Сахарная империя. Сделка равных

Глава 5

Мы вернулись из банка в тот час, когда послеполуденное солнце стояло в самом зените, заливая ослепительным светом узкие улицы Блумсбери. Воздух здесь, в отличие от просквоженного ветрами Сити, казался плотным и неподвижным; он был густо настоян на запахе разогретого камня и тяжелых кухонных ароматах, доносившихся из цокольных этажей. Кэб замер у дома с протяжным, жалобным скрипом. Дик, спрыгнув с козел, привычным скупым жестом распахнул дверцу, выпуская нас наружу.

Едва коснувшись мостовой, я на ходу отряхнула дорожную пыль, осевшую в складках юбки, и обернулась к Дорсу.

— Подождите здесь. Мне нужно лишь сменить платье, и мы немедленно отправимся на Харли-стрит.

Дик ответил коротким кивком и остался у экипажа. Мы же с Мэри поспешили скрыться в прохладной тишине дома. Она всё ещё пребывала в каком-то лихорадочном оцепенении: судорожно прижимала к груди банковскую книжку, вцепившись в неё побелевшими пальцами. В её глазах, блестевших от восторга и испуга, читалась наивная вера в то, что это хрупкое сокровище может раствориться в воздухе, стоит ей хоть на миг ослабить хватку.

— Мэри, — окликнула я её, возвращая в реальность, — помоги мне переодеться, у меня всего лишь сорок минут.

Она вздрогнула, точно очнувшись от транса, сунула книжку глубоко в карман платья и заторопилась следом за мной на второй этаж.

В спальне я первым делом распахнула старый сундук, стоявший у стены. Стоило крышке откинуться, как комнату наполнил густой, успокаивающий аромат сушёной лаванды. Там лежало моё лучшее платье из Кента. Тёмно-синий муслин, безупречно строгий крой, полное отсутствие кружев или легкомысленных бантов. Это было платье «благородной бедности» — чистое, добротное, лишённое столичного лоска. Именно то, что нужно, чтобы вызвать сочувствие, не роняя достоинства.

Я быстро стянула запылённое дневное платье, бросив его на изножье кровати. Мэри помогла мне облачиться в синее, расправляя каждый шов и подтягивая ленты. Ткань приятно холодила кожу, ложась мягкими складками, которые придавали фигуре необходимую стать.

— Волосы, — велела я, опускаясь на жесткий стул перед зеркалом.

Мэри взялась за работу с молчаливым усердием. Она скрутила их в простой, но изящный узел на затылке, закрепила шпильками и, чуть помедлив, добавила тонкую синюю ленту, идеально подходящую к платью. Никаких локонов, никаких кокетливых завитков, которые могли бы выдать во мне желание понравиться, всё было почти монашески.

Я оглядела своё отражение в мутноватом стекле. Женщина, смотревшая на меня оттуда, выглядела безупречно в своей строгости. Скромная, но не жалкая. Пострадавшая, но сохранившая внутренний стержень. Именно такой меня и должны были увидеть в гостиной на Харли-стрит.

— Готово, — выдохнула я, поднимаясь. — Спасибо, Мэри.

Она ответила глубоким, старательным и оттого немного неуклюжим реверансом. Получив должность будущей распорядительницы, Мэри уцепилась за эту возможность мертвой хваткой, и теперь она при каждом удобном случае подчеркивала свой новообретенный статус. Я не стала поправлять её, в глазах девушки горел огонь честолюбия, который был мне только на руку. Напротив, я позволила себе едва заметно улыбнуться в ответ, закрепляя в ней эту уверенность.

И больше ни слова не сказав, я накинула на плечи лёгкую шаль и, подхватив ридикюль, направилась к выходу.

Дик всё так же стоял у кэба, не сдвинувшись ни на дюйм. Завидев меня, он молча распахнул дверцу, и я забралась в прохладный полумрак экипажа. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая звуки улицы. Через секунду карета качнулась под тяжестью вскочившего на козлы Дорса, и колёса загрохотали по неровным булыжникам.

Поездка заняла чуть менее получаса. Я смотрела в окно, наблюдая, как сонные улочки Блумсбери сменяются шумными перекрестками, а затем чинными кварталами Мэрилебона. Здесь шум города затихал, уступая место респектабельному спокойствию, нарушаемому лишь перестуком копыт породистых лошадей.

Вскоре мы въехали на Харли-стрит. Улица встретила нас ровными рядами особняков, стоявших плечом к плечу с безупречной симметрией. Фасады из тёмного кирпича смотрели на мир строгими рядами высоких окон, и в этом единообразии читалась уверенная власть старых денег.

Экипаж замедлил ход и плавно остановился у дома номер двенадцать. Он ничем не выделялся среди соседей, кроме, пожалуй, исключительной чистоты белокаменных ступеней и входной двери, выкрашенной в глянцево-чёрный лак.

Я выбралась из кэба, на мгновение задержавшись, чтобы поправить шаль, и решительно направилась к дверям. Но не успела я поднять руку к тяжёлому кольцу в пасти латунного льва, как дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возник лакей в безупречной ливрее.

— Леди Сандерс? — осведомился он с той ледяной учтивостью, которая приличествует слуге в подобном доме.

— Да.

— Прошу вас, мадам. Леди Уилкс ожидает.

Он отступил в сторону, приглашающим жестом указывая на прохладную глубину холла. Я шагнула внутрь, и мои каблуки глухо застучали по безупречно вымытому мрамору. Однако я не успела сделать и трех шагов, как в дальнем конце коридора зашуршало платье, и из тени навстречу мне почти вылетела невысокая, но величественная матрона.

Её статус угадывался мгновенно: ни одна экономка не позволила бы себе платье цвета бордо с такой богатой кружевной отделкой, а уж тем более массивный гребень с аметистами, венчавший седые волосы. Леди Уилкс, а это могла быть только она, казалась воплощением непоколебимой власти. Острые черты её лица смягчались живым блеском проницательных серых глаз, в которых сейчас читалось нетерпеливое ожидание.

— Леди Сандерс! — её голос, звучный и глубокий, мгновенно заполнил пространство холла. — Какая радость!

Она порывисто протянула мне обе руки, но стоило моим пальцам коснуться её ладоней, как она тут же перехватила меня под локоть. Одним решительным движением увлекла меня в сторону подальше от любопытных ушей лакея и доверительно понизила голос:

— Представьте, леди Сандерс… Всего два часа назад! Ко мне явился клерк из самого Интендантства. Они арендовали мой дом на Кинг-стрит для вас на целый год! Сказали, что вы оказываете неоценимую помощь нашей армии в борьбе с этим проклятым корсиканцем.

Её глаза сияли таким восторгом, будто я только что в одиночку захватила французский флот. Она явно наслаждалась сопричастностью к большой тайне.

— Какое благородное дело, дорогая! Я так рада, что могу внести свою лепту в защиту Британии!

Я позволила себе слабую, исполненную достоинства улыбку, стараясь выдержать нужный настрой: смесь патриотической гордости и женской скромности.

— Да, леди Уилкс. Долг перед Англией превыше любых личных невзгод.

Она сжала мою руку с неожиданной силой. В этом жесте было не только одобрение, но и своего рода присяга на верность.

— Вы героиня, дорогая моя! Настоящая героиня! — Она на мгновение замолчала, жадно вглядываясь в моё лицо, а затем придвинулась ещё ближе, и её слова стали едва различимы. — Но сейчас ни слова об этом. У меня гостьи — дамы весьма уважаемые, но, увы, совершенно не умеющие держать язык за зубами. Им не следует знать о королевских делах, вы понимаете…

Она многозначительно подмигнула мне, и я едва сдержала ответную улыбку. Было очевидно: леди Уилкс видела себя по меньшей мере придворной интриганкой эпохи Тюдоров, и эта секретность доставляла ей едва ли не большее удовольствие, чем сама аренда дома.

— Разумеется, — кротко кивнула я.

— Пойдёмте же, я вас представлю.

Она по-хозяйски взяла меня под руку, и мы направились через холл к высоким двустворчатым дверям, за которыми уже слышался приглушённый звон чайных ложечек о фарфор.

Гостиная леди Уилкс была воплощением элегантности и комфорта. Высокие окна, затянутые тончайшими кружевными занавесками, смягчали яркий дневной свет, наполняя комнату ровным золотистым сиянием. Стены, обитые кремовым шёлком, служили идеальным фоном для потемневших от времени портретов предков в тяжёлых рамах. Воздух здесь был пропитан дорогим табаком, ароматом свежей выпечки и едва уловимым духом старого дерева. У камина, где в глубокой тишине уютно тлели угли, стояли мягкие кресла, обитые изумрудным бархатом, а в центре этого полукруга красовался низкий столик, уставленный сервизом из прозрачного, как яичная скорлупа, фарфора.

За столом сидели три дамы, и все три мгновенно повернулись ко мне, едва мы с леди Уилкс переступили порог. Их взоры скользнули по моему платью, причёске, лицу — быстрая, цепкая оценка, которую светские дамы производят в первые секунды знакомства.

— Дорогие мои, — торжественно объявила леди Уилкс, подводя меня ближе к кругу кресел, — позвольте представить вам леди Катрин Сандерс.

Женщина лет сорока пяти, высокая и статная, лишь слегка склонила голову в приветствии, не выпуская из рук веера. Её платье из тяжёлого тёмно-синего шёлка и острый, высоко поднятый подбородок выдавали натуру высокомерную и крайне проницательную.

— Леди Сент-Джон, — представила её хозяйка. В голосе незнакомки, когда она произнесла ответное приветствие, слышалась сталь, но внимательный прищур выдавал скорее любопытство, чем враждебность.

Сидевшая рядом дама чуть помоложе, с пышными формами и явным избытком жемчуга на шее, ответила мне коротким наклоном корпуса. В её улыбке сквозило живое, почти детское желание первой узнать все подробности моего скандального переезда.

— Миссис Чамли, — прозвучало имя.

Последней отозвалась женщина лет пятидесяти с благородной сединой в волосах. Она единственная сделала движение, будто собиралась подняться мне навстречу, но в итоге лишь отложила на столик своё рукоделие и мягким жестом указала на свободное кресло рядом с собой. На её лице годы оставили следы не столько возраста, сколько пережитых интриг.

— Графиня Эшер, — закончила представление леди Уилкс.

— Присаживайтесь ближе к огню, дорогая, — голос графини звучал располагающе и тепло. — В Лондоне сейчас так суетно, а вы, должно быть, совершенно измотаны.

Я опустилась в глубокое бархатное кресло, чувствуя, как напряжение в спине, наконец, начинает отпускать. Леди Уилкс тем временем уже занялась чайником. Тонкий аромат бергамота поплыл по комнате, смешиваясь со сладковатым запахом бисквитов и свежих сэндвичей с огурцом, аккуратно разложенных на блюдах.

— Сахар, леди Сандерс? — осведомилась хозяйка, занеся серебряные щипчики над хрустальной сахарницей.

— Один кусочек, благодарю вас.

Она ловко опустила кубик в мою чашку и протянула её мне. Я приняла чашку, ощущая пальцами живое тепло, и сделала первый глоток. Горячий, крепкий напиток с благородной горчинкой был именно тем спасением, в котором я нуждалась после этого бесконечного дня.

— Какая ужасная сырость в этом году, не находите ли? — начала миссис Чамли, явно стараясь растопить лёд светской неловкости. — Мой муж утверждает, что такой промозглой весны Лондон не видел уже доброе десятилетие.

— О да, — со вздохом поддержала леди Сент-Джон. — Мой садовник в полном отчаянии. Розы стоят в бутонах и никак не зацветают, боюсь, майские туманы их погубят.

— А у меня в поместье сад превратился в болото, — графиня Эшер печально качнула головой. — Пришлось нанимать людей, чтобы прорыть дополнительные стоки, иначе к лету мы останемся без аллей.

Разговор плавно перетёк от капризов погоды к парижским модам. Леди Уилкс с воодушевлением принялась описывать новые фасоны шляпок, которые, несмотря на войну, всё же просачивались в английские лавки.

— Вы ведь были у мадам Лефевр, леди Сандерс? — миссис Чамли слегка подалась вперёд.

— Да. Ткани в этом сезоне изумительны. Мадам предложила мне несколько отрезов муслина совершенно необыкновенных, легких, почти воздушных.

— О, муслин! — вздохнула графиня Эшер. — Я обожаю эту ткань, но она так капризна. Стоит один раз присесть, и платье измято. Скажите, как в Кенте справляются с этой бедой? Есть ли секрет, как дольше сохранить его свежесть?

— Моя горничная всегда заворачивает муслиновые платья в тонкое хлопковое полотно, которое я велю слегка пропитывать лавандовой водой. Это не только оберегает от насекомых, но и, как мне кажется, помогает ткани дышать, не теряя при этом форму.

— Лаванда… — задумчиво повторила леди Сент-Джон. — Это весьма разумно. И, должно быть, аромат куда приятнее камфоры, от которой только тяжелеет голова.

Она откусила кусочек бисквита и, чуть прищурившись, добавила:

— А какие духи вы предпочитаете, леди Сандерс?

— Я недавно открыла для себя лавандовую воду с цитрусовыми нотами, — ответила я, стараясь говорить непринуждённо. — Нужно взять сушёную лаванду и настоять её на крепком светлом вине или хорошем бренди в тёмном месте, а после добавить несколько капель масла бергамота. Получается аромат удивительной свежести, не такой приторный, как тяжёлые восточные масла, но он держится на ткани поразительно долго.

Миссис Чамли даже затаила дыхание.

— Какая прелесть! Я непременно велю своей горничной попробовать. Мои парижские духи почти закончились, а новые сейчас не достать, проклятая война делает нас заложницами старых запасов.

— О, если говорить о свежести, — подхватила графиня Эшер, — то я не могу не отметить ваш цвет лица. Чем вы пользуетесь, дорогая? Неужели кентская вода обладает волшебными свойствами?

Я отставила чашку, чувствуя, как внимание всех дам сосредоточилось на мне.

— Это очень просто, — начала я спокойным, уверенным тоном. — Я использую настой розмарина. Розмарин пробуждает жизнь в коже, заставляет кровь бежать быстрее. Нужно лишь заварить свежие веточки с вечера и дать им настояться, а затем выставить кувшин на ночной воздух или спустить в самый холодный угол погреба. Разумеется, чем ближе вода будет к ледяному состоянию, тем заметнее станет результат. Если протирать лицо таким настоем по утрам, кожа оживает сама по себе, и никакие румяна не требуются.

— Ледяная вода? — миссис Чамли в недоумении приподняла брови. — Разве это не опасно? Мой аптекарь утверждает, что лицо должно быть в тепле.

— Напротив, — мягко возразила я. — Холод делает кожу упругой, как будто вы только что вернулись с долгой прогулки на свежем воздухе. Главное — не тереть лицо слишком сильно, а лишь касаться его смоченным лоскутом тонкого льна.

Леди Сент-Джон одобрительно кивнула. Практичность моего совета явно пришлась ей по душе.

— А от примет времени есть ли какое-нибудь средство? — спросила она чуть тише.

— Есть старый способ очищения, — продолжала я. — Нужно взять мелко смолотую овсяную муку и смешать её со свежими сливками до состояния густой пасты. Если осторожно втирать такую смесь в кожу, а затем смыть тёплой водой, овсянка заберёт с собой всю пыль и усталость, а сливки напитают и смягчат лицо. Делать это нужно не чаще раза в неделю.

Дамы переглянулись, и я увидела в их глазах не просто любопытство, а искреннее уважение. Для них я теперь была не «несчастной жертвой обстоятельств», а женщиной, владеющей секретами, которые не купишь ни у одного парижского лавочника.

— А в кулинарных искусствах, леди Сандерс, вы столь же сведущи? — спросила леди Уилкс, грациозно наполняя свою чашку во второй раз.

— Немного, — ответила я с легкой улыбкой. — В Кенте я часто заглядывала на кухню, когда была совсем маленькой. Наша старая кухарка была привязана ко мне и со временем доверила несколько фамильных рецептов.

— О, молю вас, расскажите! — воскликнула миссис Чамли, даже подавшись вперед. — Мой повар совсем заскучал, готовит одно и то же изо дня в день.

Я на мгновение задумалась, словно выбирая из множества вариантов самый достойный.

— Есть один десерт, который я особенно ценю. Мы называем его «Кентским лимонным кремом», — произнесла я негромко, доверительным тоном хранительницы фамильной тайны. — Нужны самые свежие лимоны, их сок смешивают с яичными желтками, сахаром и небольшим количеством отборного сливочного масла.

Я сделала паузу, дожидаясь, пока дамы внимательнее вслушаются в рецепт.

— Секрет в том, что смесь нельзя ставить на открытый огонь. Её нужно томить на водяной бане, постоянно помешивая деревянной ложкой. Главное терпение: массе нельзя давать закипеть, иначе желтки свернутся. Но когда она густеет, становясь гладкой и нежной, её переливают в чашку и охлаждают. Получается десерт с тончайшим ароматом лимонной цедры. Его можно подавать к чаю в маленьких вазочках или наполнять им легкие пирожные.

— Боже мой, какая изысканность! — выдохнула миссис Чамли, и в её глазах уже читалось распоряжение повару. — Совсем без муки? Это должно быть невероятно легко!

— Звучит по-французски, — заметила графиня Эшер. — В этом чувствуется истинный вкус.

— Возможно, когда-то корни рецепта и были французскими, — согласилась я, — но в Кенте он прижился так давно, что стал своим.

Леди Сент-Джон медленно отставила чашку, и выражение её лица внезапно переменилось. Она обменялась короткими, многозначительными взглядами с остальными дамами, и я почувствовала, как уютная атмосфера в гостиной мгновенно переменилась. Наступил момент, ради которого мы все здесь собрались.

— Леди Сандерс, — начала она осторожным, почти торжественным тоном, слегка наклоняясь ко мне. — Леди Бентли уже поведала нам вашу печальную историю. Я понимаю, как невыносимо тяжело касаться подобных тем… Но знайте: мы считаем, что вы поступили как истинная леди, и женщина безупречных правил, покинув кров, где воцарился такой… — она на секунду запнулась, и её губы брезгливо дрогнули, — такой немыслимый грех.

Я тотчас почувствовала на себе тяжесть всеобщего внимания, но не вздрогнула и не отвела глаз. Просто замерла, глядя в свою чашку, где на дне ещё дрожали остатки чая. Я молчала. Не плакала, не искала оправданий — я позволила тишине работать на меня. В этой паузе, повисшей над чайным столиком, было всё: и оскорблённое достоинство, и тихая скорбь, и та непреклонность, которую свет уважает куда больше, чем самые громкие жалобы.

— Господи, что вы, должно быть, пережили! — миссис Чамли сокрушенно покачала головой, прижав ладонь к груди, отчего её жемчуга негромко звякнули. — Я бы не смогла… Просто не смогла бы дышать с ним одним воздухом. Жить под одной крышей с человеком, который так осквернил свою семью…

Графиня Эшер прикрыла глаза, и в её глубоком вздохе читалось искреннее негодование.

— Мой покойный супруг всегда говорил: мужчины бывают слабы перед искушениями, — она понизила голос до доверительного, почти драматического шёпота. — Завёл бы он любовницу — ну что ж, таков наш мир, мы умеем закрывать на это глаза ради мира в семье. Но родная сестра жены? Это не просто грех, это мерзость перед Богом и людьми!

Леди Сент-Джон выпрямилась, и в её осанке появилось нечто карающее, а стук её чашки о блюдце прозвучал как приговор.

— Я сразу рассказала обо всем мужу. Сэр Артур был в полной ярости. Он непременно поддержит ваш акт в Парламенте, леди Сандерс. Мы обсуждали это вчера за ужином. Такие дела нельзя оставлять безнаказанными, ведь это угроза самим устоям нашего общества.

— Мой супруг тоже не останется в стороне, — горячо добавила миссис Чамли. — Он прямо сказал: будь это актриса, или какая-нибудь танцовщица, это было бы предосудительно, но объяснимо. Но сестра! Это же противоестественно!

Я медленно подняла голову, сохраняя лицо спокойным, но позволяя дамам прочесть в моих глазах затаённую боль.

— Благодарю вас, — произнесла я. — Ваша поддержка… это значит для меня больше, чем я могу выразить. Это действительно было нелегко, но я не могла поступить иначе. Оставаться там означало бы разделить этот позор.

Леди Уилкс, сидевшая ближе всех, протянула руку и крепко сжала мою ладонь.

— Вы поступили как истинная леди, дорогая моя. И Лондон это оценит, поверьте мне.

Внутри меня в этот момент всё ликовало. Колин проиграл, даже не успев начать сражение. Мужчины этого города могли бы простить ему любые интрижки на стороне, долги или незаконнорождённых детей, но их жёны — истинные хранительницы порогов — никогда не простят инцестуозный скандал. Теперь мой путь через Парламент был расчищен их руками.

Напряжение постепенно начало спадать. Разговор плавно перетёк в более привычное русло: сплетни о последних скачках, обсуждение бала у герцогини Девонширской и свежие слухи о том, что принц Уэльский снова погряз в немыслимых долгах. Я слушала, изредка кивала и вставляла короткие, взвешенные реплики, стараясь более не выделяться, позволяя дамам чувствовать себя моими защитницами.

Наконец, когда часы на каминной полке пробили половину шестого, я сочла момент для ухода идеальным.

— Благодарю вас за гостеприимство, леди Уилкс, — я поднялась, и дамы ответили мне благосклонными кивками. — Но мне пора.

Хозяйка тут же встала, выражая готовность проводить меня лично. Мы вышли из уютного тепла гостиной в прохладный холл. У самых дверей она на мгновение задержала мою руку и заговорила шепотом, в котором деловитость мешалась с заговорщицким азартом:

— Я лично прослежу, чтобы дом на Кинг-стрит был готов к вашему визиту, Катрин. Мебель, серебро, бельё — я велю всё проверить. Вы сможете въехать уже послезавтра.

Я ответила ей легким, исполненным признательности поклоном.

— Вы проявляете необыкновенную доброту к человеку, оказавшемуся в столь непростом положении.

— Мы должны поддерживать друг друга, — многозначительно улыбнулась она. — Особенно когда речь идёт о чести леди… и о служении Англии. Это наш общий долг.

Я попрощалась и вышла на ступени. Воздух Лондона стал заметно холоднее, а туман гуще. Дик стоял у кэба, придерживая дверцу. Я забралась в пахнущую кожей глубину экипажа, и мы тронулись, оставляя позади чопорную роскошь Харли-стрит.

Когда мы вернулись в Блумсбери, город уже погрузился в густые синие сумерки. Уличные фонарщики только начинали свой обход, и дом встретил меня мягким светом свечей в окнах.

Едва я переступила порог, как из кухни выбежала Мэри. Её чепец слегка сбился набок, она замерла передо мной, не сводя с меня глаз.

— Госпожа! Ну как всё прошло?

— Более чем успешно, Мэри, — я стянула шаль, чувствуя, как домашнее тепло обволакивает плечи. — Собирай вещи. Через два дня мы переезжаем в Сент-Джеймс, на Кинг-стрит.

Горничная ахнула, всплеснув руками.

— О, госпожа! Неужели правда? В такой район!

— Да, Мэри, — я довольно улыбнулась, глядя на её сияющее лицо. — А теперь давай поужинаем. День выдался таким долгим, что, кажется, я не ела целую вечность.

Она радостно кивнула и поспешила на кухню, а я прошла в гостиную и обессиленно опустилась в кресло. В камине потрескивали угли, отдавая комнате последнее тепло, и я на мгновение прикрыла глаза. Усталость навалилась тяжёлым грузом, но это была та редкая, согревающая усталость, которая приходит вслед за большой победой.

Через двадцать минут Мэри пригласила меня к столу. Она явно старалась угодить: на тарелке дымилась жареная курица, чья золотистая кожица была густо посыпана сушеным тимьяном и шалфеем. Рядом лежали ломти свежего хлеба, ещё хранившего тепло печи, и запеченные в меду пастернак и морковь. На десерт Мэри подала яблочный пирог, от которого исходил густой аромат корицы.

Я ужинала в одиночестве, наслаждаясь тишиной и вкусом простой домашней еды. Из глубины дома доносилось приглушенное бормотание — Мэри что-то оживленно пересказывала Дику, и его редкое, басовитое ворчание в ответ лишь подчеркивало её неуемную энергию. Эти звуки жизни за стеной не мешали, а напротив создавали ощущение безопасности.

Когда с ужином было покончено, я поняла, что у меня нет сил даже на то, чтобы развернуть свежую газету. Поднявшись к себе, я будто в полусне скинула легкое муслиновое платье и оставила его на стуле, зная, что утром заботливые руки Мэри приведут его в порядок. На смену шелестящей ткани пришла мягкая прохлада ночной сорочки.

Комната была наполнена зыбкими тенями. Я задула свечу, наблюдая, как тонкая струйка дыма тает в темноте, и едва голова коснулась подушки, как реальность окончательно отступила. Сон накрыл меня плотной, тёплой волной, унося прочь все тревоги этого бесконечного дня.