему комнату на первом этаже, поближе к главному входу.

Экономка перевела взгляд на Мэри, задержав его на полсекунды дольше, чем требовали приличия, словно оценивая, насколько та вписывается в обстановку этого дома. Но Мэри выдержала этот осмотр, не моргнув глазом, и я мысленно поставила ей жирный плюс.

Затем миссис Грант с тем же бесстрастием окинула Дика. Тот ответил ей тяжелым, прямым взором человека, который за милю чует дисциплину, но подчиняется только одному человеку в этом мире.

— Как прикажете, леди Сандерс, — обронила экономка, слегка склонив голову. — Комната мисс Браун на втором этаже, рядом с вашей. А для мистера Дика… — она на секунду запнулась, подбирая статус, — мы подготовим помещение внизу, рядом с прихожей.

— Прекрасно. Покажите нам дом, миссис Грант.

Следующие полчаса мы ходили по комнатам, и я старалась запомнить всё разом: расположение спален, столовую на первом этаже с окнами в палисадник, гостиную, обшитую светлыми панелями, с камином из серого мрамора и двумя шёлковыми диванами, маленький кабинет на втором этаже, где стоял секретер красного дерева, а на стене висела гравюра с видом Темзы. Кухня располагалась в полуподвальном этаже, просторная, с медными кастрюлями на стене и огромной чугунной плитой, около которой хозяйничал Бриггс, поглядывая на меня с настороженным любопытством.

Мебель была не новой, но добротной, ковры чистыми, бельё накрахмаленным. Леди Уилкс, не солгала: всё было «в идеальном порядке».

— Это ваша спальня, леди Сандерс, — миссис Грант распахнула дверь на втором этаже, и я увидела просторную комнату с широкой кроватью под белым пологом, туалетным столиком с зеркалом в позолоченной раме и окном, выходившим в маленький сад за домом, где росла старая яблоня, усыпанная белыми цветами.

— Благодарю, миссис Грант. Дом содержится превосходно.

По её лицу скользнула тень, которая при большом воображении могла бы сойти за удовлетворение.

— Я выполняю свои обязанности, леди Сандерс.

После небольшой экскурсии по дому мы спустились в столовую, где уже накрыли завтрак. После весьма скудных обедов в Блумсбери это картина была из другого мира: белоснежная скатерть, серебряные приборы, фарфоровые тарелки. На столе стояли блюда с яичницей и беконом, поджаренные тосты в серебряной подставке, розетки с мармеладом и маслом, чайник, кофейник и кувшин с молоком. Свежие булочки, ещё тёплые, источали такой аромат, что у меня заурчало в животе.

Мэри замерла за моим плечом, не решаясь войти.

— Садись, — велела я, указав ей на место по правую руку от себя.

Она опустилась на стул с такой осторожностью, словно боялась его сломать, расправила салфетку на коленях, подсмотрев, как это делаю я, и уставилась на серебряные приборы.

— Начни с крайних и двигайся внутрь, — шепнула я.

Бриггс лично внёс горячий шоколад в фарфоровом кофейнике, поставил передо мной с поклоном и задержался у двери, как бы невзначай, ожидая вердикта. Я отхлебнула. Шоколад был густой, горький, с лёгким привкусом корицы.

— Превосходно, мистер Бриггс, — сказала я, и он расплылся в довольной ухмылке, которую тут же попытался спрятать, приняв невозмутимый вид.

Я ела с наслаждением, отдавшись вкусу хрустящего бекона, мягкой яичницы и горячего тоста с апельсиновым мармеладом. Вчера еда казалась мне бумагой, сегодня каждый кусок был праздником. К тому времени, как я допила вторую чашку шоколада, по телу разлилось приятное тепло, голова стала ясной, а мысли, наконец, выстроились в привычный деловой порядок.

Отправив Мэри обживать её новую комнату, обставленную с тем изяществом, от которого девушка пришла в неописуемый восторг и, кажется, ещё не до конца верила, что эти покои действительно теперь её, я поднялась в кабинет на втором этаже. Усевшись за секретер красного дерева и разложив перед собой письменные принадлежности, я принялась за записки, тщательно выверяя каждое слово.

Первая — графине Уэстморленд. Я благодарила её за любезное приглашение, полученное на недавнем вечере на Гросвенор-сквер, и осведомлялась, в какой день и час ей было бы удобно принять меня для визита. Формулировки были выдержаны в тоне почтительном, но не заискивающем: я просила об аудиенции, а не о милости.

Вторая записка — леди Уилкс. Я благодарила её за любезность, с которой она предоставила свой дом в моё распоряжение, сообщала, что переехала сегодня утром, и позволила себе несколько слов похвалы: дом в идеальном порядке, слуги умелы и учтивы. А также добавила, что бесконечно признательна за такое тёплое гостеприимство.

Обе записки я запечатала, надписала адреса и вручила рыжему Томасу.

— Первую графине Уэстморленд, Гросвенор-сквер. Вторую леди Уилкс, Чарльз-стрит.

Он вылетел из дома пулей, и дверь за ним хлопнула с грохотом, от которого миссис Грант, проходившая по коридору, болезненно поморщилась.

Оставшись одна в кабинете, я открыла ридикюль, на дне которого лежал увесистый кожаный кошель и пачка банковских билетов, перетянутая бечёвкой. Я пересчитала ассигнации и золото — то, что осталось от продажи рецепта жжёного солода лондонским пивоварам после всех трат на адвоката, гардероба и обустройство в Блумсбери. Итог был внушительным: на руках у меня было почти тысяча восемьсот фунтов. Для большинства женщин моего круга это значило целое состояние, для меня же — цену свободы.

Я отсчитала несколько золотых монет на текущие расходы, а основной капитал вместе с кошелем и билетами спрятала в глубокий ящик секретера, заперев его на замок. Завтра же отвезу всё это на Стрэнд, в банк «Куттс и Ко».

Положив ключ в ридикюль, я подошла к окну и на мгновение замерла, глядя на пустую улицу. Тишина нового дома после шумного Блумсбери казалась почти осязаемой. Я прислушивалась к размеренному ходу напольных часов в холле, гадая, насколько быстро разлетится весть о моем переезде.

Ожидание не затянулось. Часы в гостиной как раз пробили полдень, когда снизу донесся короткий стук дверного молотка. Через минуту в дверях возникла Джейн и с легким поклоном доложила:

— Томас вернулся с ответом, леди Сандерс.

Я приняла записку, сломала печать и развернула её. Почерк был изящный, с лёгким наклоном вправо, на плотной кремовой бумаге с тиснёным гербом Уэстморлендов.

«Дорогая леди Сандерс, буду рада видеть Вас сегодня в пять часов пополудни к чаю. Искренне, Дж. Уэстморленд».

Эти строки пришлось перечитать дважды. Ответ пришёл менее чем через час, что для графини, чей распорядок дня обычно расписан на недели вперёд, было равносильно тому, чтобы бросить все дела и примчаться самой. Столь поспешная любезность выдавала крайнюю степень её заинтересованности: графиня явно жаждала из первых уст услышать подробности моего развода с Колином.

Я ещё обдумывала, какое платье выбрать для визита, когда снизу донёсся требовательный стук дверного молотка. Вскоре послышались торопливые шаги по лестнице, и после короткого, нервного стука в кабинет вошла Джейн. Её лицо выдавало тихую панику.

— Леди Уилкс. Она… уже ждёт вас.

Спустившись в гостиную, я обнаружила леди Уилкс уже расположившейся на диване. Она была в визитном платье цвета увядшей розы, с тремя рядами кружев на лифе и шляпкой, украшенной вишнями из фарфора, которые при каждом движении головы тихонько позвякивали, как миниатюрный карильон. Рядом на столике уже стояла чашка чая, которую ей, по-видимому, подала Джейн или сама миссис Грант, не решившиеся спорить с натиском этой женщины.

— Дорогая леди Сандерс! — она воздела руки, как будто моё появление было ответом на её самую горячую молитву. — Я получила вашу записку и тут же решила, что просто обязана убедиться лично, что вы устроились!

— Леди Уилкс, — я улыбнулась, опускаясь в кресло напротив. — Как мило с вашей стороны. Дом великолепен, и я вам бесконечно признательна.

— О, пустяки! — она небрежно отмахнулась, и фарфоровые вишни на её шляпке согласно звякнули. — Дом не должен стоять пустым, а вам нужно место, достойное вашего имени!

Она взяла чашку и сделала неторопливый глоток, с таким видом, будто содержание этого фарфора интересовало её куда больше, чем чьи-либо жизненные драмы. Лишь после паузы леди Уилкс подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Но скажите, вы ведь уже знаете про решение суда? Весь Лондон только об этом и говорит!

— Знаю, — ответила я ровно.

— Разумеется, знаете! И как вы держитесь, это поразительно! На вашем месте я бы… впрочем, я никогда не была на вашем месте, и бог милостив, что не была. Но послушайте, дорогая, — она решительно поставила чашку на столик и посмотрела на меня с выражением генерала, готовящего наступление. — Вам нужно выехать в свет. Сегодня. Сейчас.

— Выехать? — переспросила я.

— В парк! В Гайд-парк! Боже мой, леди Сандерс, вы сейчас самая обсуждаемая женщина в Лондоне. Церковный суд, скандал с вашим мужем в клубе, публикация в «Морнинг Пост»! Если вы спрячетесь в доме, свет решит, что вы раздавлены позором. А позор, дорогая, — это не то, что с нами случается, а то, с чем мы соглашаемся.

Я смотрела на неё и думала, что леди Уилкс, при всей своей экстравагантности и болтливости, обладала инстинктом хищника, безошибочно чующего добычу. Её добычей в данном случае были не деньги и не влияние, а нечто более ценное для светской дамы определённого калибра: сплетни. Вывести в свет женщину после церковного развода означало стать центром внимания на ближайшие недели, и леди Уилкс собиралась извлечь из моего скандала максимум светского капитала. Но и мне это было нужно не меньше: показаться на людях под покровительством уважаемой дамы означало заявить Лондону, что я не изгой и не беглянка, а женщина, за которой стоят люди и связи. Я понимала её расчёт. Она, вероятно, понимала мой. И мы обе молчаливо соглашались с тем, что наши интересы совпадают.

— У меня сегодня визит к графине Уэстморленд в пять, — сказала я.

— К графине Уэстморленд! — выдохнула она. — Но это же… это великолепно! Я, признаться, тоже приглашена к ней на чай сегодня, какое чудесное совпадение!

Совпадение. Кто бы сомневался. Я была готова поставить все тысячу восемьсот фунтов на то, что леди Уилкс узнала о моём визите к графине ещё до того, как мой посыльный добежал до Гросвенор-сквер. У этой женщины были глаза и уши в каждом доме Мейфэра.

— Тогда тем более! — продолжала она. — Мы проедемся по парку, а оттуда сразу к графине, в моем экипаже, и это не обсуждается.

Спорить с ней было бесполезно, да и незачем. Я поднялась к себе переодеться, и спустя полчаса, сменив дорожное платье на кремовый муслин с вышивкой по подолу, уложив волосы с помощью Мэри и натянув длинные перчатки, спустилась в прихожую, где леди Уилкс, успевшая за это время допить вторую чашку чая, одобрительно меня оглядела и скомандовала:

— Идёмте же, дорогая, в парке сейчас самый разъезд, и будет прискорбно, если мы опоздаем к началу представления.

У крыльца нас уже ждал её экипаж, лакированный ландо с откидным верхом, запряжённый парой серых в яблоках, с кучером в ливрее и гербом на дверце. Верх был откинут по случаю прекрасной погоды, и это, я понимала, было частью плана: в закрытом экипаже нас никто не увидит, а видеть нас должны были все.

Дик занял место на козлах рядом с кучером, получив от леди Уилкс одобрительный взгляд:

— Какой представительный молодой человек. Ваш лакей?

— Мой слуга, — ответила я, не уточняя деталей.

Мы тронулись, и Лондон развернулся перед нами во всей своей красоте, яркий, шумный, залитый послеполуденным солнцем. Леди Уилкс, прикрывшись от этого блеска кружевным зонтиком, принялась неторопливо комментировать всё происходящее вокруг, указывая на каждый встречный экипаж сложенным веером, точно опытный экскурсовод в музее восковых фигур.

— Видите того джентльмена в синем? Лорд Эшби. Три года назад проиграл в карты поместье в Девоне и теперь живёт на содержании тёщи. Кивните ему, он безвреден. А вот тот, на вороном коне, не смотрите! Нет, впрочем, смотрите. Это капитан Харрис, он сейчас ухаживает за вдовой лорда Пембрука, хотя всем известно, что она на десять лет его старше и у неё вставные зубы. Да, я сказала «вставные зубы», дорогая, я ничего не выдумываю.

Я слушала вполуха, кивая в нужных местах и рассеяно улыбаясь встречным, но основное внимание моё было сосредоточено на другом: я наблюдала за реакцией людей. Нас замечали. Головы поворачивались, веера приподнимались к лицам, прикрывая шёпот, мужчины приподнимали шляпы с той преувеличенной учтивостью, которая могла означать и уважение, и любопытство, и желание рассмотреть получше. Леди Уилкс отвечала на каждое приветствие с королевским достоинством, а я сидела рядом с ней, прямая и спокойная, и держала на лице ту самую маску безмятежности, которую научилась носить за последние недели.

Мы въехали в Гайд-парк через ворота у Гайд-парк-корнер, и экипаж влился в неспешный поток карет, ландо и всадников, двигавшихся по Роттен-Роу. Час прогулки, между тремя и пятью пополудни, был священным ритуалом лондонского высшего общества. Здесь показывались, здесь оценивали, здесь заводили и разрывали знакомства, и каждый экипаж, каждая шляпка, каждый кивок головой был частью сложной, безмолвной коммуникации, правила которой не были записаны ни в одном учебнике, но которые каждый знал наизусть.

— Смотрите, леди Сэндис, — леди Уилкс ткнула веером в сторону элегантного экипажа, из которого выглядывала дама средних лет в бархатном спенсере. — Жена министра. Она сейчас на вас посмотрит… Да! Видите? Она кивнула! Это очень хорошо, дорогая. Жена министра не кивает просто так.

Я кивнула в ответ, хотя понятия не имела, кто такая леди Сэндис и что означает её кивок в сложной иерархии лондонских приветствий.

Мы проехали по аллее вдоль Серпентайна, где утки лениво скользили по зеркальной воде, и я на несколько минут позволила себе забыть обо всём, просто сидеть в мягком экипаже, подставив лицо тёплому ветерку, нагретой хвоей и распускающимися в садах розами. Я смотрела, как солнце играет в пышной листве каштанов, и думала о том, что этот жестокий и равнодушный город в такие мгновения умеет быть невыносимо красивым. Я почти успела поверить в это умиротворение, но ровно до того момента, пока мы не свернули к выезду из парка.

Там, на боковой дорожке, нам навстречу двигался всадник на рослом караковом жеребце. Он был в тёмно-сером сюртуке и цилиндре, и я узнала его прежде, чем разум успел подтвердить очевидное. Тело среагировало мгновенно: руки похолодели, желудок скрутило, и всё моё спокойствие треснуло, как тонкий лёд под сапогом.

Колин.

Он тоже увидел меня. Его взгляд скользнул по нашему экипажу и остановился на моём лице. Он чуть натянул поводья, жеребец замедлил шаг, и я поняла, что он раздумывает, подъехать или нет.

В тот же миг тёплая, сухая ладонь легла на мою руку. Леди Уилкс, не поворачивая головы и сохраняя на лице выражение ледяной невозмутимости, сжала мои пальцы с неожиданной силой.

— Не смотрите на него, — произнесла она вполголоса, не разжимая губ. — Смотрите на меня, улыбайтесь. Он не посмеет подъехать к моему экипажу и устроить сцену. Не здесь и не при всех.

Я перевела взгляд на неё. Улыбнулась. Это стоило мне всех сил, которые я накопила за утро, за завтрак, за целую ночь сна. Но я улыбнулась и продолжала улыбаться, пока экипаж проезжал мимо Колина, и я спиной, затылком, каждым позвонком чувствовала его взгляд, тяжёлый и неотрывный, как прицел ружья.