Сценарии американского кино

Орсон Уэллес, Герман Манкиевич. Гражданин Кейн[6]

1940 год.

Панорама Ксанаду... Вступает музыка...

В ночной мгле, где-то очень далеко, светится окно. К нему движется камера.

Вырисовываются мощные заграждения: толстая колючая проволока, гигантская витая ограда, колоссальные решетчатые ворота. Ворота увенчаны огромной буквой «К»; ее черные контуры выделяются на фоне светлеющего предрассветного неба. Сквозь заграждения виден силуэт огромного замка на горе Ксанаду.

Мы движемся к небольшой светящейся точке — окну замка и проезжаем необъятные владения Чарлза Фостера Кейна.

Правее замка, вдоль берега моря, тянутся бескрайние просторы. Когда-то здесь была лишь пустынная болотистая равнина. Кейн изменил природу, создал красивый горный пейзаж.

И холмы и гору создали здесь человеческие руки. Они разбили прекрасные парки, вырыли озера. С вершины горы над всей окрестностью господствует громадный замок, вернее замковый ансамбль, в который входят несколько европейских замков различных архитектурных стилей.

Когда-то здесь все цвело и благоухало... Земля приносила обильные урожаи.

А сейчас повсюду следы запустения. Площадки для игры в гольф заросли тропическими растениями — так давно здесь не играли.

Печально выглядит огромный зоопарк гагенбековского типа. Еще сохранились рвы с водой, отделявшие участки земли, где на свободе жили звери. На этих участках остались лишь надписи: «Львы», «Тигры», «Жирафы»...

В вольере для обезьян медленно покачивается большая нахальная обезьяна. Одинокая, она смотрит на далекое окно, светящееся в утренней мгле.

В бассейне кучей лежат спящие аллигаторы. В грязной воде отражается освещенное окно.

У лодочного причала в воде плавает старый номер нью-йоркской газеты «Инквайрер». Ветер несет газету в высохший бассейн для плавания.

Внизу вокруг замка стоят наглухо заколоченные коттеджи.

Подъемный мост. Под ним заросший зловонный ров.

За небольшими, еще крепкими воротами, у стен замка разбит прекрасный сад. В нем и сейчас безупречный порядок. Много редкостных экзотических растений. В роскошных тропических цветах есть что-то безвольное, безнадежное... Мох... мох... много мха...

Когда камера приближается вплотную к окну, в комнате гаснет свет. Музыка смолкает. На стеклах отражаются великолепные, но мрачные владения Кейна.

Спальня Кейна. Снова вступает музыка.

На фоне гигантского окна силуэт огромной кровати Кейна. Наплывом все это переходит в сказочный снежный пейзаж.

Неправдоподобно крупные снежинки осыпают вычурный деревенский домик, снежную бабу. Где-то звенят бубенцы, как бы пародируя колокольчики буддийского храма.

Неожиданно музыка замирает. Раздается старческий голос Кейна:

— Розовый бутон!

Камера отъезжает, и мы видим, что сказочный пейзаж — это внутренность стеклянного шарика, который Кейн держит в руке. Это один из тех шариков, какие можно встретить на базаре в любом уголке земного шара.

Рука Кейна, сжимавшая шарик, слабеет... Шарик выпадает из нее, скользит по ступеням подножия кровати, покрытым ковром, падает на мраморный пол и разбивается. Осколки сверкают в лучах утреннего солнца.

На окно опускаются жалюзи: лучи восходящего солнца, превратившись в узкие полоски, перекрещиваются.

В полутьме комнаты виден силуэт сиделки. Она покрывает тело умершего Кейна простыней. Под этим тонким покровом вырисовываются очертания его тела.

Кинохроника

Просмотровый кинозал.

Начинается демонстрация последнего выпуска кинохроники. Это обычный ежемесячный полнометражный фильм из серии тех, которые посвящаются определенному событию или известному лицу.

На экране появляются титры. Мы приближаемся к ним, и экран просмотрового зала сливается с настоящим экраном...

Титры: «США. Владелец Ксанаду — Чарлз Фостер Кейн».

Вступает диктор. На экране кинохроника 1940 года. Перед зрителем — принадлежащие Кейну бескрайние заброшенные земли флоридского побережья.

Диктор. Ксанаду — легендарное место, где знаменитый Кубла Хан основал свой величественный храм удовольствий. (Цитирует стихи.) «Эти плодородные земли были окружены кольцом стен и башен». В наши дни почти такую же легендарную славу заслужило Ксанаду во Флориде. На земле нет другого места таких масштабов, предназначенного для наслаждений. Здесь на пустынных просторах побережья Галф Коуст была задумана и воздвигнута для Кейна огромная гора. В 1940 году здесь состоялись самые величественные и самые странные похороны, какие когда-либо, где-либо происходили, — был предан земле выдающийся человек нашего столетия — Кубла Хан Америки — Чарлз Фостер Кейн.

Титр. «Для сорока четырех миллионов американских читателей значительно интереснее, чем любая знаменитость, о которой кричали заголовки его газет, был сам Кейн, величайший газетный столп нескольких поколений».

Экран заполняет огромный портрет Кейна.

Вступает диктор. До появления нового титра он рассказывает о Кейне.

Мы видим, что портрет Кейна напечатан на первой половине газеты «Инквайрер». Его обрамляют извещения о похоронах и многочисленные заголовки.

На экране появляются газетные сообщения американской и иностранной прессы о смерти Кейна... Фотографии Кейна. Заголовки этой информации самые разнообразные. Характеристика диаметрально противоположная. Одни его называют «патриот» и «демократ», «пацифист». Другие — «военное чудовище», «предатель», «идеалист», «американец»...

Диктор. В истории журналистики есть имена более уважаемые, чем имя Чарлза Фостера Кейна. И это справедливо. Среди издателей Кейн стоит на втором месте. Его имя идет после Джемса Гордона Беннета первого; Кейн — его дерзающий блудный сын. Для всей Америки Кейн был тем же, чем Нортклифф и Бивербрук для Англии, Паттерсон и Мак Кормик только для Чикаго; Бонфилс и Сомме для Денвера, покойный великий Джозеф Пулитцер для Нью-Йорка. Он был таким же, как и американский король газетного синдиката, издатель и земельный магнат, все еще могущественный Херст.

Всё это крупные имена. Но никто из них не встречал такой ненависти и не имел такой популярности, никого так не боялись и ни о ком из них так много не говорили, как о Чарлзе Фостере Кейне.

Титр. «С 1895 и до 1940 года Кейн был влиятельным человеком. Многие из этих лет были годами его славы».

Вступает диктор. Одновременно на экране появляются кадры кинохроники.

Диктор. Все помнят об ужасном землетрясении в Сан-Франциско. Газеты Кейна первыми сообщили о несчастье и первыми призвали оказать помощь пострадавшим. И они первыми оповестили мир о помощи Кейна.

Кадры хроники.

На улицах Сан-Франциско бушует пламя... Сан-Франциско после пожара... Специальные поезда, на них огромные плакаты: «Кейн организует помощь пострадавшим». Двойной экспозицией впечатана дата «1906 год».

Первая мировая война.

Диктор. Газеты Кейна первыми, на восемь часов раньше своих конкурентов, оповестили о перемирии. Они опубликовали со всеми подробностями условия, предложенные Германии маршалом Фошем в Компьенском лесу.

На экране железнодорожный вагон Фоша, участники переговоров о мире.

Двойной экспозицией в кадр впечатана дата «1918 год».

Диктор. В продолжение сорока лет печать Кейна занимала четкую позицию во всех происходящих событиях.

Следуют кадры с датами: ...1898, 1910, 1922. Газетные заголовки, карикатуры, звуковая кинохроника, кадры немого кино, посвященные избирательному праву женщин (известный кадр из хроники 1914 года). Закон о запрещении спиртных напитков. Стачки рабочих.

Диктор. Не было ни одного общественного деятеля, к которому Кейн лично оставался бы равнодушен. Он либо поддерживал его, либо выступал против. А часто случалось, что он кого-либо поддерживал, а потом начинал против него враждебную кампанию.

Кадры из старой кинохроники. Перед зрителем проходят: Вильям Дженнингс Бриан, Теодор Рузвельт, Сталин, Уолтер П. Тэтчер, Эл Смит, Мак Кинлей, Лэндон, Франклин Рузвельт...

В кадрах кинохроники последних лет на экране появляется пожилой Кейн с лидерами фашистов: Гитлером, Герингом. Еще более поздние кадры показывают Кейна с Чемберленом и Черчиллем.

Диктор. Начал Кейн с прогоравшей газетенки.

Ветхое здание. В окна видны старые типографские машины. Старомодными золотыми буквами выведено:

«Инквайрер» (1892).

Диктор. Кейн владел тридцатью семью газетами, тринадцатью журналами и рядом радиостанций. Это было государство в государстве. Он имел склады колониальных товаров, бумажные фабрики, жилые дома, заводы, леса, океанские пароходы.

Роскошное современное здание «Инквайрера» (1891–1911 годы).

Карта США заполняет экран.

Диаграмма распространения изданий Кейна. Крошечные фигурки мальчишек-газетчиков из Нью-Йорка несутся в Чикаго, Детройт, Сан-Луи, Лос-Анжелос, Сан-Франциско, Вашингтон, Атланту, Эль-Пасо и другие города Америки.

Слышны их голоса: «Экстренный выпуск газеты Кейна! Экстренный выпуск!»

Диктор. В течение пятидесяти лет богатства империи Кейна пополнял бесконечный поток золота из рудника, третьего в мире по своим запасам.

Большой рудник.

Полным ходом идут работы. Огромные трубы извергают клубы дыма... Движутся вагонетки, проносятся поезда.

Большая вывеска: «Компания рудников Колорадо» (1940).

Другая вывеска: «Малый Салем, Колорадо, 25 миль».

Диктор. О происхождении богатств Кейна в Америке существует легенда... В 1868 году хозяйка одной гостиницы, Мэри Кейн, получила от задолжавшего ей постояльца документы на заброшенный рудник «Рудная жила Колорадо». Казалось, что эти документы ничего не стоят.

Гравюра: Малый Салем, 70 лет назад. На медной пластинке надпись: «1870 год».

Фотография Томаса Фостера Кейна и его жены Мэри в день их свадьбы.

Фотография Мэри Кейн с пятилетним сыном — Чарлзом Фостером Кейном.

Диктор. Спустя пятьдесят семь лет, на заседании конгресса, Уолтер П. Тэтчер — знаменитый старик с Уолл-стрита, который в течение ряда лет был главной мишенью для атак газет Кейна против «трестов», — вспомнил о путешествии, предпринятом им в дни своей молодости.

Кадры немой кинохроники 1925 года.

Капитолий в Вашингтоне, комитет расследований при конгрессе.

На экране Уолтер П. Тэтчер. Рядом с ним сын Уолтер П. Тэтчер-младший и другие акционеры. Подвыпившие члены конгресса задают Тэтчеру-старшему вопросы; неожиданно на коленях у него оказывается детеныш аллигатора. Это вызывает всеобщее смущение и замешательство.

Крупно: Тэтчер.

Тэтчер. ...Из-за этого пустякового инцидента...

Член конгресса. Однако в тысяча восемьсот семидесятом году вы действительно посетили Колорадо?

Тэтчер. Да.

Член конгресса. По делам Кейна?

Тэтчер. Да. Миссис Кейн поручила моей фирме управление своим состоянием, которое она тогда только что получила. Она также пожелала, чтобы ее сын, Чарлз Фостер Кейн, был вверен моему попечению.

Член конгресса. А правда, что мальчишка бросился на вас и ударил в живот санками?

Громкий смех, общее оживление.

Тэтчер. Господин председатель!.. Я зачитаю комитету подготовленное мной заявление, но категорически отказываюсь отвечать на все другие вопросы. Мистер Джонсон, пожалуйста!

Молодой человек, секретарь, достает из портфеля лист бумаги и передает ему.

Тэтчер (читает). «Понимая все значение моих слов, я тем не менее с полной ответственностью заявляю о своем твердом убеждении, что, судя по той опасной настойчивости, с которой мистер Чарлз Фостер Кейн нападает на американские традиции по вопросам частной собственности, инициативы, возможностей преуспевания, он по сути своих социальных убеждений является на самом деле не кем иным, как коммунистом!»

Диктор. В этот же месяц на Унион-сквере...

Митинг на Унион-сквере.

Толпа... Плакаты с требованием бойкотировать газеты Кейна. На трибуне над толпой возвышается оратор.

Оратор. ...Слова «Чарлз Фостер Кейн» стали угрозой для каждого американского рабочего. Сегодня Кейн таков же, каким всегда был и будет. Он — фашист!

Диктор. А вот и мнение самого Кейна.

Перед роскошным зданием редакции «Инквайрер». Трибуна, задрапированная флагами. Чарлз Фостер Кейн в парадном костюме произносит речь. Слов не слышно.

Титр. «Я — американец. Всегда был и буду только американцем».

Чарлз Фостер Кейн обменивается рукопожатиями с избирателями.

Титр. «Трудно назвать другого человека, личная жизнь которого была бы так широко известна, как личная жизнь Кейна».

Диктор. Он был дважды женат и дважды разводился. Его первая жена Эмили Нортон — племянница президента. В тысяча девятьсот десятом году она ушла от него и с тех пор жила в полном уединении. Она умерла в тысяча девятьсот четырнадцатом году.

Хроника 1900 года показывает свадебное празднество возле Белого дома.

Жених, невеста, Тэтчер-старший, Тэтчер-младший, Бернштейн, Лилэнд и остальные. Среди гостей много известных людей, множество фоторепортеров и кинооператоров.

Диктор. Через две недели после развода с Эмили Нортон Кейн женился на певице Сьюзен Александер.

Кейн, Сьюзен и Бернштейн выходят из боковых дверей Таун-холла. Их тотчас же окружают фотографы и репортеры. В первую минуту Кейн растерялся, даже отшатнулся... Но затем он бросается на фотографов и, нанося палкой удары направо и налево, прокладывает себе путь.

Диктор. Для второй жены, которая одно время пела в опере, Кейн выстроил в Чикаго городской оперный театр стоимостью в три миллиона долларов.

Фотографии эскизов и чертежей Чикагского городского оперного театра с резолюцией: «К исполнению».

Диктор. Замок Ксанаду, задуманный для Сьюзен Кейн, только наполовину был закончен ко времени ее развода с Кейном. Он не закончен и до сих пор. Стоимость его ни один человек не может определить.

Кадры почти законченного Ксанаду — великолепного сказочного поместья на горе.

...Строительство Ксанаду (1917).

...С шумом несутся друг за другом грузовики, мчатся поезда.

...Работают огромные землечерпалки. Паровые ковши.

...Пароход на причале. Идет разгрузка.

Быстрая смена кадров: строительные работы, рытье котлованов, заливка бетона.

Диктор. Сто тысяч деревьев, двадцать тысяч тонн мрамора пошло на строительство замка Ксанаду.

Кадры горы на песчаной равнине в разные периоды ее возведения.

Диктор. Живой инвентарь Ксанаду: самый большой частный зверинец со времен Ноя. В нем различные птицы, морские рыбы, звери равнин и джунглей — по паре каждого вида.

На экране слоны, обезьяны, зебры, другие звери и животные.

...Их перевозят в Ксанаду... Выгружают с пароходов. Они пасутся в парке стадами.

Диктор. Во дворце Ксанаду — живопись, картины, статуи и еще статуи. Даже камни для стен были привезены из других дворцов. Все это было доставлено во Флориду из разных уголков земного шара. Здесь собрали столько редкостей, что хватило бы на десять музеев...

Богатство, собранное со всего мира!

С пароходов, поездов и грузовиков выгружаются ящики. На них всевозможные надписи — на итальянском, арабском, китайском и других языках. Все адресовано Чарлзу Фостеру Кейну, Ксанаду, Флорида.

Ксанаду.

Большая терраса. Группа лиц в костюмах 1917 года. Среди них Кейн и Сьюзен.

Титр. «В течение последних двадцати пяти лет Кейн управлял своими предприятиями из Ксанаду. В Ксанаду решались многие вопросы, важные для судеб нации».

Диктор. Кейн побуждал Америку вступить в войну...

Заголовки многих американских газет начиная с 1895 года.

Кадры кинохроники из испано-американской войны (1898). Диктор. Он возражал против ее участия в другой войне. Кладбище во Франции. Кадры из первой мировой войны. Сотни крестов (1919).

Диктор. Кейн провалил на выборах по крайней мере одного американского президента и так яростно нападал на другого, что его считали виновником смерти этого человека. Кейна называли убийцей и сжигали его изображения.

Вечер.

Толпа сжигает чучело, изображающее Чарлза Фостера Кейна. У чучела комическое, почти гротесковое сходство с Кейном. Его бросают в пламя, которое ярко вспыхивает... затем гаснет (1910).

Титр. «В политике он всегда лишь шафер, но отнюдь не новобрачный».

Диктор. Кейн был скульптором, лепившим мнения масс. Однако за всю свою жизнь он ни разу не получил в своей стране ни одной выборной должности. Правда, лишь немногие из американских владельцев газет бывали куда-нибудь избраны. Немногие из газетных магнатов получили выборные должности, подобно Херсту, который одно время был членом конгресса. Существует мнение, и всем это хорошо известно, что для этого ни одна из газет не обладает достаточным влиянием. Но одно время газеты Кейна имели такое колоссальное влияние, что Кейн был почти избран. В тысяча девятьсот десятом году он был выдвинут на пост губернатора кандидатом от независимых. Его поддерживали лучшие люди штата... Белый дом уже казался возможной ступенью в его молниеносной политической карьере...

Хроника 1910 года.

Здание на Мэдисон Сквер-Гарден... В него стекаются толпы народа.

Огромная аудитория. На задней стене колоссальный портрет Кейна.

В ложе — миссис Эмили Кейн с пятилетним сыном Говардом Кейном. Они прислушиваются к приветственным крикам.

На трибуне за столом сановники, среди них Кейн. Желая успокоить приветственные крики толпы, сияющий Кейн поднимает руку.

Диктор. Затем неожиданно, меньше чем за неделю до выборов, — провал! Постыдное, позорное поражение; поражение, которое на двадцать лет отодвинуло вопрос об американских реформах и поставило крест на политической карьере Чарлза Фостера Кейна.

Кадр из кинохроники 1910 года. Кейн произносит речь.

Первая полоса газеты за 1910 год... Кричащий заголовок. Двойное фото Кейна и Сьюзен.

Диктор. На третий год большого экономического кризиса газеты закрываются. Это случилось у всех издателей... Так было у Беннетта, Мэнси и Херста. За четыре коротких года все надежды Кейна потерпели крушение. Одиннадцать его газет и четыре журнала прекратили свое существование. Они были проданы, ликвидированы, поглощены другими.

Титр, сообщающий о кризисе.

Снова карта США. На ней указаны издания Кейна.

1932–1939 годы. Иллюстрируя слова диктора, империя Кейна начинает сжиматься.

Дверь конторы газеты «Инквайрер». На ней объявление: «Закрыто».

Диктор. Проходит четыре долгих года... один в своем, так и недостроенном, но уже начавшем разрушаться дворце удовольствий, в стороне от жизни, Чарлз Фостер Кейн все еще продолжал управлять своей распадающейся империей. У него редко бывают посетители, к нему никогда не заглядывают фоторепортеры. Кейн все еще пытается, хотя и тщетно, повлиять на судьбы нации, которая перестала и слушать его и верить ему.

Кейн в кресле-коляске. Он закутан в плед, его возят по саду, полному цветущих роз.

Одинокая фигура Кейна ярко освещена солнцем.

Диктор. И наконец смерть пришла к Чарлзу Фостеру Кейну, так же как она приходит ко всем.

1940 год.

Новое здание «Инквайрера» в Нью-Йорке. Ночь. Электрическое объявление... Одна за другой возникают электрические буквы:

«Чарлз Фостер Кейн умер».

В кадре: Дверь. На ней надпись: «Просмотровый зал».

...День. Просмотровый зал.

В зале темно. Здесь редакторы «Кинохроники», короткометражек и журналов Роулстона. Сам Роулстон также здесь. Лица присутствующих трудно различить. Фигуры частично освещаются настольной лампой; чей-то силуэт отражается на экране. Несколько фигур попадает в сверкающий свет косых лучей, падающих из проекционной будки.

Томпсон. Вот и всё.

Он поднимается, закуривает папиросу. Садится на край стола. Остальные также закуривают. В зале оживление.

Первый редактор (в телефон). Довольно! Я скажу, если мы захотим посмотреть еще раз... (Вешает трубку.)

Томпсон. Итак? Что вы скажете, мистер Роулстон?

Роулстон (вставая). А ваше мнение, друзья? (Молчание.)

Второй редактор. Ну... э...

Третий редактор. Семьдесят лет человеческой жизни...

Четвертый редактор. Слишком много материала для хроникального фильма.

Томпсон зажигает настольную лампу.

Роулстон (подходя к Томпсону). Это хороший короткометражный фильм, Томпсон, но нужно найти для него изюминку. Весь фильм сводится к тому, что Чарлз Фостер Кейн умер. Но я знаю это... я читал об этом в газетах.

Его слова встречены одобрительным смехом.

Роулстон (продолжает). Что вы скажете на это, друзья?

Третий редактор. Я согласен.

Первый редактор. Вы правы, мистер Роулстон... Изюминка необходима!

Роулстон. Видите ли, Томпсон, — недостаточно показать, что сделал человек. Нужно показать, кем он был...

Томпсон. Да.

Второй редактор. Томпсон, фильму не хватает изюминки.

Роулстон. Безусловно! (Ему приходит какая-то мысль.) Подождите!

Все заинтересованы.

Роулстон. Вы помните, друзья, последние слова Кейна?

Третий редактор. Последними словами Кейна были...

Второй редактор. Предсмертные слова...

Роулстон. Какие же слова Кейн произнес на земле последними? Может быть, на смертном одре он рассказал нам о себе все?

Томпсон. А может быть, и не рассказал. Может быть...

Роулстон (наклоняясь к нему). На экране мы увидели подлинного американца, большого человека... (Идет к экрану.)

Третий редактор. Одного из самых крупных...

Роулстон. Но чем он отличается от Форда, Херста, от Рокфеллера... или (улыбаясь) Джона Доу[7]?

Одобрительный шепот.

Роулстон (возвращаясь к Томпсону). Я говорю вам, Томпсон, — слова умирающего...

Второй редактор. Какие же это были слова?

Томпсон (второму редактору). Вы не читаете газет.

Все смеются.

Роулстон. Когда мистер Чарлз Фостер Кейн умирал, он сказал всего два слова...

Томпсон. Розовый бутон!

Первый редактор. Это все, что он сказал? Именно «розовый бутон»?

Второй редактор. Гм... Розовый бутон...

Четвертый редактор. Такой прожженный парень, а? (Насмешливо.) Умирая, взывает к розовому бутону!

Снова все смеются.

Роулстон (поворачиваясь к ним). Да, розовый бутон! Именно эти два слова!.. Но кто же была она?

Второй редактор. Или что это было такое?

Роулстон. Вот человек, который мог бы быть президентом. Его любили и ненавидели, о нем говорили так много, как ни об одном человеке в наши дни... И, несомненно, предсмертные слова «розовый бутон» отражают последние мысли Кейна. Что же это были за мысли?

Третий редактор. Может быть, так звали скаковую лошадь, на которую он ставил когда-то...

Четвертый редактор. Да... это вполне возможно.

Роулстон. Хорошо... (Подходит к третьему и четвертому редакторам.) Но что же это были за скачки? (Короткое молчание.) Томпсон!

Томпсон. Да, мистер Роулстон.

Роулстон. Задержите картину на неделю, если надо будет, на две.

Томпсон (неуверенно). Не думаете ли вы... что сразу после его смерти... что если мы выпустим фильм сейчас... это будет лучше, чем...

Роулстон (решительно, перебивая его). Выясните все, что касается Розового бутона!.. Обращайтесь ко всем, кто знал Кейна... его управляющему (щелкает пальцами) Бернштейну... Его второй жене... Она еще жива...

Томпсон. Сьюзен Александер Кейн...

Второй редактор. Она содержит ночной клуб в Атлантик Сити.

Роулстон (подходит к Томпсону). Вы должны их всех повидать... Всех, кто работал на него... кто любил его... кто его ненавидел... (Пауза.) Я вовсе не хочу сказать, что вы должны взять все фамилии городского справочника...

Третий редактор громко смеется. Остальные вторят ему.

Томпсон (встает). Я сейчас же приступаю к делу, мистер Роулстон.

Роулстон (похлопывает его по плечу). Хорошо!.. Добудьте розовый бутон — живой или мертвый! Возможно, это будет и очень просто!

Интервью

Начинается сам рассказ — расследование Томпсоном фактов... его поиски... его беседы с людьми, знавшими Кейна.

1940 год. Дешевое кабаре «Эль-Ранчо» в Атлантик Сити.

Вечер. Идет дождь.

Из темноты появляется вывеска: «Эль-Ранчо».

«Каждый вечер два эстрадных выступления — Сьюзен Александер Кейн». Эти неоновые слова особенно ярко горят во тьме. При блеске молнии видно ветхое здание, на котором помещена неоновая реклама.

Камера подъезжает совсем близко к стеклянной крыше, через которую зритель видит внутренность кабаре. Внизу за столом фигура женщины. Она пьет в одиночестве.

Вечер. Зал в кабаре «Эль-Ранчо».

За столом одинокая женщина. Это Сьюзен. Ей уже пятьдесят лет, но она старается выглядеть моложе. Ее волосы плохо покрашены в белокурый цвет, на ней дешевое, сильно декольтированное вечернее платье. Тени Томпсона и капитана движутся к ней. Капитан подходит к Сьюзен и останавливается позади.

Капитан (к Сьюзен). Мисс Александер — это мистер Томпсон, мисс Александер.

Сьюзен (не поднимая глаз). Я хочу еще выпить, Джон.

Слышны раскаты грома.

Капитан. Правильно. А вам что-нибудь подать, мистер Томпсон?

Томпсон (усаживаясь). Выпью стаканчик.

Сьюзен (смотрит на Томпсона). Кто вам разрешил здесь сесть?

Томпсон. Я думал, что мы могли бы вместе выпить.

Сьюзен. Вам придется передумать. (Неловкая пауза.) Почему меня не хотят оставить в покое? Я не вмешиваюсь в ваши дела. Не вмешивайтесь в мои.

Томпсон. Если бы вы только разрешили мне поговорить с вами немного, мисс Александер. Я хочу спросить вас.

Сьюзен. Вон отсюда. (Почти истерически.) Убирайтесь!

Томпсон (встает). Извините.

Сьюзен. Убирайтесь!

Томпсон. Может быть, как-нибудь в другой раз...

Сьюзен. Убирайтесь!

Томпсон вопросительно смотрит на капитана. Тот легким кивком головы указывает ему на дверь, затем идет к официанту, прислонившемуся к стене у двери. Томпсон следует за ним.

Капитан. Джино, подай ей еще. (Томпсону, проходящему мимо.) Мистер Томпсон, она вообще не желает ни с кем разговаривать.

Томпсон. О’кей... (Идет к телефонной будке.)

Официант. Опять двойную порцию?

Капитан. Да.

Томпсон опускает монету в автомат и набирает междугородный номер. Официант выходит.

Томпсон (по телефону). Хэлло! Дайте Нью-Йорк Сити... Коуртлэнд семь-девять тысяч девятьсот семьдесят.

К телефонной будке подходит капитан.

Томпсон. Атлантик Сити четыре-шесть тысяч восемьсот двадцать семь... Хорошо... (Опускает монеты в автомат и поворачивается к капитану.) Так... вы думаете, ей нужен еще стаканчик?

Капитан. Да. Она его пропустит. До смерти мистера Кейна она говорила о нем так же, как и о всяком другом. Даже...

Томпсон (по телефону). Хэлло... это Томпсон. Соедините меня с начальником. (Закрывает дверь будки.) Хэлло, мистер Роулстон... Она не желает разговаривать...

В зал входит официант и ставит перед Сьюзен бокал. Она жадно пьет.

Голос Роулстона. Кто?..

Томпсон. Вторая миссис Кейн... ни о розовом бутоне, ни о чем другом... Я говорю из Атлантик Сити.

Голос Роулстона. Заставьте ее говорить!

Томпсон. Хорошо... Утром я уезжаю в Филадельфию... в библиотеку Тэтчера... там меня ждут... хочу посмотреть его дневник. Затем у меня свидание в Нью-Йорке с главным управляющим Кейна... с этим — его фамилия... Бернштейн... Потом я снова вернусь сюда.

Голос Роулстона. Повидайте всех.

Томпсон. Хорошо, я повидаю всех... кто еще жив. До свидания, мистер Роулстон. (Вешает трубку, открывает дверь.) Эй... как вас...

Капитан. Джон...

Томпсон. Джон, вы могли бы мне помочь... В своих рассказах о Кейне... упоминала ли она когда-нибудь... о розовом бутоне?

Капитан (смотрит на Сьюзен). О розовом бутоне?

Томпсон сует ему в руку чек. Капитан кладет чек в карман.

Капитан. Благодарю вас, мистер Томпсон... Большое спасибо. Как раз на этих днях, когда это сообщение появилось в газетах, я спрашивал ее... Она никогда не слышала о розовом бутоне.

1940 год.

День.

Мемориальная библиотека Тэтчера.

Бюст мистера Тэтчера из прекрасного мрамора. На зрителя смотрят его мраморные глаза. На пьедестале выгравировано: «Уолтер Паркс Тэтчер».

Возле бюста за конторкой сидит Берта Андерсон — мужеподобная старая дева. Она говорит по телефону. Томпсон со шляпой в руке стоит перед ней.

Мисс Андерсон (в трубку). Да, я сейчас его приму. (Вешает трубку. Смотрит на Томпсона.) Директоры Мемориальной библиотеки Тэтчера просили меня еще раз напомнить вам об условии, на котором вам разрешено просмотреть некоторые главы неопубликованных мемуаров Тэтчера. Цитатами из его рукописи вы не должны пользоваться ни при каких обстоятельствах.

Томпсон. Хорошо.

Мисс Андерсон. Можете пройти со мной.

Она встает и направляется к двери. Томпсон идет за ней.

Большая комната со сводами, напоминающая наполеоновскую гробницу. Мраморный пол. В центре комнаты огромный стол красного дерева. Позади стола сейф. Страж, вооруженный револьвером, вынимает из сейфа дневник Уолтера П. Тэтчера и передает его Берте.

Мисс Андерсон (стражу). Страницы с восемьдесят третьей до сто сорок второй, Дженнингс.

Страж. Хорошо, мисс Андерсон.

Мисс Андерсон (Томпсону). Итак, согласно условию, вы ограничитесь главой, касающейся мистера Кейна.

Томпсон. Это единственное, что меня интересует.

Мисс Андерсон. Вы должны выйти из этой комнаты ровно в четыре тридцать.

Уходит. Томпсон закуривает папиросу. Страж недовольно качает головой. С глубоким вздохом Томпсон наклоняется над рукописью и начинает читать. Камера движется от его плеча к рукописи.

Заглавие и текст написаны аккуратно и тщательно:

«Чарлз Фостер Кейн.

Спустя пятьдесят лет после моей смерти эти строки появятся в печати. Я уверен, что к тому времени весь мир согласится с моим мнением о Чарлзе Фостере Кейне, если, разумеется, он не будет совершенно забыт, что я считаю вполне возможным.

В печати было опубликовано много чепухи о моей первой встрече с шестилетним Кейном... На самом деле все было очень просто. Зимой 1870 года...»

1870 год.

День.

Ослепительная белизна бесконечного снежного поля. Появляется фигурка шестилетнего Чарлза Фостера Кейна. Он бросает снежок прямо в зрителей.

Напротив небольшое здание гостиницы. На ней вывеска:

«Гостиница миссис Кейн. Стол и помещение высшего класса. Справки можно получить здесь»

Снежок Чарлза Кейна попадает в вывеску. Чарлз лепит новый снежок.

Гостиная. Миссис Кейн, женщина лет двадцати восьми, смотрит в окно на своего сына.

Миссис Кейн (кричит). Осторожнее, Чарлз!

Голос Тэтчера. Миссис Кейн...

Миссис Кейн (кричит в окно). Чарлз, завяжи покрепче шарф на шее!

Видно, как мальчик убегает. Миссис Кейн поворачивается. Перед нами ее лицо — волевое, но измученное и доброе.

Голос Тэтчера. Я думаю, мы должны сказать ему...

Камера отъезжает, и мы видим Тэтчера, который стоит у стола. Это надменный человек лет 26. На столе его цилиндр и какие-то бумаги.

Миссис Кейн. Я сейчас подпишу эти бумаги, мистер Тэтчер.

Голос Кейна-отца. Вы, по-видимому, забыли, что я отец мальчика.

При звуке его голоса миссис Кейн и Тэтчер оборачиваются к нему, камера отъезжает еще дальше. Мы видим Кейна-отца.

Миссис Кейн. Все будет так, как я сказала мистеру Тэтчеру.

Кейн-старший. Если я захочу, я могу подать в суд. Отец имеет право... Постоялец, который не мог уплатить по счету, оставил акции, не имеющие никакой ценности... эта собственность принадлежит также и мне, тем более если она действительно представляет какую-то ценность... Я лично знал Фреда Грейвса... и если бы он мог подозревать, что может произойти нечто подобное, он составил бы эти документы на нас обоих.

Тэтчер. Однако документы были оформлены только на имя миссис Кейн.

Кейн-старший. Но он задолжал за пансион нам обоим... Кроме того, я не согласен отдать моего мальчика под опеку какого-то банка только потому...

Миссис Кейн (спокойно). Я хочу, чтобы ты перестал говорить глупости, Джим.

Тэтчер. Решения банка по всем вопросам обучения, местожительства мальчика и тому подобное окончательны.

Кейн-старший. Сама мысль о банке, как об опекуне...

Миссис Кейн встречается с мужем глазами. То, что он не оканчивает начатой фразы, говорит о ее победе.

Миссис Кейн (еще спокойнее). Я хочу, чтобы ты прекратил эти глупости, Джим.

Тэтчер. Мы принимаем на себя полное управление вашими рудниками в Колорадо — единственной владелицей которых, я повторяю, являетесь вы, миссис Кейн.

Кейн-старший пытается заговорить. Дважды он открывает рот, но не решается ничего произнести.

Миссис Кейн. Где я должна расписаться, мистер Тэтчер?

Тэтчер (показывает). Вот здесь, миссис Кейн.

Кейн-старший (мрачно). Не говори потом, что я тебя не предупреждал... Мэри, прошу тебя в последний раз... Люди подумают, что я не был хорошим мужем и...

Миссис Кейн медленно поднимает на него глаза. Кейн замолкает.

Тэтчер. Вы и мистер Кейн будете пожизненно получать пятьдесят тысяч долларов в год, а оставшийся в живых...

Миссис Кейн подписывает документы.

Кейн-старший. Ну будем надеяться, что все к лучшему.

Миссис Кейн. Конечно... Продолжайте, мистер Тэтчер...

Говоря с Тэтчером, миссис Кейн прислушивается к голосу мальчика. Кейн-старший подходит к окну.

В окно виден Чарлз. Он наступает на снежную бабу. Целясь снежком, опускается на одно колено.

Чарлз. Если мятежники хотят битвы, они ее получат! Наше условие — безоговорочная капитуляция. Вперед на врага! Да здравствует Америка!

Кейн-старший закрывает окно.

Тэтчер. Всем остальным — и основным капиталом и всеми доходами — по доверенности до совершеннолетия вашего сына Чарлза Фостера Кейна должен управлять банк. Когда ему исполнится двадцать пять лет, он вступит во владение всем своим состоянием.

Миссис Кейн подходит к окну, открывает его.

Миссис Кейн. Продолжайте, мистер Тэтчер.

В окно снова виден Чарлз.

Чарлз. Тебе не побить меня, Энди Джэксон! Я — старый Хиккори!

Запускает снежком в снежную бабу. Не попадает. Падает на живот и осторожно ползет к ней.

Голос Тэтчера. Уже почти пять часов, миссис Кейн... Не думаете ли вы, что мне пора познакомиться с мальчиком...

Миссис Кейн и Тэтчер стоят у окна.

Миссис Кейн. Его чемодан уже уложен... (Ее голос прерывается от волнения.) Я уложила вещи еще две недели тому назад.

Она не может больше говорить. Идет к двери.

Тэтчер. Я распорядился, чтобы воспитатель встретил нас в Чикаго. Я бы привез его с собой, но вы так хотели сохранить все в тайне...

Сжав рот, Тэтчер молча смотрит на Кейна-старшего. Затем идет за миссис Кейн; ее муж подходит к ним.

На снегу Чарлз с санками в руках. Он играет перед домом Кейнов — ветхим двухэтажным зданием с деревянным крыльцом.

Кейн-младший внимательно следит за приближающейся к нему матерью и другими.

Чарлз. Эй, мама!.. Мама, видишь? (Показывает на снежную бабу.) Я вытащил трубку у него изо рта. Если снег будет идти, я ему задам...

Миссис Кейн. Пойдем лучше домой, сынок. Нам надо с тобой приготовиться к... к...

Тэтчер (подходит к Чарлзу). Чарлз, меня зовут мистер Тэтчер...

Миссис Кейн. Это мистер Тэтчер, Чарлз.

Тэтчер. Здравствуй, Чарлз.

Кейн-старший. Он... приехал с Востока...

Чарлз. Хэлло! Хэлло, папа!

Кейн-старший. Хэлло, Чарли.

Миссис Кейн. Чарлз, ты отправишься сегодня вечером с мистером Тэтчером путешествовать. Вы поедете с десятичасовым поездом.

Кейн-старший. Это тот самый поезд, у которого горят все огни.

Чарлз. И ты поедешь, мама?

Тэтчер. Мама не поедет с нами, Чарлз...

Чарлз. Куда я поеду?

Кейн-старший. Ты увидишь Чикаго и Нью-Йорк... может быть, и Вашингтон... не так ли, мистер Тэтчер?

Тэтчер (сердечно). Конечно, он увидит. Я хотел бы быть маленьким мальчиком и впервые в жизни поехать в такое путешествие.

Чарлз. Мама, почему ты не едешь с нами?

Миссис Кейн. Мы должны остаться здесь, Чарлз.

Кейн-старший. Ты будешь жить теперь с мистером Тэтчером, Чарли! Станешь богатым. Твоя мама считает... то есть... э... она и я решили, что ты не должен воспитываться здесь... Возможно, ты будешь самым богатым человеком в Америке, и ты должен...

Миссис Кейн. Ты не будешь скучать, Чарлз...

Тэтчер. Мы будем весело проводить время, Чарлз... Нам будет хорошо.

Мальчик смотрит на него в упор.

Тэтчер. Давай, Чарлз, пожмем друг другу руки.

Чарлз по-прежнему смотрит на него.

Тэтчер. Я вовсе не такой страшный! Ну давай руку!.. Ты что-то хочешь сказать?

Пытается взять Чарлза за руку. Не говоря ни слова, тот бьет его санками по животу. Тэтчер отшатывается. С трудом переводит дыхание.

Тэтчер (пытаясь улыбнуться). Ты чуть не сбил меня с ног, Чарлз... Санки существуют не для того, чтобы ими дрались. На санках нужно кататься. Когда мы приедем в Нью-Йорк, Чарлз, мы достанем тебе санки, которые...

Снова хочет положить руку на плечо мальчика, но в этот момент Чарлз ударяет его ногой.

Миссис Кейн. Чарлз!

Мальчик бросается к матери, обнимает ее. Миссис Кейн прижимает сына к себе.

Чарлз (испуганно). Мама! Мама!

Миссис Кейн. Ничего, Чарлз, ничего...

Кейн-старший. Простите, мистер Тэтчер! Этот мальчишка заслуживает хорошей порки.

Миссис Кейн (с вызовом в голосе). Ты так думаешь, Джим?

Кейн-старший. Да!

Пристально глядя на мужа, миссис Кейн говорит раздельно:

— Вот почему он будет воспитываться там, где ты его не сможешь тронуть.

По рельсам катятся колеса старомодного спального вагона.

Ночь.

Поезд.

Купе. Тэтчер стоит у постели Чарлза. Молча смотрит на мальчика. Его взгляд одновременно выражает раздражение, симпатию и сознание своего бессилия.

Чарлз уткнулся лицом в подушку. Слышны душераздирающие рыдания.

Чарлз. Мама! Мама!

Текст рукописи Тэтчера заполняет экран. Он гласит:

«...Это был обыкновенный счастливый негодяй, испорченный, беспринципный, не отвечающий за свои поступки.

Его состояние, значительно увеличенное вследствие разумного руководства, по условиям опеки было передано ему в день его двадцатипятилетия.

Среди многочисленных приобретений, сделанных мной для него, пока я был доверенным опекуном, нужно отметить одну крупную операцию — покупку нью-йоркского «Инквайрера». Эта газета стала его любимой игрушкой.

Через три года, после того как он получил право контроля над «Инквайрером», я счел своим долгом, хотя больше и не являлся его доверенным, откровенно указать ему на всю опасность его поведения».

1898 год.

День.

Контора Кейна в «Инквайрере».

Заголовок в газете:

«Испанские военные корабли покинули берега Джерси».

Камера отъезжает, мы видим Тэтчера с номером «Инквайрера» в руках. Он стоит перед столом Кейна в его кабинете.

Тэтчер. Вы действительно считаете, что можно так руководить газетой?

Кейн. Я не имею представления о том, как надо руководить газетой, мистер Тэтчер. Я лишь пытаюсь осуществить то, что мне приходит в голову.

Тэтчер (читает заголовок). «Испанские военные корабли покинули берега Джерси». Но ведь у вас нет ни малейшего доказательства, что эти галлеоны действительно покинули берега Джерси.

Кейн. А вы можете доказать противное?

С каблограммой в руке вбегает Бернштейн. Увидев Тэтчера, он останавливается.

Кейн (добродушно знакомит их). Мистер Бернштейн — мистер Тэтчер.

Бернштейн. Здравствуйте, мистер Тэтчер.

Тэтчер лишь слегка кивает ему.

Бернштейн. Мистер Кейн, мы только что получили каблограмму из Кубы.

В нерешительности замолкает.

Кейн. Дальше, мистер Бернштейн... У нас нет тайн от наших читателей... А мистер Тэтчер — один из самых преданных наших читателей... С тех пор как я принял на себя руководство, он ловит каждую ошибку и находит их в каждом номере нашей газеты. Итак, что же в каблограмме?

Бернштейн (читает). «На Кубе очень вкусно кормят, прекрасны женщины, точка. Могу прислать вам стихи в прозе о природе, но не чувствую себя вправе тратить ваши деньги, точка. Никакой войны на Кубе нет». Подписано: Уилер. Ответ будет?

Кейн. Да... Дорогой Уилер... (минутная пауза) шлите стихи в прозе... а я обеспечу войну.

Бернштейн. Превосходно, мистер Кейн.

Кейн. Мне самому это нравится. Отправьте немедленно.

Бернштейн. Сию минуту.

Уходит. Кейн поднимает глаза и, посмеиваясь, смотрит на Тэтчера. Тот с трудом сдерживает свое негодование.

После короткого колебания Тэтчер предпринимает еще одну попытку.

Тэтчер. Чарлз, я пришел поговорить с вами относительно этой... вашей кампании... э... кампании, проводимой «Инквайрером»... против общества «Метрополитэн».

Кейн. Прошу вас, мистер Тэтчер...

Тэтчер (снова пытается возобновить разговор на эту тему). Вы, очевидно, считаете, Чарлз, что все еще выпускаете вашу газету «Дейли» в колледже?.. Не правда ли?

Кейн. Нет, не считаю... (Притворно печально.) Если бы вы могли познакомиться с моими расходами... (Пауза.) ...Кроме того, я не мог бы продолжать выпуск газеты в колледже, так как меня исключили оттуда. (С иронией.) Разве вы забыли об этом?

Тэтчер смотрит на него в упор.

Кейн. Я хорошо помню это. Мне кажется, что именно тогда, мистер Тэтчер, я потерял веру в ваше всемогущество. (Почти с жалостью.) Я никогда бы не поверил, что вы согласитесь проделать такой путь из Нью-Йорка, в течение трех часов будете говорить наедине с деканом и не сможете убедить его, что я был неправильно понят... Знаете, мистер Тэтчер, во мне что-то умерло, когда вы объявили, что решение декана неизменно... (Задумывается, вопросительно смотрит на Тэтчера, повторяет раздельно). Не-из-мен-но...

Плотно сжав губы, Тэтчер сердито смотрит на него.

Кейн. Не могу сказать вам даже, сколько времени я потратил, чтобы научиться правильно произносить это слово... и вот, видите, все-таки забываю.

Тэтчер (говорит быстро, безразличным тоном). Я пришел к вам, Чарлз, чтобы поговорить относительно вашей... кампании, проводимой «Инквайрером» против общества «Метрополитэн». Я считаю своим долгом напомнить вам об одном факте, который вы, по-видимому, забыли... Ведь вы сами — один из крупных держателей акций.

Кейн (мягко). А разве сведения «Инквайрера» о «Метрополитэне» неправильны?

Тэтчер (сердито). Это ваши обычные нападки... ваши бессмысленные нападки... на все и всех, у кого в кармане больше десяти центов. Они...

Кейн. Вся трудность заключается в том, мистер Тэтчер... вы не представляете себе, что вы разговариваете с двумя людьми. (Обходит свой стол.) Как Чарлз Фостер Кейн, который владеет восьмьюдесятью тысячами шестьсот тридцать одной акцией общества «Метрополитэн», как видите, я имею приблизительное представление о своих делах, я вполне согласен с вами. И я, как и вы, считаю, что Чарлз Фостер Кейн — опасный негодяй и продажу его газеты нужно запретить. Кроме того, необходимо создать комитет, который объявит ему бойкот. Вы можете, если вам удастся, сформировать такой комитет и взыскать с меня тысячу долларов.

Тэтчер (сердито). Чарлз, я слишком дорожу своим временем...

Кейн. С другой стороны... (Став серьезным.) Я издатель «Инквайрера»... Я вас посвящу в одну тайну, которая доставляет мне удовольствие... Как издатель я обязан следить за тем, чтобы честные жители этого города, тяжелым трудом зарабатывающие свой хлеб и ни о чем не подозревающие, не стали бы жертвой кучки пиратов, наживающих на них бешеные деньги. Да поможет им бог, так как у них нет никого, кто охранял бы их интересы! Я также посвящу вас и в другую маленькую тайну, мистер Тэтчер... Я считаю, что именно я призван это сделать. Как вам известно, у меня есть и деньги и собственность. И если я не буду защищать интересы этих людей, за это возьмется кто-нибудь другой. Возможно, это будет человек, не имеющий ни денег, ни собственности... а это было бы очень плохо.

Тэтчер надевает шляпу.

Кейн. Вы уже уходите, мистер Тэтчер?

Тэтчер. Позднее вы поймете, Чарлз, что о деньгах и собственности нужно заботиться, сохранять их так же, как и... (Пауза.) Вчера я случайно увидел ваше заявление.

Кейн (с оттенком грусти). Я его также видел.

Тэтчер. Мне хотелось сказать вам, что с вашей стороны неблагоразумно... продолжать вести подобное филантропическое предприятие... этот «Инквайрер»... который стоит вам миллион долларов в год.

Кейн. Вы правы... В прошлом году мы действительно потеряли миллион долларов. Мы предполагаем, что и в текущем году также потеряем миллион... Знаете ли, мистер Тэтчер... теряя даже по миллиону каждый год, мы будем вынуждены закрыть это предприятие... только через шестьдесят лет.

Мемориальная библиотека Тэтчера.

Крупно строки из рукописи:

«Я повторяю, ему была неизвестна самая элементарная человеческая порядочность.

Его невероятная вульгарность, его полное неуважение...»

Прежде чем зрители успевают дочитать фразу, Томпсон с досадой закрывает рукопись.

Поворачивается и видит мисс Андерсон, которая пришла его выпроводить отсюда.

Мисс Андерсон. Вам была оказана очень редкая привилегия, молодой человек. Нашли то, что вы искали?

Томпсон. Нет. Скажите мне, мисс Андерсон, вы не розовый бутон?

Мисс Андерсон. Что?

Томпсон. Я и не думал, что вы когда-нибудь им были. Ну благодарю вас за разрешение войти в этот зал.

Надевает шляпу и, выходя, закуривает сигарету. Шокированная мисс Андерсон провожает его глазами.

1940 год.

День. Небоскреб «Инквайрера».

Кабинет Бернштейна.

Крупно — фото Кейна лет шестидесяти пяти. Камера отъезжает, и мы видим, что это портрет в раме на стене. Под ним за своим столом сидит Бернштейн. Это старик, совершенно лысый, маленький, очень подвижной. Его глаза смотрят проницательно. Он разговаривает с Томпсоном.

Бернштейн (с гримасой). Кто деловой человек? Я? Я — председатель правления. У меня, кроме времени, нет ничего... Что вы хотите узнать?

Томпсон. Видите ли, мы думали, что, может быть... (медленно) если бы мы могли догадаться, что он, умирая, хотел сказать своими последними словами...

Бернштейн. Вы имеете в виду розовый бутон, да? (Задумывается.) Может быть, это какая-нибудь девушка? В дни его молодости в них не было недостатка...

Томпсон (с интересом). Согласитесь, мистер Бернштейн, невероятно, чтобы мистер Кейн, случайно встретив какую-то девушку спустя пятьдесят лет, на своем смертном одре...

Бернштейн. Вы слишком молоды, мистер... (вспоминает фамилию) мистер Томпсон. Иногда человек вспоминает такое, что, казалось бы, он вспомнить-то не может. Возьмите меня, например. Однажды в 1896 году я переправлялся на пароме в Джерси. Как раз когда мы отплывали, причаливал другой паром... (медленно) и на нем была девушка... она ждала своей очереди сойти на берег. На ней было белое платье... в руках белый зонтик... Я видел ее всего одну секунду, а она меня не видела совсем... Но, я клянусь, с тех пор нет месяца, когда бы я не вспоминал эту девушку. (С торжеством.) Вы понимаете, что я хочу сказать? (Улыбается.)

Томпсон. Да... Понимаю. (С легким вздохом.) Но как же относительно розового бутона? Я хотел бы знать...

Бернштейн. У кого вы были еще?

Томпсон. Видите ли, я ездил в Атлантик Сити...

Бернштейн. Сюзи?! Я звонил ей в день его смерти. Я думал, что кто-то должен... (Печально.) Она не могла даже подойти к телефону.

Томпсон (спокойно). Она также не в состоянии была говорить со мной. Через несколько дней я опять поеду повидаться с ней. (Молчит.) Итак, розовый бутон, мистер Бернштейн...

Бернштейн. Если бы я имел хоть малейшее представление, кто это, поверьте, я бы сказал вам.

Томпсон. Если бы вы, мистер Бернштейн, были столь любезны... и рассказали мне что-нибудь о мистере Кейне... что вы можете о нем вспомнить... Какие-нибудь факты, которым вы не придавали значения... В конце концов ведь вы были около него с самого начала.

Бернштейн. Даже до начала, молодой человек! (Без особой грусти.) И теперь, после конца. (Пауза.) Вы кого-нибудь, кроме Сюзи, пытались увидеть?

Томпсон. Я никого больше не видел. Но я просмотрел материалы Уолтера Тэтчера. Его дневник...

Бернштейн. Тэтчер! Это был самый большой дурак, которого я когда-либо встречал!

Томпсон. Он нажил уйму денег.

Бернштейн. Нажить много денег — не штука, если именно в этом состоит цель вашей жизни. Возьмите мистера Кейна — ему нужны были не деньги! Мистер Тэтчер никогда не понимал его. Иногда даже и я не понимал... (Задумывается.) Знаете ли, мистер Кейн всегда говорил, что он гений... и я думаю, что он был прав. У него был несколько странный юмор, и часто я не знал... (перебивает себя) как в ту ночь, когда в Чикаго состоялось торжественное открытие его оперного театра. Знаете, этот оперный театр он построил для Сюзи... она должна была стать оперной певицей.

Пренебрежительным жестом он подчеркивает невысокое мнение об этом. Со вздохом продолжает:

— Конечно, это было много лет назад... В 1914 году. Миссис Кейн исполняла главную партию... Она была ужасна. Но никто не решался сказать об этом... даже критики. В те дни мистер Кейн был большим человеком! Только один парень, его друг Джед Лилэнд...

1914 год.

Вечер. Контора чикагского отделения «Инквайрера». Комната почти пуста. Уже поздно. Никто не работает. Бернштейн — ему лет пятьдесят — окружен группой служащих Кейна. Большинство из них в вечерних костюмах, некоторые в пальто и шляпах. Все напряженно чего-то ждут.

Обращаясь к молодому сотруднику, редактор отдела городских новостей тихо спрашивает:

— А как Джед Лилэнд? Он уже сдал свою статью?

Сотрудник. Еще нет.

Бернштейн. Идите поторопите его.

Редактор отдела городских новостей. Почему вы сами не пойдете, мистер Бернштейн? Вы знаете характер мистера Лилэнда...

Несколько мгновений Бернштейн молча смотрит на него. Наконец медленно говорит:

— Я боюсь, что он нервничает.

Редактор отдела городских новостей (после паузы). Насколько мне известно, в прежнее время вы, Лилэнд и мистер Кейн были большими друзьями?

Бернштейн. Мистер Лилэнд был самым близким другом мистера Кейна. Они вместе учились в классической школе... в Граутоне.

Редактор отдела городских новостей. А разве она называется не Гротон?

Бернштейн. Граутон... Гротон... Они вместе выпускали газету в колледже. У мистера Лилэнда никогда не было ни гроша... Он родился в одной из тех старинных семей... где отец оценивается в десять миллионов, а потом в один прекрасный день пускает себе пулю в лоб. И тогда выясняется, что у семьи, кроме долгов, ничего нет... Но у Лилэнда была бездна вкуса.

Редактор отдела городских новостей. Он настоящий парень... этот Лилэнд. (Небольшая пауза.) Почему он уезжал из Нью-Йорка?

Бернштейн (нехотя). Это длинная история.

Другой сотрудник (бестактно). Кажется, произошла какая-то ссора между...

Бернштейн (быстро). Я ничего не знаю об этом... (Мрачно.) Во всяком случае, то, что произошло между Лилэндом и Кейном, нельзя назвать ссорой в буквальном смысле этого слова... Лучше забыть об этом... (Обращаясь к редактору отдела городских новостей.) Кстати, свою статью Лилэнд пишет с креном на актерское мастерство?

Редактор отдела городских новостей. Да... Я думаю, это хорошая идея... А мы подошли к этому событию с точки зрения выдающихся новостей.

Бернштейн. И с общественной точки зрения... А как относительно статьи о музыке? Вы ее уже получили?

Редактор отдела городских новостей. Да, она уже закончена... Мистер Мервин написал пространное обозрение.

Бернштейн. Темпераментное?

Редактор отдела городских новостей. Да. Очень! (Тихо.) Естественно.

Бернштейн. Ну-ну... разве это плохо?

Голос Кейна. Мистер Бернштейн!

Бернштейн оборачивается. Входит Кейн. Ему уже сорок девять лет. Он сильно растолстел. На нем пальто, в руках складной цилиндр.

Бернштейн. Хэлло, мистер Кейн.

Все служащие во главе с Бернштейном устремляются к Кейну. Сдержанное оживление.

Редактор отдела городских новостей. Мистер Кейн, какой сюрприз!

Кейн. В хорошую историю мы попали...

Сразу воцаряется молчание. Слова излишни.

Кейн. Все отделы написали об опере?

Редактор отдела городских новостей. В точном соответствии с вашими указаниями, мистер Кейн. Есть два комплекта фотографий.

Кейн (подчеркнуто небрежно). И статья?

Редактор отдела городских новостей. Да... мистер Кейн.

Кейн (спокойно). Удачная?

Редактор отдела городских новостей. Да, мистер Кейн.

Несколько мгновений Кейн молча смотрит на него.

Редактор отдела городских новостей. Но будет еще другая... об актерском исполнении.

Кейн (резко). Разве она не закончена?

Редактор отдела городских новостей. Нет, мистер Кейн.

Кейн. Это статья Лилэнда?

Редактор отдела городских новостей. Да, мистер Кейн.

Кейн. Он сказал, когда он ее закончит?

Редактор отдела городских новостей. Нам он ничего не говорил.

Кейн. Раньше он работал быстро! Не так ли, мистер Бернштейн?

Бернштейн. Да, он действительно всегда работал быстро, мистер Кейн.

Кейн. Где он?

Кто-то из сотрудников редакции показывает на закрытую стеклянную дверь в другом конце редакции:

— Он там, мистер Кейн!

Кейн смотрит на дверь. Беспомощно, волнуясь, Бернштейн пытается что-то сказать.

Бернштейн. Мистер Кейн...

Кейн. Я знаю, мистер Бернштейн!

Подходит к стеклянной двери. Редактор смотрит на Бернштейна. Кейн открывает дверь, входит и закрывает ее за собой.

Бернштейн. Лилэнд и мистер Кейн... они не разговаривали десять лет. (Длинная пауза.) Извините меня. (Направляется к двери.)

Кабинет Лилэнда.

Входит Бернштейн.

На столе Лилэнда пустая бутылка. Лицом он уткнулся в пишущую машинку. В машинке лист бумаги, на котором напечатан всего один абзац. По другую сторону стола стоит Кейн и смотрит на Лилэнда. Лицо у Кейна жестокое. Бернштейн несколько мгновений смотрит на Кейна, затем быстро подходит к Лилэнду и встряхивает его.

Бернштейн. Эй, мистер Лилэнд!.. Мистер Лилэнд!

Лилэнд выпрямляется. Увидев Кейна, смотрит на него.

Бернштейн. Раньше он никогда не пил, мистер Кейн. Никогда. Мы знали бы об этом.

Кейн (после паузы). Что здесь?.. Что он написал?

Низко склонившись над машинкой, Бернштейн с трудом читает написанное.

Бернштейн (читает). «Миссис Сьюзен Александер хорошенькая, но безнадежно бездарная любительница... (на секунду останавливается, чтобы передохнуть) вчера вечером открыла сезон в новом Чикагском оперном театре. Она выступила в опере Т... Т...» (Смотрит на Кейна с жалкой улыбкой.) Я не могу выговорить это имя, мистер Кейн.

Кейн. Таис.

Несколько мгновений Бернштейн жалобно смотрит на Кейна, затем с измученным видом продолжает читать.

Бернштейн. «Оценка ее пения, к счастью, не входит в функции нашего отдела. Что же касается ее игры, то совершенно невозможно...»

Замолкает. Не отрываясь, смотрит на страницу.

Кейн (после короткого молчания). Продолжайте!

Бернштейн (не поднимая глаз). Это все.

Кейн выхватывает бумагу из машинки и читает про себя. На его лице появляется странное выражение.

Кейн (очень тихо). Что же касается ее игры, то, по мнению автора этой статьи, о ней ничего другого невозможно сказать, кроме того, что ее исполнение стоит на самом низком... (Затем резко.) Вы поняли, мистер Бернштейн?.. По мнению автора этой статьи...

Бернштейн (жалобно). Я не вижу этого.

Кейн. Здесь этого и нет, мистер Бернштейн. Я диктую.

Бернштейн (в ужасе смотрит на него). Я не умею стенографировать.

Кейн. Дайте мне машинку. Я сам закончу статью.

Бернштейн выходит из комнаты.

Уже без пиджака, Кейн сидит за машинкой и что-то с ожесточением печатает.

Раздается голос Бернштейна. Он продолжает говорить в следующем кадре...

1940 год.

День. Кабинет Бернштейна.

Бернштейн (Томпсону). Он закончил статью. Он написал о любимой женщине самую ругательную рецензию, которую мне когда-либо приходилось читать. Мы поместили ее во всех газетах.

Томпсон (после паузы). Я думаю, что мистер Кейн никогда не был высокого мнения о таланте Сюзи.

Бернштейн (уверенно). Он считал ее великой актрисой, мистер Томпсон. Он действительно верил в это. Ее карьера была вопросом его честолюбия. После встречи с Сюзи мистер Кейн перестал так заботиться о своем успехе, как раньше... О, я не обвиняю Сюзи...

Томпсон. Ну хорошо, тогда как же он мог написать такую рецензию? В газетах Кейна о ней всегда появлялись только самые лестные отзывы.

Бернштейн. О да! Он следил за этим... Но я же говорил вам, мистер Томпсон, что этого человека трудно было понять. Он обладал своеобразным чувством юмора... А потом, может быть, мистер Кейн полагал, что если он закончит эту статью в таком духе, то он докажет Лилэнду свою честность. Видите ли, Лилэнд был другого мнения на этот счет... Я полагаю, что Кейну удалось это ему доказать... Я уже говорил вам, что этого человека трудно было понять. (Пауза.) Вы должны поговорить с Лилэндом. (Задумчиво.) Он был с нами и в тот первый день, когда Кейн принял руководство «Инквайрером».

1891 год.

Теплый летний день.

Старое здание «Инквайрера».

На экране появляется двухколесный экипаж. В нем Кейн и Лилэнд. Оба одеты как нью-йоркские денди. Кейн выпрыгивает из экипажа. Не торопясь, следует за ним Лилэнд.

Кейн (указывая тростью). Посмотри-ка на это, Джед. На днях все будет выглядеть иначе.

Сияющий Кейн бурно выражает свою радость. Джед смотрит с задумчивой улыбкой. Они входят в здание.

К тротуару подъезжает дилижанс. Задняя дверца его открыта. Под ворохом всевозможных вещей — кроватью, постельными принадлежностями, сундуками, картинами в рамах — сидит Бернштейн. С трудом он выбирается оттуда.

Бернштейн (кучеру). Давай! Я помогу тебе управиться с этой рухлядью.

Кучер. Здесь нет спальных комнат. Это редакция.

Бернштейн. За что вам платят, мистер, за ваши советы или за вашу работу?

Редакция «Инквайрера».

Большая контора на втором этаже. Окна в ней очень маленькие и узкие, поэтому в комнате, несмотря на яркий солнечный день, полутьма. Много столов и старомодных конторок, за которыми сидят репортеры. В конце комнаты, на возвышении, — два стола, очевидно, предназначенные для начальства. С левой стороны открыта дверь, за которой находится «святая святых» — кабинет Картера.

Когда Кейн и Лилэнд входят в контору, пожилой, полный джентльмен, сидящий за столом на возвышении, звонит. Все работники редакции встают и молча смотрят на вошедших. Картер — пожилой джентльмен в парадном костюме — подходит к Кейну.

Картер. Добро пожаловать, мистер Кейн. Я Герберт Картер.

Кейн. Благодарю вас, мистер Картер. Это мистер Лилэнд.

Картер (кланяясь). Здравствуйте, мистер Лилэнд!

Кейн. Мистер Лилэнд — ваш новый театральный критик, мистер Картер. Надеюсь, что я не ошибся, Джед. Ты ведь намерен стать театральным критиком? Не правда ли? (Указывая на репортеров.) Они ждут меня?

Картер. Я думал, что вам будет приятна такая встреча... молодой издатель...

Кейн (с усмешкой). Попросите их сесть.

Картер. Вы можете продолжать вашу работу, джентльмены. (Кейну.) Я не знал ваших планов... и поэтому не мог подготовиться...

Кейн. Я сам не знаю своих планов... Да-да... действительно у меня нет никакого плана, за исключением того, что я намерен выпускать газету.

В дверях раздается грохот. Все оборачиваются и видят Бернштейна, растянувшегося на пороге под грузом двух картин в тяжелых рамах, чемодана и постельных принадлежностей.

Кейн. А, мистер Бернштейн!.. Если бы вы могли уделить мне минуту внимания, мистер Бернштейн.

С трудом поднявшись, Бернштейн подходит к нему.

Кейн (знакомит). Мистер Бернштейн — мой главный управляющий.

Картер (холодно). Здравствуйте, мистер Бернштейн.

Кейн. У вас здесь личный кабинет, не правда ли?

В дверях появляется кучер. Он тащит спинку кровати и какие-то другие вещи.

Картер. Мое маленькое святилище в вашем распоряжении. Но я не совсем понимаю...

Кейн. Я намерен здесь жить... (Задумчиво.) До тех пор пока найду это нужным.

Картер. Но мы ведь утренняя газета, мистер Кейн... Поэтому фактически мы бываем закрыты двенадцать часов в день... исключение делается только для представителей торговых контор...

Кейн. Это-то как раз одно из тех положений, которые будут изменены, мистер Картер! Информация в газету поступает в течение всех двадцати четырех часов!

Редакция «Инквайрера».

За столом с откидной крышкой, без пиджака, сидит Кейн. Он торопливо правит рукопись и одновременно плотно закусывает. Рядом с ним Картер, его костюм застегнут на все пуговицы. Лилэнд сидит в углу комнаты и внимательно следит за ними. По выражению лица Лилэнда видно, что эти наблюдения его забавляют. Бернштейн записывает какие-то цифры.

Кейн. Я не критикую, мистер Картер... но вот что я думаю. Посмотрите заметку на первой странице «Кроникл». (Показывает на газету.) Вот фотография... женщина из Бруклина, пропала без вести. Возможно, она убита. Какая-то миссис Хэрри Сильверстон. Почему «Инквайрер» не поместил этого сообщения?

Картер (натянуто). Потому что мы выпускаем газету, мистер Кейн, а не бульварный листок.

Кончив есть, Кейн отодвигает тарелки.

Кейн. Я все еще голоден, Джед.

Лилэнд. Попозже мы зайдем к «Ректору» и постараемся получить там что-нибудь существенное.

Кейн (указывая на «Кроникл»). Мистер Картер, в «Кроникл» заголовки занимают две колонки. Почему мы этого не делаем?

Картер. Наши сообщения не имели большой важности.

Кейн. Если заголовок достаточно велик, то он делает и сообщение значительным... Убийство этой миссис Хэрри Сильверстон...

Картер. Нет никаких доказательств, что эта женщина убита... даже, что она умерла.

Кейн (слегка улыбаясь). «Кроникл» не говорит, что она убита, мистер Картер. Газета сообщает, что она пропала; подозрение падает на соседей.

Картер. Передавать сплетни домашних хозяек не входит в наши функции. Если бы нас интересовали вещи такого рода, мистер Кейн, мы могли бы заполнять газету материалом дважды в день...

Кейн (мягко). Именно такого рода вещами мы и должны отныне интересоваться, мистер Картер. Я хочу, чтобы вы послали вашего лучшего репортера взять у мистера Сильверстона интервью. Пусть репортер скажет мистеру Сильверстону, что если тот немедленно не обнаружит местопребывания своей жены, «Инквайрер» будет настаивать на его аресте. (Осененный новой мыслью.) Пусть репортер представится мистеру Сильверстону как детектив из Центрального отдела. Если же мистер Сильверстон спросит документы, ваш сотрудник должен принять оскорбленный вид и назвать его анархистом. Но громко, так, чтобы могли слышать все соседи.

Картер. Но серьезно, мистер Кейн, я не могу согласиться, что функции уважаемой газеты...

Кейн (не слушая). Послушайте, мистер Бернштейн!

Бернштейн поднимает глаза от своих цифр и вопросительно смотрит на Кейна.

Кейн. Я только что сделал потрясающее открытие. В «Инквайрере» нет телефона! Сейчас же поставьте два аппарата!

Бернштейн. Я уже заказал шесть аппаратов сегодня утром! И притом со скидкой!

Картер (решительно вставая). Но, мистер Кейн...

Кейн. Все это нужно сделать сегодня, мистер Картер! Вы меня прекрасно понимаете... До свидания, мистер Картер.

Картер молча выходит из комнаты. Закрывает за собой дверь.

Лилэнд. Бедный мистер Картер!

Кейн. Почему это они думают, что газета — нечто застывшее, негибкое... неужели люди должны платить свои два цента за...

Бернштейн. Три цента.

Кейн (спокойно). Два цента.

Удивленный Бернштейн поднимает голову и, еще ничего не понимая, смотрит на Кейна.

Бернштейн (постукивает пальцами по бумагам, которые лежат перед ним). Расчеты сделаны по три цента за экземпляр.

Кейн. Сделайте перерасчет, мистер Бернштейн... по два цента. Ты готов идти обедать, Джед?

Бернштейн. Мистер Лилэнд, может быть, мистер Кейн решит снизить цену до одного цента или задумает раздавать газету с премией в полфунта чая?..

Лилэнд. За вашей изобретательностью просто не угонишься! Лучше вспомним пословицу о новой метле!

Бернштейн. Кто сказал о новой метле?

Кейн. Есть такая пословица, мистер Бернштейн. Новая метла чисто метет.

Бернштейн. О!

1891 год.

Типография «Инквайрера». Помещается типография на первом этаже. Окна ее выходят на улицу.

Полночь.

Вокруг большого талера, на котором разложены различные образцы цифрового набора, стоят Кейн и Лилэнд. Они в элегантных вечерних костюмах. Здесь же Бернштейн, Картер и старший метранпаж Смэтерс. Все очень взволнованны.

Кейн. Видите, мистер Картер, теперь первые полосы выглядят совсем иначе... Вы видели «Кроникл»?

Картер. «Инквайрер» не должен состязаться с такой дрянью, как «Кроникл»,

Бернштейн. А мы будем издавать именно такую дрянь... «Инквайрер»... Раньше мне не хотелось даже завертывать печенку для кота в «Инквайрер».

Картер. Мистер Кейн, я должен просить вас обратить внимание... Этот человек должен научиться придерживать свой язык. Мне кажется, раньше он никогда не работал в газете...

Кейн. Вы правы. Мистер Бернштейн работал в оптовом ювелирном деле.

Бернштейн. Да, я работал в оптовом ювелирном деле.

Кейн. Но его способности, кажется, соответствуют моим требованиям.

Возмущенный Картер плюет. Но в то же время он по-настоящему огорчен.

Картер. Я предупреждаю вас, мистер Кейн, что как раз тогда, когда вы особенно нуждаетесь во мне, я вынужден буду, хотя мне это и нежелательно, покинуть вас... Мне придется просить вас принять мою отставку...

Кейн. Она принята, мистер Картер, с изъявлением моего глубочайшего сожаления.

Картер. Но, мистер Кейн, я хотел сказать...

Но Кейн уже не слушает его. Повернувшись к Смэтерсу, он спокойно предлагает.

Кейн. Давайте снова переверстаем эти полосы.

Не понимая, чего от него хотят, как будто Кейн говорит на чужом языке, Смэтерс молча смотрит на него. Наконец говорит.

— Мы не можем их переделывать, мистер Кейн.

Кейн. Переделывать?! Пожалуй, не то слово.

Смэтерс. Через пять минут это идет в печать.

Кейн (спокойно). Хорошо, хорошо... Так давайте переделывать эти полосы, мистер Смэтерс.

Смэтерс. Через пять минут это идет в печать, мистер Кейн.

Кейн. Газета выйдет на полчаса позже, только и всего.

Смэтерс. Вы не понимаете меня, мистер Кейн. Через пять минут мы их отдаем в печать. Мы не можем уже ничего переделывать, мистер Кейн.

Молча Кейн сбрасывает набор на пол. Он рассыпается.

Кейн. Теперь вы сможете их переверстать, не так ли, мистер Смэтерс? После того как набор будет готов и полосы сверстаны, согласно моим указаниям, будьте любезны, мистер Смэтерс, распорядитесь, чтобы сделали оттиски, и доставьте их мне. Если я найду, что никаких новых изменений не потребуется... тогда мы сдадим их в печать.

В сопровождении Лилэнда он выходит из наборного цеха.

Бернштейн. Если вам это не ясно, мистер Смэтерс... вспомните о новой метле.

1891 год.

Светает.

Нью-йоркская улица. Здание «Инквайрера».

Большая вывеска. На фоне здания «Инквайрера» пробегают мальчишки-газетчики, продающие «Кроникл».

Камера двигается к единственному освещенному окну — окну кабинета Кейна.

Кабинет Кейна.

С улицы доносятся голоса газетчиков. Кейн без пиджака стоит у открытого окна и смотрит вниз. На кровати сидит Бернштейн. Лилэнд устроился в кресле.

Голоса газетчиков. «Кроникл»...

— «Кроникл»...

— Вот «Кроникл»...

— Покупайте «Кроникл»...

Кейн закрывает окно и поворачивается к остальным.

Лилэнд. Скоро и мы будем на улицах, Чарли... Через каких-нибудь десять минут.

Бернштейн. Мы опоздали на три часа пятьдесят минут, но мы добились своего...

Лилэнд поднимается с кресла. С трудом разминает ноги.

Кейн. Устал?

Лилэнд. Выдался горячий денек.

Кейн. Потерянное время.

Бернштейн (страшно удивлен). Потерянное?

Лилэнд. Чарли?!

Бернштейн. За сегодняшний вечер вы переделывали газету четыре раза, мистер Кейн... И все это...

Кейн. Я лишь немного изменил первую полосу, мистер Бернштейн. Этого мало... В эту газету кроме иллюстраций и новых шрифтов я должен еще кое-что добавить... Я должен сделать «Инквайрер» таким же необходимым для жителей Нью-Йорка, как газ для освещения.

Лилэнд. Что же ты намереваешься сделать, Чарли?

Кейн. Я опубликую декларацию моих принципов... Не смейся, Джед... Записывайте, мистер Бернштейн...

Бернштейн. Я не умею стенографировать, мистер Кейн...

Кейн. Я сам запишу.

Хватает лист грубой бумаги и замусоленный карандаш. Садится на кровать рядом с Бернштейном и начинает писать.

Бернштейн (смотря через плечо). Но вы не хотели давать обещаний, мистер Кейн, и не хотели брать на себя обязательств.

Кейн (пишет и говорит). Эти обещания будут выполнены!

Перестав писать, читает написанное им:

— «Я дам жителям этого города ежедневную газету, которая будет добросовестно знакомить их со всеми новостями».

Снова начинает писать, одновременно прочитывая вслух написанное.

— «Я также обеспечу им...»

Лилэнд. Это уже вторая фраза, которую ты начинаешь с «я»...

Кейн (поднимая глаза). Люди всегда хотят знать, кто отвечает за обещанное... И они хотят знать все новости... «подлинные происшествия и события... быстро, в простой и занимательной форме». (С подлинным убеждением.) «А также не будет допущено, чтобы достоверность информации страдала от чьего-либо вмешательства...» Я дам им неутомимого борца за их гражданские и человеческие права... Подписано: «Чарлз Фостер Кейн».

Лилэнд. Чарли...

Кейн поднимает глаза.

Лилэнд. Можно прочесть?

Кейн. Я это сейчас же напечатаю... (Зовет.) Майк!

Майк. Да, мистер Кейн.

Кейн. Вот передовая. Я хочу, чтобы ее поставили на первую полосу!

Майк (очень устало). На первую полосу сегодняшнего номера, мистер Кейн?

Кейн. Правильно... Вам придется опять переделывать... Спуститесь вниз и скажите им об этом.

Майк. Хорошо, мистер Кейн.

Собирается уходить.

Лилэнд. Подождите минутку, Майк.

Майк останавливается.

Лилэнд. Когда вы наберете, я хотел бы получить эту бумажку обратно.

Недовольный вид Майка ясно показывает, что, по его мнению, это никому не нужная прихоть. Кейн вопросительно смотрит на Лилэнда.

Лилэнд. Мне хотелось бы сохранить этот клочок бумаги. У меня предчувствие, что он станет одним из важнейших документов... нашего времени. (Слегка стесняясь своей горячности.) Документ... подобный Декларации независимости... и конституции... и моему первому школьному сочинению.

Хотя Кейн и отвечает ему улыбкой, но оба серьезны. Снова доносятся голоса газетчиков.

Голоса газетчиков. «Кроникл»!.. Вот «Кроникл»!

— Покупайте «Кро-никл»!..

— «Кроникл»!

1891 год.

День. Окно конторы «Инквайрер», выходящее прямо на тротуар.

Первая страница «Инквайрера» с большой передовой под крупным заголовком:

«Мои принципы. Декларация Чарлза Фостера Кейна»

Камера отъезжает, и мы видим большую пачку газет. Вот перед нами уже четыре пачки, шесть, множество газет, связанных в пачки. Это номера «Инквайрера».

Камера панорамирует до окна конторы «Инквайрер», на котором написано: «Нью-йоркский ежедневный «Инквайрер». Тираж 26000».

Через закрытое окно мы видим Кейна, Лилэнда и Бернштейна. Они стоят у окна, облокотившись на низкие перила, обитые бархатом. Смотрят на улицу, где бегают мальчишки-газетчики, продавая «Инквайрер».

Окно конторы «Инквайрер».

Маляр переписывает цифры, обозначающие тираж газеты.

Появляются крупные цифры: 49000.

Стоя у окна, Бернштейн с довольной улыбкой следит за работой маляра.

1895 год.

День.

То же здание сбоку. Маляр в люльке подрисовывает последний ноль к цифре 62000 на огромной рекламе «Инквайрера».

На улице перед зданием редакции «Кроникл» висит реклама:

«Инквайрер — народная газета. Тираж 62000».

Кейн и Бернштейн смотрят на эту рекламу.

Бернштейн (радостно). Шестьдесят две тысячи... это очень недурно...

Кейн. И в городе триста таких реклам!

Бернштейн. Разве не я их заказывал?

В окне редакции «Кроникл», почти во всю его величину, огромная фотография; на ней девять человек. Вверху надпись: «Редакционная коллегия нью-йоркского отделения газеты “Кроникл”». Внизу: «Величайший в мире газетный персонал». Здесь же сообщается тираж «Кроникл»: 460000. Кейн смотрит на фотографию, Бернштейн — все еще на рекламу «Инквайрера».

Кейн. Лучше бы нам смотреть на что-нибудь другое.

Бернштейн (отрывает глаза от своей рекламы). «Кроникл»... Хорошая газета.

Кейн. Хороший тип газеты. Видали, какой тираж?

Бернштейн (мрачно). Четыреста шестьдесят тысяч,

Кейн. Я не критикую... как сказал петух, показывая своим курам яйца страусихи... Я просто стараюсь показать вам, что делается в этой области вашими конкурентами.

Бернштейн. А, мистер Кейн... с этими ребятами из «Кроникл»... (показывает на фото) нетрудно иметь хороший тираж.

Кейн. Вы правы, мистер Бернштейн.

Бернштейн (вздыхает). Знаете ли вы, сколько времени «Кроникл» подбирал этот штат? Двадцать лет!

Кейн. Знаю.

Улыбаясь, Кейн зажигает сигарету. Смотрит на окно «Кроникл». Камера приближается к окну: мы видим все то же фото девяти человек.

1895 год.

Вечер.

Редакция «Инквайрера».

Те же девять человек, которых мы видели на фотографии. Даже в тех же позах, с той лишь разницей, что среди них в центре первого ряда — Кейн. Камера отъезжает, и мы видим, что эта группа фотографируется в углу комнаты. В этой же комнате накрытый для банкета стол.

Фотограф. Вот и все. Благодарю вас.

Все встают.

Кейн (фотографу). Сделайте лишний экземпляр и пошлите его почтой в редакцию «Кроникл».

Направляется к столу.

Кейн. Джентльмены, сотрудники «Инквайрера»! Я думаю, что у нас найдется подходящее приветствие для этих выдающихся журналистов... (указывает на них) только что вступивших в наши ряды... Им будет приятно узнать, что сегодня утром было продано свыше двухсот тысяч экземпляров «Инквайрера».

Бернштейн. Двести одна тысяча шестьсот сорок семь экземпляров!

Общие аплодисменты.

Кейн. Все вы... старые и новые работники... получаете лучшие в городе оклады. Все вы приглашены на работу не только из-за ваших убеждений... Ваш талант — вот что меня интересует... талант, который сделает «Инквайрер» такой газетой, какая мне нужна... самой лучшей газетой в мире! (Аплодисменты.) На этом я кончаю мое приветствие и надеюсь, что вы извините мою бестактность. Сейчас я покину вас. На следующей неделе я уезжаю в отпуск за границу.

Все перешептываются.

Кейн. Уже давно я обещал своему доктору уехать, как только смогу. Теперь, мне кажется, я могу ехать. Это решение во всех отношениях является наилучшим комплиментом, который я могу вам сделать...

Одобрительный шепот.

Кейн. Я обещал мистеру Бернштейну и сейчас повторяю это обещание публично, что на ближайшие три месяца забуду о новых рубриках в газете... о воскресных приложениях... постараюсь также ничего не придумывать для отдела сатиры и юмора... и не...

Бернштейн (перебивая). Скажите, мистер Кейн, раз уж вы даете обещания... Возможно, в Европе осталась масса статуй, которые вы еще не приобрели...

Кейн (перебивая его). Вы не можете меня обвинить, мистер Бернштейн. Статуи создаются в течение тысячелетий, а покупаю я их всего в течение пяти лет.

Бернштейн. Мы уже получили девять Венер, двадцать шесть святых дев... Два склада полностью забиты ими... итак, обещайте мне, мистер Кейн...

Кейн. Обещаю вам, мистер Бернштейн.

Бернштейн. Благодарю вас!

Кейн. Мистер Бернштейн...

Бернштейн. Да?!

Кейн. Надеюсь, вы, конечно, не думаете, что я сдержу хоть одно из твоих обещаний... не так ли, мистер Бернштейн? (Все громко смеются.) А вы, мистер Лилэнд?

Лилэнд. Конечно, нет.

Смех и аплодисменты.

Кейн. А теперь, джентльмены, прошу вашего внимания.

Заложив два пальца в рот, Кейн свистит. Это сигнал. Начинает играть оркестр. Появляется целый отряд хорошеньких девушек. Некоторые из них отделяются от общей группы, их подхватывают участники банкета. Начинаются танцы...

1899 год.

День.

Здание «Инквайрера». Контора Кейна.

Крупно — багажный ярлык с надписью: «От Ч. Ф. Кейна, Париж, Франция» — заполняет весь экран.

Камера отъезжает, и мы читаем другую надпись на другом багажном ярлыке, сделанную также крупными буквами: «Чарлзу Фостеру Кейну, Нью-Йорк. Сохранить до прибытия».

Камера продолжает отъезжать, и мы видим «святая святых», до потолка забитое ящиками, упакованными статуями и другими предметами искусства. Примерно треть статуй распакована.

Без пиджака, в одном жилете, Лилэнд открывает ящики. В руках у него клещи. К двери подходит Бернштейн.

Бернштейн. Хорошо, что он обещал не присылать нам этих статуй!

Лилэнд. Мне кажется, что вы плохой ценитель скульптуры, мистер Бернштейн. Это один из редчайших экземпляров Венеры.

Бернштейн (тщательно рассматривая статую). Не такой уж редкий, как вы думаете, мистер Лилэнд. (Передает ему листок.) Вот каблограмма от мистера Кейна.

Взяв ее, Лилэнд молча читает. Улыбается.

Бернштейн (продолжает, заглядывая в каблограмму). Он занимается не только коллекционированием статуй.

Океанский пароход.

1900 год.

День.

Редакция.

Стол мисс Таунсенд — нового редактора светских новостей. Это пожилая старая дева. К ее столу прикреплена дощечка, на ней надпись: «Редактор светских новостей».

У стола стоят загорелый, в превосходном заграничном костюме Кейн и мрачный Бернштейн.

Кейн. Извините меня. Вы мисс Таунсенд, не так ли? Ну а я Чарлз Фостер Кейн.

От волнения мисс Таунсенд чуть не падает в обморок.

Кейн. Я отсутствовал несколько месяцев и, естественно, не знаю ваших порядков, но хотел бы, чтобы вы отнеслись к этому маленькому объявлению несколько иначе, чем к любому другому.

Протягивает ей конверт и похлопывает Бернштейна по спине.

Кейн. Что же касается нового метода производства типографской краски... вам придется извинить меня, мистер Бернштейн. Очаровательная молодая леди ждет меня внизу.

Уходит в прекрасном настроении.

Мисс Таунсенд (читает дрожащим голосом). «Мистер и миссис Томас Монро Нортон объявляют о помолвке своей дочери Эмили Монро Нортон с мистером Чарлзом Фостером Кейном».

Бернштейн вырывает у нее листок.

Мисс Таунсенд (возбужденно). Она... это племянница... президента Соединенных Штатов... мистер Бернштейн.

Бернштейн. Хорошо, хорошо... Послушайте, мисс Таунсенд, его ожидает очаровательная молодая леди. Может быть, нам удастся увидеть ее из окна.

Открытое окно. Бернштейн и мисс Таунсенд подбегают к нему.

Улица перед зданием «Инквайрера».

(Снято сверху.) Кейн садится в элегантное ландо, которое стояло у тротуара. В ландо Эмили Нортон. Она улыбается ему. Кейн целует ее в губы. Эмили делает вид, что смущена, но это лишь для того, чтобы люди кругом видели ее скромность. На самом деле она не сердится.

У окна Бернштейн и мисс Таунсенд.

Бернштейн. Такая девушка, поверьте мне, принесет удачу!.. Племянница президента, ух!.. Он не остановится на этом... Она будет женой президента!

Первая полоса газеты «Инквайрер».

Большая фотография молодоженов Кейна и Эмили занимает четыре колонки. У них очень счастливый вид...

1940 год.

Кабинет Бернштейна в редакции «Инквайрера». В комнате Бернштейн и Томпсон.

Бернштейн. Как известно, об этом можно даже не говорить вам... Мисс Нортон не была розовым бутоном!

Томпсон. Этот брак кончился не совсем хорошо, не правда ли?

Бернштейн. Счастью скоро пришел конец... Потом была Сюзи. И этому тоже пришел конец. (Пожимает плечами. Пауза.) Я догадываюсь, что и она не была с ним очень счастлива... Знаете ли, я думаю... что розовый бутон, о котором вы пытаетесь разузнать...

Томпсон. Да?..

Бернштейн. Может быть, это было то, что он потерял. Мистер Кейн был человеком, который потерял... почти все, что имел. Вам надо поговорить с мистером Лилэндом. Он мог бы рассказать вам многое... Больше, чем я... Хотел бы я знать, где он теперь?.. (Медленно.) Может быть, даже... очень давно никто мне ничего не говорил о нем... возможно, его уже нет в живых.

Томпсон. Если вы хотите знать, мистер Бернштейн, он в Хептингтоне, в Мемориальном госпитале на 180-й улице.

Бернштейн. Не может быть! Я не имел понятия.

Томпсон. Мне сказали, что он ничем не болен. Только...

Бернштейн. Только старость. (Печально улыбается.) Это единственная болезнь, мистер Томпсон, которая неизлечима!

1940 год.

День.

Крыша госпиталя.

На стуле, прислонившись спиной к трубе, сидит Томпсон. Прежде чем зритель увидит Лилэнда, несколько мгновений он слышит только его голос.

Голос Лилэнда. Когда вы доживете до моего возраста, молодой человек, вам не захочется ни от чего отказываться... Даже если это будет только хорошая порция бургундского... А если вы при этом вспомните, что в этой стране уже в течение двадцати лет нет хорошего бургундского, просто не придавайте этому значения!

Камера отъезжает, и мы видим Лилэнда. Закутанный в одеяло, он сидит в больничном кресле и разговаривает с Томпсоном.

Томпсон. Мистер Лилэнд, вы были...

Лилэнд. Может быть, случайно, у вас найдется сигара? Меня лечит молодой врач... не забыть попросить его показать мне диплом... ставлю сто против одного, что у него вообще его нет... Мой врач считает, что я должен прекратить курение... Но я отвлекся от темы нашего разговора, не так ли?.. Боже мой, боже мой! Каким противным стариком я стал... Вы хотите знать, что я думаю о Чарлзе Кейне... Ну... Я считаю, что в своем роде это был великий человек! Но он не афишировал этого. (Усмехаясь.) Он никогда не говорил о себе... Он никого не посвящал в свои тайны. Он лишь... намекал на них. Он был человеком обширного ума... Я не знаю человека, который высказывал бы более противоречивые мнения... Возможно, это происходило потому, что в его руках была власть и он мог выражать их не стесняясь... Чарли жил сознанием своего могущества и был всегда опьянен им... Но он ни во что не верил, кроме как в Чарли Кейна! В течение всей своей жизни у него не было другой веры, кроме веры в Чарли Кейна... Я думаю, что он и умер без веры во что-либо другое... Наверное, это очень тяжело... Конечно, большинство из нас приходит к своему концу, не имея особых взглядов даже по вопросу о смерти, но мы хоть знаем, что именно мы оставляем на земле... мы верим во что-то... (Бросает испытующий взгляд на Томпсона.) Вы абсолютно уверены, что у вас нет сигары?

Томпсон. К сожалению, нет, мистер Лилэнд.

Лилэнд. Ну ладно! Бернштейн рассказал вам о первых днях работы в редакции, не так ли? Видите ли, Чарли даже тогда был плохим газетчиком. Он развлекал своих читателей, но никогда не говорил им правды.

Томпсон. Может быть, вам удастся что-нибудь вспомнить...

Лилэнд. Я все помню... Это мое проклятье, молодой человек. Это самое большое проклятье, которому подвержено человечество. Память... Я был его самым старинным другом. (Медленно.) В отношении меня он поступил по-свински. Может быть, я не был ему другом?! В таком случае он никогда не имел друзей. Может быть, я был только, как вы теперь называете, приятелем...

1895 год.

Вечер.

Редакция «Инквайрера».

Банкет. Рядом за столом сидят Лилэнд и Бернштейн.

Голос Кейна. Надеюсь, вы, конечно, не думаете, что я сдержу хоть одно из своих обещаний... не так ли, мистер Бернштейн?.. (Все громко смеются.) А вы, мистер Лилэнд?

Лилэнд. Конечно, нет.

Смех и аплодисменты.

Кейн. А теперь, джентльмены, прошу вашего внимания.

Заложив два пальца в рот, Кейн свистит. Это сигнал. Начинает играть оркестр. Появляется целый отряд хорошеньких девушек.

Бернштейн. Ну разве это не замечательно?.. Такой банкет!

Лилэнд. Да.

Бернштейн (Лилэнду). В чем дело?

Лилэнд. ...Мистер Бернштейн, эти люди, которые теперь пришли в «Инквайрер»... они до вчерашнего дня работали в «Кроникл»... они были преданы такой газете, как «Кроникл». А теперь они будут так же преданы нашей газете?..

Бернштейн. Конечно. Они будут, как и все. Они должны работать. Вот они и работают. (Гордо.) Только они самые лучшие работники.

Лилэнд (спустя несколько мгновений). Разве мы намерены проводить ту же политику, что и «Кроникл», мистер Бернштейн?

Бернштейн (с негодованием). Конечно, нет. Этого не может быть. Мистер Кейн за неделю сделает из них таких репортеров, какие нужны ему.

Лилэнд. А может случиться, что они заставят измениться мистера Кейна... И при этом без его ведома.

Кейн подходит к Лилэнду и Бернштейну. Садится рядом с ними и закуривает.

Кейн. Ну что ж, джентльмены, мы собираемся объявлять войну Испании?

Лилэнд. «Инквайрер» уже объявил.

Кейн (с энтузиазмом). Мы напишем об этом так же, как «Хиквилльская газета» описывает церковное собрание! Имена всех участников, как они одеты, что они едят, кто получил награды, кто эти награды выдавал... (Возбуждаясь еще больше.) Я говорю тебе, Джед, я тебе завидую. (Раздельно.) От специального военного корреспондента «Инквайрера» Джеда Лилэнда... У меня большое искушение...

Лилэнд. Но никакого же фронта нет, Чарли. Всего-навсего гражданская война — и то очень сомнительная. Кроме того, я вообще против такой работы.

Кейн. Хорошо, Джед, хорошо... Ты можешь и не быть военным корреспондентом, если не хочешь... Но я бы на твоем месте согласился. (Поднимает глаза.) Хэлло, Джорджи.

Подходит Джорджи — очень красивая дама. Наклонившись к Кейну, она что-то тихо говорит ему на ухо.

Джорджи. Хэлло, Чарли. Все ли так, дорогой, как ты хочешь?

Кейн (осматривая все вокруг). Если всем весело — это как раз то, что мне и нужно.

Джорджи. Приехали еще несколько девочек.

Лилэнд (перебивая). Чарлз, я говорю тебе, что никакой войны нет!.. Есть одно обстоятельство, которое необходимо изменить... но между этим и...

Кейн (серьезно). Хорош был бы «Инквайрер» без информации об этой несуществующей войне... когда Пулитцер и Херст ежедневно посвящают ей по двадцать столбцов.

Лилэнд. Они подражают тебе.

Кейн (усмехаясь). Я делаю это потому, что они это делают, а они это делают... порочный круг, не так ли? (Встает.) Я иду к девочкам, Джорджи. Джед... ты знаком с Джорджи, а?

Лилэнд кивает головой.

Джорджи (перебивая Кейна). Рада видеть вас, Джед.

Лилэнд вздрагивает.

Кейн. Я говорил вам о Джеде, Джорджи. Ему необходимо развлечься. (Лилэнду.) Джорджи знает одну молодую леди, которая, я уверен, сведет тебя с ума... Не так ли, Джорджи? Как-то недавно вечером я сказал себе: если бы Джед только был здесь и увидел эту молодую леди, она бы покорила его сердце... это... (Щелкает пальцами.) Опять забыл, как ее зовут?

1895 год.

Ночь.

Квартира Джорджи. Джорджи знакомит Лилэнда с молодой девушкой. Слышны звуки рояля.

Джорджи. Этель... Этот джентльмен очень хотел познакомиться с вами... Мистер Лилэнд, это Этель.

Этель. Хэлло, мистер Лилэнд.

Камера панорамирует до Кейна, который сидит за пианино, окруженный девушками.

Одна из девушек. Чарли! Сыграйте песенку о себе.

Другая девушка. Разве есть песенка о Чарли?

Кейн. Стоит вам купить мешочек земляных орехов в этом городе — и о вас сейчас же сочинят песенку.

Запевает песенку: «О! Мистер Кейн», — аккомпанирует себе. Девушки вторят ему. Этель и Лилэнд подходят к группе. У Лилэнда кислый вид. Кейн замечает настроение Лилэнда и делает знак профессору, который стоит рядом, чтобы тот сменил его. Профессор садится за рояль. Пение продолжается. Кейн подходит к Лилэнду.

Кейн. Послушай, Джед. (Отводит его в сторону.) У меня есть идея.

Лилэнд. Да?

Кейн. Мне кажется, я нашел для тебя работу.

Лилэнд. Хорошо.

Кейн. Мне кажется, что события на Кубе «Инквайрер» освещает очень односторонне... это объясняется моим пристрастием к войне и прочее. Что ты скажешь, если я предложу тебе ежедневно писать статейку... в которой ты будешь высказывать свои мысли... (Спокойно.) Точно так же, как ты выражаешь их мне.

Лилэнд. Ты это серьезно?

Кейн молча кивает головой.

Лилэнд. Это мне подойдет. И никакого редактирования моих статей не будет?

Кейн. Не-ет.

Трудно понять, что он хотел этим сказать.

Лилэнд продолжает смотреть на него. В его взгляде восхищение и замешательство. Он знает, что ему никогда не удастся понять этого загадочного человека.

Кейн. Мы поговорим еще об этом за обедом, завтра вечером. У нас впереди еще десять вечеров до моего отъезда... Ты знаешь, что Ричард Карл открывает сезон в «Весенних цыплятах»? Я приведу для нас несколько девушек. Ты достанешь билеты. Театральный критик должен получить их бесплатно... Итак, обедаем у Ректора в семь?

Лилэнд. Чарли...

Кейн. Да?

Лилэнд (все еще улыбаясь). Хотя это меня и не касается, но в ближайшие дни ты и сам убедишься, что одного твоего обаяния еще недостаточно...

Кейн. Ты ошибаешься: тебя это также коснется... Итак, у Ректора, Джед?.. Подумай об этом, но я не в претензии на тебя за то, что ты не хочешь быть военным корреспондентом. Ты ничего не потеряешь. Это еще не настоящая война. Кроме того, мне говорили, что на всем острове нет ни одного порядочного ресторана.

1899 год.

День.

Кабинет Кейна.

Бернштейн. Каблограмма от мистера Кейна... Мистер Лилэнд, почему вы не поехали с ним в Европу? Он этого хотел.

Лилэнд. Я хотел, чтобы он развлекся... а со мной...

Не понимая, Бернштейн смотрит на него.

Лилэнд. Мистер Бернштейн, разрешите задать вам несколько вопросов... Только отвечайте правду!

Бернштейн. А разве я не всегда говорю правду? По крайней мере в большинстве случаев?

Лилэнд. Мистер Бернштейн, разве я накрахмаленное чучело? Разве я лицемер с лошадиной мордой? Разве я синий чулок из новой Англии?

Бернштейн. Да!

Лилэнд удивлен.

Бернштейн. Если вы думали, что я отвечу вам иначе, чем вам ответил бы мистер Кейн... вы ошиблись. (Пауза, во время которой Бернштейн осматривает комнату.) Мистер Лилэнд, хорошо, что он обещал не присылать нам этих статуй!

Лилэнд. Мне кажется, вы плохой ценитель скульптуры, мистер Бернштейн. Это один из редчайших экземпляров Венеры.

Бернштейн (тщательно рассматривая статую). Не такой редкий, как вы думаете, мистер Лилэнд. (Передает ему листок.) Вот каблограмма от мистера Кейна.

Лилэнд берет ее и, улыбаясь, читает.

Бернштейн (заглядывая в каблограмму). Там он не только статуи коллекционирует.

Лилэнд (читает каблограмму). «Дорогой мистер Бернштейн, пожалуйста, немедленно телеграфируйте адрес лучшего маклера алмазов в Париже. Мой близкий друг испанский гранд желает приобрести самый большой из имеющихся в мире бриллиантов. Привет всем».

Женская рука. Элегантное обручальное кольцо с огромным бриллиантом скользит по пальцу.

Камера отъезжает, и мы видим Кейна и Эмили. Они обнимаются.

Первая страница «Инквайрера».

Большой портрет молодоженов Кейна и Эмили заполняет четыре колонки. У них счастливый вид.

Газета.

Фото свадьбы Кейна и Эмили. Фотография группы перед Белым домом. Кадры хроники.

1940 год.

Крыша госпиталя.

Лилэнд и Томпсон.

Лилэнд. Я вместе с ней ходил в школу танцев.

Томпсон. Как она выглядела?

Лилэнд. Она ничем не отличалась от других девушек, которых я встречал в школе танцев... Это были славные девушки... Эмили была немножко милее других... Она делала все, что от нее зависело... Чарли также делал все, что мог... Но все же после первых двух месяцев брака они уже стали встречаться почти исключительно за завтраком. Этот брак был похож на все обычные браки.

Следующие кадры охватывают девятилетний период... Кейн и Эмили сняты во время завтраков, меняются только освещение и костюмы.

1901 год.

Дом Кейна.

Маленькая столовая.

Комната залита солнцем, масса цветов, красивая обстановка. Кейн и Эмили сидят и завтракают.

Эмили. Сегодня мы обедаем рано, Чарлз.

Кейн. Боюсь, что я не успею, дорогая.

Эмили. Чарлз, ты знал об этом уже неделю.

Кейн пожимает плечами.

1902 год.

Та же комната.

Кейн и Эмили за тем же столом, только в других костюмах. Несколько иначе сервирован и стол.

Перед Кейном груда писем.

Кейн. Я постараюсь присоединиться к вам попозже. Сегодня ты идешь к Боардмэнам?..

Эмили. Думаю, что да. Хотя мне и не хотелось бы... Знаешь, это становится уже неудобным!

Кейн. Не слишком ли много внимания ты обращаешь на этих дураков, а?

Эмили пожимает плечами.

1905 год.

В той же комнате завтракают Кейн и Эмили. Эмили в выходном костюме.

Эмили. Чарлз, некоторые люди не желают иметь «Инквайрер» в своих домах... Маргарет Инглиш говорила мне, что на собрании, которое состоится на следующей неделе, будет вынесено решение о запрещении «Инквайрера» для читальни... Она говорит, что уже более сорока человек дали на это свое согласие.

Кейн. Замечательно. Мистер Бернштейн будет в восторге. Видишь ли, Эмили, когда запрещают газету, это значит, что тем самым мы избавляемся от лишних бесплатных подписчиков. Богатые считают делом чести не платить газетчику.

Эмили пожимает плечами.

1906 год.

День.

За столом Кейн и Эмили. Они завтракают. На них другие костюмы; другая сервировка стола.

Эмили. В разговоре с нашим сыном твой мистер Бернштейн употребил вчера невероятно грубое выражение. Я не могу этого допустить в детской.

Кейн. Мистер Бернштейн будет продолжать заходить в детскую.

Эмили. Разве это необходимо?

Кейн (коротко). Да.

1907 год.

День.

За столом Кейн и Эмили. Завтракают. Все то же, только опять другие костюмы и сервировка.

Эмили. Вчера вечером ты сделал себя посмешищем. А значит, и меня!

Кейн (холодно). Не думаю.

Эмили. Неприятно быть одной из тех женщин, которые с мужем появляются в обществе раз в три месяца... И если ты думаешь, что на приеме у Хардингов допустимо было демонстрировать твои трюки для увеселения гостей... подражать уткам и петухам... двигать ушами... все подумали, что ты был пьян.

Кейн. Мое преимущество в том, что я не думал, будто они пьяны... Я знал, что они пьяны!

Эмили. В самом деле, Чарлз, имеют же право люди ждать от тебя...

Кейн. Только то, что я захочу дать им.

1909 год.

За столом Кейн и Эмили.

В комнате ничего не изменилось, лишь на них другие костюмы.

Оба молчат... читают газеты. Кейн читает свой «Инквайрер», Эмили — «Кроникл».

1940 год.

Крыша госпиталя.

Лилэнд и Томпсон.

Лилэнд. Я всегда думал, что он женился на ней без всяких расчетов. Конечно, само собой подразумевалось, что кандидату на пост президента полагается иметь семью. Вам кажется это очень грубо?

Томпсон. Не то чтобы грубо...

Лилэнд. Чарли и не был никогда грубым. Он лишь иногда поступал очень жестоко.

Томпсон. Разве он никогда не был в нее влюблен?

Лилэнд. Он женился для любви... (С усмешкой.) Так он всегда делал! Поэтому и занялся политикой. Ему было недостаточно нашей любви. Он хотел, чтобы избиратели его тоже любили... Чего он действительно хотел от жизни — это любви... Такова история Чарли... история о том, как он потерял любовь... Видите ли, ему просто некого было любить. Конечно, он любил Чарли Кейна — и очень нежно... и свою мать; я думаю, что он любил ее всегда!

Томпсон. А свою вторую жену?

Лилэнд. Сьюзен Александер?.. (С усмешкой.) Вы знаете, как Чарли называл ее?.. На следующий день после того, как он ее встретил, он рассказал мне о ней... он сказал, что она типичная средняя американка... Мне кажется, он не смог ее переделать... но в ней было нечто такое, что его привлекало. (С улыбкой.) В первую ночь, если верить Чарли... у нее только болели зубы.

1909 год.

Вечер.

Аптека на углу улицы в западной части Нью-Йорка.

Из аптеки выходит Сьюзен. Ей двадцать два года. На ней дешевый, но опрятный костюм. Лицо ее выражает страдание — у нее нестерпимая зубная боль. У щеки она держит мужской носовой платок.

Рядом с тротуаром быстро проезжает экипаж.

Сьюзен идет, ничего не видя перед собой, шатаясь от боли. Наталкивается на Кейна, который стоит у края тротуара. Он очень элегантно одет, но костюм его забрызган грязью. Сьюзен поднимает на него глаза и внезапно улыбается... Идет дальше, затем оборачивается, смотрит на него и громко хохочет.

Кейн (покраснев). Ничего нет смешного!..

Сьюзен. Простите, мистер!.. Но вы действительно выглядите очень смешно. (Внезапно она хватается рукой за щеку.) Ох!

Кейн. Что с вами?

Сьюзен. Болит зуб.

Кейн. Хм! (Носовым платком он начинает чистить костюм.)

Сьюзен. У вас и лицо в грязи. (Хохочет.)

Кейн. А что же в этом смешного?

Сьюзен. Вы смешной. (Острая боль заставляет ее вскрикнуть.) Ох!

Кейн. Ага!

Сьюзен. Если хотите, зайдите ко мне и вымойте лицо... Я могу дать вам горячей воды и щетку, чтобы вы почистили свои брюки.

Кейн. Благодарю.

Идет за Сьюзен.

Поздний вечер.

Комната Сьюзен.

Кейн стоя ждет ее. Входит Сьюзен. В руках у нее таз, на плече полотенце. Дверь она оставляет открытой.

Сьюзен (объясняя). Когда у меня в гостях мужчина, хозяйка предпочитает, чтобы дверь была открыта. Она очень приличная женщина. (Делает гримасу.) Ох!

Кейн подбегает к ней, берет таз, ставит его на тумбочку. Задевает фотографию, которая там стоит. Та падает, но Сьюзен успевает подхватить карточку.

Сьюзен. Поосторожней!.. Это мои мама и папа.

Кейн. Простите. Они тоже здесь живут?

Сьюзен. Нет. Они умерли.

Хватается рукой за щеку.

Кейн. Бедняжка, вам очень больно?

Сьюзен больше не в силах сдерживаться, она опускается в кресло и тихонько стонет.

Кейн. Посмотрите на меня!

Девушка смотрит на него.

Кейн. Почему вы не смеетесь? Я такой же смешной, каким был на улице!

Сьюзен. Да... но вам ведь не нравится, что я смеюсь над вами?!

Кейн. Мне не нравится, что у вас болит зуб!

Сьюзен. Тут уж я ничего не могу поделать...

Кейн. Ну тогда смейтесь надо мной.

Сьюзен. Не могу... Что вы делаете?

Кейн. Двигаю ушами. (Двигает ушами.) Я потратил целых два года, чтобы научиться этому трюку в лучшем мужском колледже в мире!.. Парень, научивший меня этому, сейчас президент Венесуэлы.

Снова двигает ушами. Сьюзен начинает улыбаться.

Кейн. Вот так, хорошо!

Сьюзен весело улыбается... затем начинает хохотать.

Вечер.

Комната Сьюзен.

Тень утки на стене.

Камера отъезжает, и мы видим, что это Кейн пальцами делает на стене тень. Он в рубашке, пиджак его висит на стуле.

Сьюзен (нерешительно). Цыпленок?

Кейн. Нет... Но вы почти угадали.

Сьюзен. Петух?

Кейн. Теперь вы уже дальше от истины. Это утка!

Сьюзен. Утка?.. Вы профессиональный фокусник?

Кейн. Нет. Я уже говорил вам. Меня зовут Кейн — Чарлз Фостер Кейн.

Сьюзен. Знаю... Чарлз Фостер Кейн. Ух... Я совершенная невежда, и, мне кажется, вы этим пользуетесь...

Кейн. Вы на самом деле не знаете, кто я?

Сьюзен. Не знаю... То есть ручаюсь, что ваше имя я слышала миллион раз... только знаете, как это бывает...

Кейн. Но я вам нравлюсь, правда? Хотя вы и не знаете, кто я?

Сьюзен. Вы — замечательный! Я не могу даже выразить, как я счастлива, что вы здесь, — у меня так мало знакомых... (Замолкает.)

Кейн. А у меня их слишком много. Очевидно, мы оба одиноки. (Улыбается.) Хотите знать, куда я шел сегодня вечером... когда вы налетели на меня и когда был испорчен мой праздничный костюм?

Сьюзен. Я вовсе не налетала на вас... и держу пари, что у вас это не единственный праздничный костюм. У вас, наверное, куча костюмов.

Кейн. Шучу... (Пауза.) Я направлялся на склады Западного Манхеттена... я искал свою юность.

Пораженная Сьюзен смотрит на него.

Кейн. Видите ли, моя мать также умерла... Уже давно. Ее вещи были отправлены на склад в Западном Манхеттене... в то время мне было их некуда деть. Впрочем, так же как и сейчас... Но, несмотря на это, я послал за ними... И вот сегодня вечером я решил предпринять это до некоторой степени сентиментальное путешествие... и теперь...

Не закончив фразы, Кейн смотрит на Сьюзен. В комнате воцаряется молчание.

Кейн. Кто я?.. Давайте разберемся. Чарлз Фостер Кейн родился в Нью-Салеме, в Колорадо, в тысяча восемьсот шестьдесят...

На слове «шестьдесят» останавливается в замешательстве.

Кейн. Я издаю газеты... Ну а о себе что вы скажете?

Сьюзен. О себе?

Кейн. Сколько, вы сказали, вам лет?

Сьюзен (весело). Я ничего не говорила об этом...

Кейн. А я и не думал, что вы говорили... Если бы вы сказали, я не спрашивал бы вас опять, потому что я бы это запомнил. Итак, сколько же вам лет?

Сьюзен. Совсем старушка! В августе мне исполнится двадцать два года.

Кейн. Солидный возраст... Чем вы занимаетесь?

Сьюзен. Работаю у Сэлигмэна.

Кейн. И вы хотите заниматься именно этим?

Сьюзен. Нет... Я хотела быть певицей... Собственно, не я хочу, а мама хотела, чтобы я стала певицей.

Кейн. Ну и как же обстоят дела с пением? Вы не выступаете?

Сьюзен. О нет! Ничего даже похожего! Мама всегда думала... она много говорила о Гранд Опера... Только подумайте... Во всяком случае, мой голос не годится для этого. Он просто... но вы же знаете, как матери всегда...

Кейн. Да...

Сьюзен. Сказать по правде, я немного пою.

Кейн. Не споете ли вы для меня?

Сьюзен. О, вам не понравится мое пение.

Кейн. Нет, почему же?.. Понравится!.. Знаю, что понравится! Поэтому и прошу вас.

Сьюзен. Но я...

Кейн. Пожалуйста, не сваливайте на зубную боль.

Сьюзен. О нет, она прошла.

Кейн. Тогда нет никаких отговорок... Пожалуйста, спойте!

Слегка жеманясь, Сьюзен подходит к пианино и поет простую песенку. Поет она довольно мелодично. У нее небольшой необработанный, но приятный голосок. Кейн слушает... Он растроган... Он доволен всем миром.

Смена кадров.

Заголовок в газете «Инквайрер»:

«Капиталист Роджерс поддерживает демократического кандидата»

Новый заголовок в другом номере «Инквайрера»:

«Капиталист Роджерс поддерживает республиканского кандидата»

Еще один номер «Инквайрера». Последняя страница. Карикатура на четыре колонки. На ней изображен капиталист Роджерс в арестантском костюме, в каждой руке он держит на веревочке по маленькой марионетке. Под фигурками подписи: под одной — «Демократический кандидат», под другой — «Республиканский кандидат».

Камера панорамирует от номера газеты к плакату с текстом:

«Жители Нью-Йорка, посадите этого человека в тюрьму»

Крупная подпись:

«Чарлз Форстер Кейн»

Между заголовком и подписью Кейна на плакате малоинтересный текст о влиянии отдельных капиталистов на выборы.

1910 год.

Мэдисон Сквер Гарден.

Последний вечер накануне выборов. Эмили с сыном сидит в ложе. У Эмили измученный вид, хотя она и старается улыбаться.

Сыну уже девять с половиной лет. Мальчик возбужден, полон страстного нетерпения, глаза у него горят. Кейн на трибуне заканчивает свою предвыборную речь.

Кейн. Ни для кого не тайна, что я принял участие в этой кампании, не рассчитывая быть избранным губернатором нашего штата! Не секрет, что у меня была только одна цель. Я хочу обнародовать так широко, как только смогу, факты о влиянии на дела нашего штата капиталиста Эдварда Г. Роджерса... о его влиянии на все ресурсы штата, на доходы штата... даже на жизнь и смерть граждан. Сейчас уже не секрет, что каждый избиратель, каждый независимый избирательный участок готов избрать меня. Поэтому я заявляю, как только я стану губернатором, первым моим официальным распоряжением будет назначение специального прокурора, который предъявит обвинение капиталисту Эдварду Г. Роджерсу, будет вести расследование и вынесет ему приговор.

Бурные крики и приветствия собравшихся.

Ораторская трибуна. На ней Кейн, окруженный многочисленными должностными лицами и представителями общественных организаций. Фотографы снимают его при вспышках магния.

Первый представитель. Великолепная речь, мистер Кейн!

Второй представитель (напыщенно). Одна из наиболее выдающихся речей, когда-либо произнесенных кандидатами этого штата.

Кейн. Благодарю вас, джентльмены!.. Благодарю вас...

Замечает, что ложа, в которой сидела Эмили с сыном, — пуста. Уходит с трибуны.

Идет, пробираясь сквозь толпу. К нему подходит Хиллмэн.

Хиллмэн. Замечательная речь, мистер Кейн.

Кейн похлопывает его по плечу. Дальше они идут вместе.

Хиллмэн. Если бы выборы происходили сегодня, вы были бы избраны сотней тысяч голосов... Никогда еще не было ничего подобного при выборах кандидата независимых!

Видно, что Кейн очень доволен. Вместе с Хиллмэном он продолжает медленно пробираться сквозь толпу. Играет оркестр.

Кейн. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Хиллмэн. Роджерс даже не притворяется. Он боится уже не только провала... Он болен. Фрэнк Норрис сказал мне вчера вечером, что ни разу за двадцать пять лет он не видел Роджерса таким удрученным.

Кейн. Я думаю, мистер Роджерс начинает понимать, что я не трачу слов попусту. Если мы уберем с нашего пути Роджерса, тогда, я думаю, Хиллмэн, мы сможем надеяться, что в этом штате будет действительно хорошее правление.

Первый доброжелатель. Великолепная речь, мистер Кейн!

Второй доброжелатель. Замечательно, мистер Кейн!

Изъявления восторга со стороны других доброжелателей.

Вход в Мэдисон Сквер Гарден.

Возле одного из подъездов Эмили с сыном ждут Кейна.

Говард. Папа уже губернатор, мама?

Появляется Кейн с Хиллмэном. Он окружен избирателями.

Увидев Эмили и сына, быстро подходит к ним. Мужчины вежливо приветствуют Эмили.

Кейн. Хэлло, сынок! Как тебе понравилась речь твоего старика?

Говард. Я был в ложе, отец... Я слышал каждое твое слово.

Кейн. И я видел тебя... Спокойной ночи, джентльмены.

Прощаются. У тротуара стоит автомобиль Кейна.

С сыном и Эмили Кейн идет к машине.

Эмили. Я пошлю Говарда домой в автомобиле, Чарлз... с Оливером.

Кейн. Но я собирался ехать с вами домой...

Эмили. Я хочу, Чарлз, чтобы ты зашел со мной в одно место.

Кейн. Это не к спеху.

Эмили. Нет, это очень спешно. (Целует Говарда.) Спокойной ночи, дорогой.

Говард. Спокойной ночи, мама.

Кейн (когда автомобиль отъезжает). Эмили, в чем дело? У меня был очень тяжелый день и...

Эмили. Может быть, все окажется пустяками. (Направляется к экипажу, стоящему у тротуара.) Я намерена выяснить это.

Кейн. Я настаиваю, чтобы ты мне толком объяснила, чего ты хочешь.

Эмили. Я еду... (Смотрит на клочок бумаги.) На семьдесят четвертую улицу, Вест сто восемьдесят пять.

По выражению лица Кейна ясно, что этот адрес ему известен.

Эмили. Если хочешь, можешь поехать со мной...

Кейн (утвердительно кивает). Я поеду с тобой.

Открывает дверцу экипажа. Эмили садится. Он следует за ней.

В экипаже. Кейн смотрит на Эмили и старается понять ее намерения. Но ее лицо холодно и бесстрастно.

У входной двери квартиры Сьюзен стоят Кейн и Эмили, Эмили звонит.

Кейн. Никогда не думал, Эмили, что у тебя такая склонность к мелодрамам.

Эмили не отвечает. Служанка открывает дверь. Узнает Кейна.

Служанка. Входите, мистер Кейн, входите.

Пропускает в квартиру Кейна и Эмили.

Квартира Сьюзен. Гостиная. При входе Кейна и Эмили Сьюзен быстро встает с кресла.

Кроме нее в комнате оказывается высокий, широкоплечий мужчина, немного старше сорока лет... Он так и остается сидеть, развалившись в кресле. Пристально смотрит на Кейна.

Сьюзен. Я не виновата, Чарли... Это он заставил меня послать твоей жене записку... Он сказал, что я должна... о, он говорил такие ужасные вещи... я не знала, что делать... Я... (Замолкает.)

Роджерс. Добрый вечер, мистер Кейн. (Поднимается.) Я думаю, нас незачем знакомить... Миссис Кейн — я Эдвард Роджерс.

Эмили. Здравствуйте.

Роджерс. Я заставил мисс... мисс Александер послать вам записку. Вначале она не хотела... (Мрачно улыбается.) Но все же я заставил ее это сделать.

Сьюзен. Я даже не могу рассказать тебе, что он говорил, Чарли... Ты не можешь себе представить...

Кейн (поворачиваясь к Роджерсу). Роджерс, кажется, я не буду откладывать своих намерений в отношении вас до момента моего избрания. (Идет к нему.) Я, очевидно, начну с того, что сейчас же сверну вам шею.

Роджерс (не двигаясь). Может быть, вам удастся это сделать, а может быть, и нет, мистер Кейн!

Эмили. Чарлз!

Остановившись, Кейн смотрит на нее.

Эмили. Ты... ты собираешься сломать шею этому человеку?.. (На ее лице ясно видно отвращение.) Но это едва ли объяснит записку... (Читает.) ...«Серьезные последствия для мистера Кейна...» (Поднимает глаза и говорит медленно.) И даже для меня и моего сына... Что означает эта записка, мисс?

Сьюзен (натянуто). Я Сьюзен Александер. (Пауза.) Я знаю, что вы думаете, миссис Кейн, но...

Эмили (игнорируя ее слова). Что означает эта записка, мисс Александер?

Сьюзен. Дело было так, миссис Кейн. Я учусь пению... Я всегда хотела стать оперной певицей... и так случилось, что мистер Кейн... Я хочу сказать, что он помогает мне...

Эмили. Что означает эта записка, мисс Александер?

Роджерс. Она не знает, миссис Кейн... Она только написала и отправила ее... потому что я ее заставил понять, что ей будет плохо, если она не пошлет этой записки.

Кейн. Если ты не знаешь, Эмили, этот... этот джентльмен является...

Роджерс. Я вовсе не джентльмен, миссис Кейн, и ваш муж просто смешон, называя меня так. Я, собственно, даже не знаю, каким должен быть джентльмен... Видите ли, мое представление о джентльмене, миссис Кейн... ну скажем, если бы у меня была газета или если бы я порицал чей-нибудь образ действий, допустим, какого-нибудь политика... я бы боролся с ним всеми доступными мне средствами... Но я бы не изображал его в полосатом костюме каторжника, зная, что этот портрет в газете могут увидеть его дети или его мать...

Эмили. О!!

Кейн. Вы мелкий преступник... взяточник... и ваша забота о детях и вашей матери...

Роджерс. Говорите что угодно, мистер Кейн... Но сейчас речь идет не обо мне, а о том, что собой представляете вы... Вот для чего была послана записка, миссис Кейн... Я готов открыть все свои карты. Я борюсь за свою жизнь. Не за свою политическую жизнь, а именно за жизнь в буквальном смысле. Ведь если ваш муж будет избран губернатором...

Кейн. И я буду избран губернатором! И первое, что я сделаю...

Эмили. Дай ему кончить, Чарлз.

Роджерс. Я защищаюсь, как умею, миссис Кейн. На прошлой неделе я, наконец, узнал, как можно помешать избранию вашего мужа. Если избиратели этого штата узнают то, что мне удалось узнать на прошлой неделе, у Кейна не будет ни одного шанса... Его не выберут даже собак ловить...

Кейн. Вы не смеете меня шантажировать, Роджерс... Вы не смеете...

Сьюзен (взволнованно). Чарли, он сказал, что если ты не откажешься от участия...

Роджерс. Я как раз хочу предоставить вам эту возможность, мистер Кейн! Вы бы меня прижали куда крепче... Если завтра же вы не объявите, что вы так больны, что вам необходимо уехать на год или на два... то в понедельник утром все газеты штата, за исключением, конечно, ваших... напечатают сведения, которые я им собираюсь сообщить...

Эмилия. Какие сведения, мистер Роджерс?

Роджерс. Это сведения о нем и мисс Александер, миссис Кейн.

Эмили пристально смотрит на Кейна.

Сьюзен. Между нами ничего не было!.. Все это ложь!.. Мистер Кейн просто...

Роджерс (Сьюзен). Замолчите! (Кейну.) Мы располагаем уликами, которые могут фигурировать в любом суде. Вы хотите, чтобы я представил вам эти улики, мистер Кейн?

Кейн. Делайте что хотите!

Роджерс. Миссис Кейн, я не прошу вас верить мне на слово. Я хочу доказать вам...

Эмили. Я верю вам, мистер Роджерс.

Роджерс. Я бы хотел, чтобы мистер Кейн снял свою кандидатуру до опубликования этих данных. Не потому, что я забочусь о нем... Просто мне было бы так удобнее... да и для вас тоже, миссис Кейн!

Сьюзен. А что будет со мной? (Кейну.) Он сказал, что мое имя обольют грязью. Он сказал, что всюду, куда бы я теперь ни пришла...

Эмили. Мне кажется, ты можешь принять только одно решение, Чарлз. Я сказала бы, что у тебя остался только один выход...

Кейн. Ты окончательно сошла с ума, Эмили! Не думаешь ли ты, что я позволю этому шантажисту запугать меня?

Эмили. Я не вижу другого выхода, Чарлз. Если он говорит правду... и газеты опубликуют сведения, которыми он располагает...

Кейн. Конечно, они все опубликуют. Но я этого не боюсь... Неужели ты думаешь, что избиратели нашего штата...

Эмили. Сейчас меня интересуют не избиратели... Меня интересует, во-первых, сын...

Сьюзен. Чарли! Если все будет опубликовано...

Эмили. Они не опубликуют... Спокойной ночи, мистер Роджерс!.. Говорить больше не о чем. Ты едешь, Чарлз?

Кейн. Нет.

Эмили в упор смотрит на него.

Кейн приходит в бешенство.

Кейн. Только один человек во всем мире может решить, что должен делать я... и это я сам... И если ты думаешь или кто-нибудь из вас...

Эмили. Если ты уже решил, что тебе делать, Чарлз, — пойдем.

Кейн. Можешь идти... Уходи отсюда. Я могу бороться и один!

Роджерс. Не думал, что вы способны на такую глупость!.. Вы побеждены, мистер Кейн.

Кейн (оборачиваясь к нему). Убирайтесь! Мне не о чем разговаривать с вами!.. Если вы хотите меня видеть, пусть Уорден напишет мне...

Роджерс кивает. Его взгляд ясно говорит: «Как вам угодно».

Сьюзен (начинает плакать). Чарли, ты просто взволнован... Ты не понимаешь...

Кейн. Я прекрасно понимаю, что делаю... (Кричит.) Вон!

Эмили (спокойно). Чарлз, ты не отдаешь себе отчета, потом будет слишком поздно...

Кейн. Что — слишком поздно?.. Слишком поздно, чтобы ты и этот... этот вор, обкрадывающий штат, могли отнять у меня любовь народа?.. Этого вам не удастся добиться! Говорю вам это. Не удастся!..

Сьюзен. Чарли, надо же подумать и о других. (Ее глаза становятся хитрыми.) Твой сын... ты же не хочешь, чтобы он прочел в газетах...

Эмили. Теперь уже поздно бороться, Чарлз.

Подбежав к двери, Кейн распахивает ее:

— Убирайтесь, вы оба!..

Сьюзен (бросается к нему). Чарли, пожалуйста, не надо...

Кейн. Что вам еще надо здесь? Почему вы не уходите?

Эмили. Доброй ночи, Чарлз.

Выходит. Роджерс останавливается перед Кейном.

Роджерс. Кейн, вы самый большой дурак, которого я когда-либо встречал... Если бы это касалось кого-нибудь другого, я бы сказал, что это будет ему хорошим уроком... Но вам одного урока мало. И вы получите их в достаточном количестве даже для вас...

Кейн. Не беспокойтесь обо мне! Я — Чарлз Фостер Кейн... Я не дешевый, продажный политик, который пытается спасти себя от разоблачения своих преступлений...

Вестибюль.

По лестнице спускаются Роджерс и Эмили. Наверху, в дверях, стоит Кейн.

Кейн (громко кричит). Я запрячу вас, Роджерс, в тюрьму, в Синг-Синг!

Он дрожит от ярости, потрясает вслед Роджерсу кулаками. Сьюзен несколько успокоилась; она прижалась к его плечу. Оба стоят в дверях и смотрят на уходящих.

Первая полоса газеты «Кроникл».

Фото Кейна и Сьюзен. Подробное описание их отношений.

1910 год.

Типография газеты «Инквайрер».

Набор огромного заголовка, рядом гранки. Сзади лежит уже напечатанная первая полоса, но еще без заголовка.

Заголовок гласит:

«Кейн — губернатор»

У талера взволнованный Бернштейн стоит рядом с метранпажем Дженкинсом.

Бернштейн. Миллион голосов уже против него, а еще нет голосов самых враждебных графств... Боюсь, что пригодится только это...

Камера панорамирует по направлению его руки. Заголовок, набранный мелким шрифтом:

«Кейн потерпел поражение»

А рядом заголовок крупным шрифтом:

«Подложные избирательные списки»

Кабинет редакции «Инквайрер». За столом сидит Кейн. Стук в дверь. Кейн поднимает глаза.

Кейн. Войдите.

Входит Лилэнд.

Кейн (удивлен). Мне показалось, что кто-то стучал.

Лилэнд (навеселе). Я стучал.

Вызывающе смотрит на Кейна. Тот старается все обратить в шутку.

Кейн. Официальный деловой визит? (Приглашает жестом.) Садитесь, мистер Лилэнд!

Лилэнд (садясь, сердито). Я пьян.

Кейн. Неплохо, давно пора...

Лилэнд. Нечего смеяться.

Кейн. Хорошо. Знаешь, что я сделаю?! Я тоже напьюсь...

Лилэнд (обдумывая). Нет... Это не поможет. Кроме того, ты никогда не бываешь пьян. (Пауза.) Я хочу поговорить с тобой... об... относительно... (Не решается.)

Несколько мгновений Кейн пристально смотрит на него.

Кейн. Если ты напился для того, чтобы говорить со мной о Сьюзен Александер... Мне это не интересно.

Лилэнд. Не в ней дело. Более важно другое.

Все так же пристально смотрит на Кейна. Тот как будто искренне удивлен.

Кейн. О! (Встает.) Откровенно говоря, я никогда не думал... что мне придется выслушивать от тебя поучения. (Пауза.) Ты хочешь сказать, что я предал священное дело реформы? Что я отодвинул ее на двадцать лет? Не говори мне, Джед, ты...

Несмотря на то, что Лилэнд пьян, он держится с достоинством. На Кейна он смотрит с молчаливым презрением.

Кейн (в гневе). Почему это дело так священно? Почему реформа должна быть превыше всех других жизненно важных дел? Почему на страже законов этого штата должен стоять только человек с незапятнанной репутацией?

Лилэнд дает пройти грозе. Кейн успокаивается.

Кейн. Если они этого хотят... они сделали свой выбор... Население этого штата, очевидно, предпочитает мне мистера Роджерса. (Плотно сжимает губы.) Хорошо... Пусть будет так!

Лилэнд. Ты так говоришь о жителях этого штата, как будто они принадлежат тебе... Насколько я помню, ты заявлял, что обеспечишь их правами, как будто ты мог дарить им свободу... в награду за оказанные тебе услуги. Ты помнишь рабочего? Ты его хорошо защищал. А ведь он олицетворяет то, что называется «организованной рабочей силой», и тебе отнюдь не понравится, когда ты узнаешь, что это значит... Этот рабочий считает, что своим правом он должен пользоваться и так, а не получать его от тебя в качестве подачки. (Пауза.) Послушай, Чарлз... Когда твои любимые бесправные объединятся... возникнет нечто большее, чем обещанные тобой привилегии... и я не знаю, что ты тогда будешь делать. Пожалуй, тебе придется уплыть на необитаемый остров и царствовать над обезьянами!

Кейн. Не беспокойся об этом, Джед. И там, наверное, найдется несколько обезьян, которые скажут мне о моих ошибках.

Лилэнд. Может быть, тебе не всегда будет сопутствовать такая удача... (Пауза.) Чарлз, почему для тебя важно только то, что касается лично тебя?.. Есть ведь мир и помимо тебя... Твои первобытные инстинкты...

Кейн (с яростью). Личная инициатива — это самое важное. Это всегда было самым важным! Важнее всего! Глупость нашего правительства... продажность... даже только самодовольство, и самоудовлетворенность, и нежелание поверить, что поступки людей, принадлежащих к определенному классу, могут быть несправедливы... Нельзя бороться с этим вообще. Безличных преступлений против народа нет. Их совершают реальные личности... с конкретными именами и занимаемыми постами, и право американского народа на его собственную страну — это не академическая награда, Джед, о присуждении которой ведутся дебаты... а затем судьи удаляются, чтобы вынести решение. И победители угощают обедом побежденных.

Лилэнд. Ты почти убедил меня, что именно так ты и думаешь... Но ведь в действительности дело обстоит вовсе не так... Суть в том, удастся ли тебе доказать людям, что ты настолько их любишь, что они должны полюбить тебя... Но только любить их ты хочешь по-своему... И в этом ты хочешь поставить на своем... в соответствии с твоими правилами... а если что-нибудь окажется не так, и ты начинаешь страдать... игра сразу же прекращается... тебя надо успокаивать, нянчиться с тобой независимо от событий, не обращая внимания на тех, кто страдает еще...

Пристально смотрят друг другу в глаза. Кейн пытается изменить настроение Лилэнда.

Кейн. Ах ты, Джедедиа!

Но ему не удается подкупить Лилэнда этой лаской.

Лилэнд. Чарли, я хочу, чтобы ты разрешил мне работать в чикагской газете... ты говорил, что подыскиваешь туда репортера для отдела театральной критики...

Кейн. Здесь ты полезнее.

Молчание.

Лилэнд. В таком случае, Чарли, я боюсь, что мне остается только просить тебя принять...

Кейн (резко). Хорошо, можешь переходить в Чикаго.

Лилэнд. Благодарю.

Неловкая пауза. Кейн открывает ящик своего бюро и вынимает оттуда бутылку и два стакана.

Кейн. Кажется, мне все-таки придется напиться.

Передает стакан Джеду. Тот не двигается.

Кейн. Но я предупреждаю тебя, в Чикаго тебе не понравится... Завывающий ветер с озера... и только один бог знает, слышали ли там о Ньюбургских омарах.

Лилэнд. Если я поеду в следующую субботу?

Кейн (устало). Когда тебе угодно.

Лилэнд. Благодарю.

Кейн пристально смотрит на друга и поднимает стакан.

Кейн. Предлагаю тост, Джедедиа... за любовь на моих условиях. Единственно правильные условия для каждого — это его собственные условия.

1911 год.

День.

Таун-холл в Трентоне.

Вместе с Сьюзен выходит Кейн. Многочисленные фоторепортеры направляют на них аппараты. Кейн яростно бьет тростью по одной камере, по другой... Полицейский разгоняет репортеров. Кейн замахивается на третью, но репортер кричит:

— Мистер Кейн! Мистер Кейн! Это же «Инквайрер».

Кейн видит написанное сбоку камеры слово «Инквайрер» и останавливается.

Репортер «Кроникл» (скороговоркой). Как относительно статьи для «Кроникл», мистер Кейн?

Кейн (сердито). «Кроникл»? (Внезапно улыбается.) О, как газетчик я понимаю вас...

Все смеются.

Репортер «Кроникл». Кстати, мистер Кейн, вы покончили с политикой?

Кейн. Я бы сказал как раз наоборот, молодой человек. (Улыбается.) Мы собираемся стать большой оперной звездой.

Репортер «Кроникл». Вы собираетесь петь в «Метрополитэн», миссис Кейн?

Кейн. Безусловно.

Сьюзен. Чарли сказал, если я не буду петь там, он построит для меня оперный театр.

Кейн. В этом не будет необходимости.

Первая полоса чикагского издания газеты «Инквайрер». Фотография Сьюзен. Объявление гласит, что Сьюзен Александер открывает сезон в новом Чикагском оперном театре; идет опера «Таис». А в это время мы слышим звуки настраиваемого оркестра, гул голосов публики, ожидающей начала спектакля.

Чикагский оперный театр.

Камера находится за опущенным занавесом. На сцене декорации для оперы «Таис». Посреди сцены уже одетая для спектакля Сьюзен. На ней роскошный костюм, но она кажется очень маленькой и выглядит очень беспомощной. Она чуть жива от страха.

Слышны аплодисменты. Оркестр начинает бурную мелодию.

Занавес медленно поднимается. Сьюзен зажмуривается и начинает петь.

Вместе с занавесом вверх движется камера. Она поднимается до арки просцениума. Сюда голос Сьюзен еле доносится.

Камера движется выше. Двое рабочих сцены уселись на верхних колосниках и внимательно смотрят вниз. Переглядываются. Один из них показывает «нос» певице.

Металлическая вывеска на здании чикагского отделения «Инквайрер».

1914 год.

Кабинет Лилэнда.

Уткнувшись в пишущую машинку, сидит Лилэнд. Кто-то снимает с валика бумагу. Лилэнд вздрагивает и смотрит пьяными глазами. Видит Бернштейна.

Бернштейн. Хэлло, мистер Лилэнд!

Лилэнд. Хэлло, Бернштейн!.. Куда она делась... где же моя заметка... Я должен ее закончить!

Бернштейн (спокойно). Мистер Кейн заканчивает ее сам.

Лилэнд. Кейн?.. Чарли?.. (С трудом встает.) Где он?

Слышится стук пишущей машинки. Лилэнд смотрит в ту сторону. До его сознания с трудом доходит, что Кейн в редакции.

В белом галстуке, без пиджака, Кейн что-то печатает на машинке. На его лице, освещенном настольной лампой, бродит странная улыбка. Лилэнд останавливается в дверях и пристально смотрит на него.

Лилэнд. Пусть он ее заканчивает... Уверен, что я бы не мог этого сделать.

Бернштейн (подходя к Лилэнду). Мистер Кейн заканчивает за вас рецензию в вашем же духе.

Лилэнд недоверчиво смотрит на Бернштейна.

Бернштейн. Он пишет так же насмешливо, как и вы хотели. (Со сдержанным волнением.) Мне кажется, это должно вам кое-что доказать...

Лилэнд подходит к Кейну. Тот не смотрит на него. Продолжает печатать.

Кейн (после паузы). Хэлло, Джед.

Лилэнд. Хэлло, Чарли... Я не знал, что мы с тобой разговариваем.

Кейн перестает печатать, но не оборачивается.

Кейн. Конечно, мы разговариваем, Джед... Ты уволен!!..

С невозмутимым видом продолжает печатать.

1940 год.

Крыша госпиталя.

Темнеет. На крыше остались только Томпсон и Лилэнд.

Лилэнд. Ну вот и всё... у меня начинается озноб. Эй, няня!.. Пять лет назад он написал мне из своей резиденции, там, на юге... (Задумавшись.) Вы знаете... Шангри-ла? Эльдорадо? (Пауза.) Слоппи Джо? Как называлось это место?.. Ах да, Ксанаду. А я ведь с самого начала знал, как оно называется... Вы это, наверное, поняли?

Томпсон. Да.

Лилэнд. Понять меня, пожалуй, не так уж трудно. Как бы там ни было, я не ответил на его письмо... Может быть, я должен был ответить. В последние годы он был там, наверное, очень одинок. Он так и не достроил свой замок после того, как она ушла от него... так и не закончил его. Он никогда ничего не заканчивал. Конечно, он создал этот замок для нее.

Томпсон. Наверное, он любил ее.

Лилэнд. Не знаю... Он разочаровался в мире. Поэтому и создал свой собственный мир... Абсолютную монархию... Во всяком случае, это было нечто большее, чем оперный театр... (Зовет.) Няня! (Понижая голос.) Послушайте, молодой человек, могу я попросить вас об одном одолжении?

Томпсон. Конечно.

Лилэнд. На обратном пути вы не могли бы зайти в табачную лавку и послать мне парочку сигар?

Томпсон. Хорошо, мистер Лилэнд!.. С удовольствием.

Лилэнд. Эй, няня!

Подходит няня, становится позади него.

Няня. Что, мистер Лилэнд?

Лилэнд. Теперь я могу сойти вниз... Знаете, когда я был молодым, мне казалось, что все няни хорошенькие. Теперь не нахожу этого... совсем наоборот...

Няня. Разрешите взять вас под руку, мистер Лилэнд.

Лилэнд (раздраженно). Ну ладно, ладно... Не забудете о сигарах? И попросите завернуть их так, чтобы они выглядели как зубная паста или что-нибудь в этом роде... иначе их мне не передадут. Этот молодой доктор, о котором я вам говорил, вбил себе в голову, что он может продлить мне жизнь...

1940 год.

Раннее утро. Кабаре «Эль-Ранчо» в Атлантик Сити.

Неоновая реклама на крыше: «Эль-Ранчо. Дважды за вечер выступает Сьюзен Александер Кейн».

От огней рекламы камера панорамирует до стеклянной крыши, через которую мы видим Сьюзен за ее обычным столиком. Напротив сидит Томпсон. Доносятся слабые звуки пианино.

Кабаре.

Друг против друга сидят Сьюзен и Томпсон. В другом конце комнаты кто-то играет на пианино. Кабаре почти пусто. Сьюзен трезвая.

Томпсон. Мне хочется, чтобы вы рассказали все, что придет вам в голову... о себе и о мистере Кейне.

Сьюзен. Может быть, вы и не захотите слушать все, что мне придет в голову рассказать о себе и о мистере Чарли Кейне. (Залпом выпивает бокал.) Знаете... может быть, я не должна была петь тогда... первый раз, для Чарли. Ха!.. После того я много пела. Начать с того, что пела с учителями пения, которые брали по сто долларов за час... Учителя-то получали свой гонорар, а я ничего не имела от этого.

Томпсон. Но, может быть, вы все-таки получили что-нибудь?

Сьюзен. Что вы хотите сказать?

Томпсон не отвечает.

Сьюзен. Ничего я не получила... только уроки музыки — и ничего, кроме них.

Томпсон. Он женился на вас?

Сьюзен. Он никогда даже не упоминал о женитьбе, пока все это о нас не появилось в газетах... и пока он не провалился на выборах... Эта Нортон тогда развелась с ним... Почему вы улыбаетесь? Говорю вам, что его в самом деле интересовал мой голос. (Резко.) Как вы думаете, зачем он построил этот оперный театр? Я этого не хотела. Я не хотела петь. Это была его идея... всегда все было так, как хотелось ему, всегда, кроме одного раза, когда я ушла от него.

1913 год.

День. Гостиная в нью-йоркском доме Кейна.

У рояля стоит и поет Сьюзен. Матисти, ее учитель пения, аккомпанирует. Кейн сидит рядом. Матисти внезапно останавливается...

Матисти. Невозможно! Невозможно!

Кейн. В ваши обязанности не входит выражать миссис Кейн ваше мнение по поводу ее талантов. Вы должны ставить ей голос. И ничего больше.

Матисти (весь в поту). Но это же невозможно. Я буду посмешищем в глазах всего музыкального мира! Люди скажут...

Кейн. Если вас интересует, что о вас скажут, синьор Матисти, я могу вас немного просветить на этот счет. Возьмем, например, газеты. Газетам я диктую их точку зрения, синьор Матисти, потому что я хозяин восьми газет на территории от Нью-Йорка до Сан-Франциско. (Сьюзен.) Все хорошо, дорогая. Синьор Матисти послушается здравого смысла... Не так ли, маэстро?

Матисти. Мистер Кейн, как я могу убедить вас...

Кейн. Вам это не удастся.

Молчание. Матисти снова встает.

Кейн. Я знал, что вы согласитесь со мной.

1914 год.

Чикагский оперный театр. Вечер премьеры. Занавес опущен. Установлены декорации. Из зала слышатся аплодисменты. Вступает оркестр. Сцена пустеет.

На сцене одна Сьюзен. Занавес поднимается. Сьюзен начинает петь. Она стоит рядом с будкой суфлера. Мы видим его встревоженное лицо. Испуганный дирижер в оркестре.

Крупно — лицо Кейна... Он сидит среди публики... слушает. Мелодия оркестра затихает. Внезапно раздается иронический голос.

Голос. Действительно патетично...

В бравурной мелодии тонет окончание фразы. Но сотни людей уже слышали ее, так же как и Кейн. То там, то здесь в зале раздаются смешки. Постепенно они становятся громче.

Быстрая смена кадров. Крупно — растерянное лицо поющей Сьюзен. Крупно — напряженное лицо Кейна.

В зале три тысячи зрителей, но аплодисментов почти не слышно. Это производит удручающее впечатление.

Кейн продолжает смотреть на сцену.

Внезапный взрыв аплодисментов. Аплодирует небольшая группа сидящих рядом с Кейном.

Камера отъезжает, и мы видим Бернштейна, Хиллмэна и других приближенных Кейна... Спектакль окончен...

Занавес опускается. Аплодисменты быстро смолкают. Никто не выходит раскланиваться.

Крупно — Кейн. Он тяжело дышит. Вдруг начинает яростно аплодировать.

Сцена.

Сьюзен выходит раскланиваться. Она едва идет.

В зале раздаются одинокие вежливые аплодисменты. Они еще больше подчеркивают удручающую атмосферу.

Крупно — Кейн. Не отрывая глаз от Сьюзен, он продолжает бешено аплодировать.

...Опять сцена. Сьюзен выходит за занавес. Огни на сцене гаснут и загораются в зрительном зале.

Крупно — Кейн. Он все еще яростно аплодирует.

1914 год.

День. Чикаго. Комната в отеле.

Посреди комнаты стоит Кейн. Сьюзен в халате сидит на полу. Вокруг нее разбросанные газеты.

Сьюзен. Не говори мне, что он твой друг. (Показывает на газету.) Друг не напишет такую статью... Во всяком случае, настоящий друг, насколько мне известно. Конечно, я не принадлежу к высшему классу, как ты, и я не ходила в шикарные школы...

Кейн. Довольно, Сьюзен.

Взглянув на Кейна, Сьюзен понимает, что с него действительно хватит.

Стук в дверь.

Сьюзен (кричит пронзительно). Войдите!

Входит мальчик-посыльный.

Посыльный. Мне сказали, что я могу пройти прямо наверх... Я...

Кейн (перебивая). Спасибо, сынок.

Выпроваживает мальчика и вскрывает полученный от него конверт. Сьюзен снова начинает атаку.

Сьюзен. Подумать только, он хотел испортить мне дебют.

Держа в руке вынутый им сложенный лист бумаги, Кейн рассматривает конверт.

Кейн. Больше он ничего не испортит, Сьюзен.

Сьюзен. А ты... тебе надо бы проветрить свои мозги! Посылаешь ему извещение об увольнении и вкладываешь в конверт чек на двадцать пять тысяч долларов! Это называется уволить? Ты же послал ему чек на двадцать пять тысяч долларов. Послал?

Кейн медленно постукивает пальцами по конверту. Из него выпадают кусочки бумаги. Падают на пол.

Кейн. Да, я послал ему чек на двадцать пять тысяч долларов!

Смотрит на клочок чека, который у него остался в руке.

Сьюзен. Что это такое?

Кейн. Античная редкость...

Сьюзен. Ты ужасный человек!.. Ну хорошо... я скажу тебе такое, что у тебя пропадет охота смеяться... О моем пении. Теперь я покончила с ним!.. Я никогда и не хотела...

Кейн (не глядя на нее). Ты будешь продолжать петь, Сьюзен. Я не желаю быть в смешном положении.

Сьюзен. Ты не желаешь быть в смешном положении? А я? Петь-то должна я! Свистки получаю я... Почему ты не можешь просто...

Кейн (смотрит на нее). Для меня достаточно доводов, о которых я тебе уже говорил, Сьюзен. Ты, по-видимому, не в состоянии этого понять. Повторять их не стану. (С угрозой смотрит на Сьюзен, приближается к ней, наступает на газету и разрывает ее.) Ты будешь продолжать свое пение!

Смотрит на нее. Его беспощадный взгляд пугает Сьюзен. Она медленно опускает голову... она сдалась.

Первая полоса газеты «Инквайрер Сан-Франциско».

Большой портрет Сьюзен в роли Таис. Объявление гласит о том, что оперный сезон в Сан-Франциско открывается оперой «Таис» с Сьюзен в главной роли. Тот же портрет на фоне заголовков газет Кейна в Нью-Йорке, Сан-Луи, Лос-Анжелосе, Кливленде, Денвере, Филадельфии.

Слышен голос Сьюзен. Она тихо поет арию.

1916 год.

Поздний вечер. Спальня Сьюзен в нью-йоркском доме Кейна. В комнате полумрак. На кровати лежит Сьюзен.

В дверь громко стучат. Слышен голос Кейна, зовущий Сьюзен, затем слугу.

Голос Кейна. Джозеф!

Голос Джозефа. Слушаю, сэр.

Голос Кейна. У вас есть ключи от спальни миссис Кейн?

Голос Джозефа. Нет, мистер Кейн. Ключи, должно быть, в двери изнутри.

Голос Кейна. Нам придется взломать дверь.

Голос Джозефа. Слушаю, сэр.

Дверь с треском открывается. Потоки света наполняют комнату, и мы видим Сьюзен, распростертую на кровати. Она в вечернем платье. Тяжело дышит. Кейн бросается к ней, становится на колени перед кроватью и ощупывает ее лоб. Джозеф стоит рядом.

Кейн. Пошлите за доктором Керей.

Джозеф выбегает.

Опять спальня.

В комнате горят две лампы. Доктор Керей складывает свои инструменты в чемоданчик.

В кадре: на кровати в ночной сорочке лежит Сьюзен. Она тяжело дышит. Сиделка наклоняется над постелью, поправляет простыни. Слышен голос доктора.

Керей. Через день-два, мистер Кейн, она совсем поправится.

Сиделка отходит. Теперь мы видим Кейна, который сидит по другую сторону кровати. В руках у него пустая аптечная склянка. К нему подходит доктор Керей.

Кейн. Я не могу себе представить, как миссис Кейн могла допустить такую глупую ошибку.

Сьюзен отворачивается от Кейна.

Кейн. Успокаивающее средство, которое ей дал доктор Вагнер, было в большой бутылке... Мне кажется, напряжение, связанное с подготовкой к дебюту, очень взволновало ее.

Пристально смотрит на доктора Керей.

Доктор Керей. Да-да... я уверен, что дело именно в этом.

Доктор подходит к сиделке.

Кейн. Вы не возражаете, если я останусь с ней?

Доктор Керей. Нет... вовсе нет. Но я хотел бы, чтобы и сиделка также осталась. Спокойной ночи, мистер Кейн.

Быстро уходит.

Та же спальня.

В комнате темно. В кресле дремлет сиделка. В другом кресле у кровати сидит Кейн и пристально смотрит на Сьюзен, которая спит.

Снова та же спальня. Но теперь ее заливает солнечный свет. С улицы сюда доносятся звуки шарманки. Кейн по-прежнему сидит у кровати Сьюзен, которая продолжает спать. Он все так же внимательно на нее смотрит.

Наконец Сьюзен тяжело вздыхает и открывает глаза. Смотрит на окно. Кейн наклоняется к ней. Она переводит взгляд на него, но быстро опускает глаза.

Сьюзен (жалобно). Чарли... Я была не в силах заставить тебя понять, что я переживала. Я просто не могла больше продолжать это пение... Ты не знаешь, что я чувствовала, когда люди в театре... вся публика относилась ко мне враждебно.

Кейн (сердито). Вот тут-то ты и должна была начать с ними бороться.

Она молча смотрит на него. В глазах у нее страдание. (Пауза.)

Кейн (мягко). Ну хорошо. Больше ты не будешь бороться с ними... Они от этого только потеряют.

Она по-прежнему смотрит на него, но теперь уже с благодарностью.

Строительные работы по возведению замка Ксанаду.

1925 год.

Ксанаду. Большой зал.

Экран заполнен загадочной мозаикой. Женская рука кладет последний кусочек.

Камера отъезжает, и мы видим разложенную на полу огромную картину-головоломку. Перед ней, здесь же на полу, в колоссальном зале сидит Сьюзен. Недалеко от нее в кресле Кейн. Зал освещен канделябрами.

Сьюзен. Который час?

Голос ее гулко звучит в зале.

Ответа нет.

Сьюзен. Чарли! Я спрашиваю, который час?

Кейн (смотрит на часы). Одиннадцать тридцать.

Сьюзен. Я хочу сказать, в Нью-Йорке...

Ответа нет.

Сьюзен. Я спрашиваю, сколько сейчас времени в Нью-Йорке?

Кейн. Одиннадцать тридцать.

Сьюзен. Вечера?

Кейн. Угу... Набор только что пошел в печать.

Сьюзен (саркастически). С чем его и поздравляю! (Вздыхает.) Одиннадцать тридцать! Магазины только что закрылись. Народ расходится по ночным клубам и ресторанам... Конечно, у нас все не так, как у людей, потому что мы живем во дворце!

Кейн. Ты же всегда говорила, что хочешь жить во дворце.

Сьюзен. А нам нельзя вернуться обратно, Чарли?

Улыбаясь, Кейн смотрит на нее, затем вновь углубляется в свою газету.

Сьюзен. Чарли...

Молчание.

Сьюзен. Если я пообещаю быть хорошей девочкой?! Не пить... достойно принимать всех твоих старых губернаторов и сенаторов... Чарли... Чарли... Чарли...

Ответа нет.

Тот же зал... Сложена другая головоломка. Рука Сьюзен вставляет недостающий кусочек.

...Опять новая головоломка. Руки Сьюзен вставляют недостающий кусочек.

1928 год.

День. Большой зал в Ксанаду. Снова лежит головоломка.

Камера отъезжает, и мы видим Кейна и Сьюзен почти в тех же позах. Но они стали значительно старше.

Кейн. Одного я никак не могу понять, Сьюзен. Как ты узнаешь, какие из них ты разгадывала уже, какие еще нет.

Сьюзен бросает на него сердитый взгляд. Ее больше не забавляют его шутки.

Сьюзен. В этом куда больше смысла, чем в коллекционировании Венер.

Кейн. Может быть, ты и права... Порой мне кажется... но это становится привычкой...

Сьюзен (резко). Вовсе не привычка... Я занимаюсь этим, потому что мне нравится.

Кейн. Я не имел в виду тебя... Я говорил о себе. (Пауза.) Я думаю, что завтра мы могли бы устроить пикник... Пригласи всех... Поедем в Эверглейдс...

Сьюзен. Пригласить всех?.. Ты хочешь сказать, приказать всем и заставить их спать в палатках? Кому же хочется спать в палатке, когда есть своя собственная удобная комната, собственная ванна, дом, где все под рукой?

Пристально, но не враждебно смотрит на нее Кейн.

Кейн. Я думаю, мы можем пригласить всех завтра на пикник. Переночуем в Эверглейдсе. (Слегка похлопывает ее по плечу.) Пожалуйста, Сьюзен, распорядись, чтобы все было приготовлено.

1928 год.

Ночь. Лагерь в Эверглейдсе. Ряд роскошных палаток.

Большая палатка. В ней две кровати. Стильный туалет, несколько кресел и круглый стол посередине.

Перед зеркалом сидит Сьюзен, делая ночной туалет. У нее очень мрачный вид. В кресле, уже без пиджака, сидит и читает Кейн.

Сьюзен (кричит). Я не намерена больше это терпеть!

Обернувшись, Кейн пристально смотрит на нее.

Сьюзен. Да-да... именно так! Я всегда сначала скажу, чего хочу, а потом уступаю... ты заставляешь меня уступать... но...

Кейн (перебивая). Ты не дома, а в палатке, дорогая! И я очень хорошо услышу тебя, если ты будешь говорить обычным тоном.

Сьюзен. Я не допущу, чтобы оскорбляли моих гостей только потому, что ты думаешь... (в ярости) если люди на пикнике захотят немножко выпить... это их дело. Ты не имеешь права...

Кейн (быстро). Я не только имею право, я обязан, раз это касается тебя, Сьюзен.

Сьюзен. О, я до смерти устала жить по твоей указке... делать то, что я, по-твоему, должна, и не делать того, чего не должна!

Кейн. Ты моя жена, Сьюзен, и...

Сьюзен. Я не только твоя жена. Я еще человек... или по крайней мере должна быть человеком. Когда-то я и была им!.. Правда, ты иногда заставляешь меня подумать, что я никогда и не была человеком...

Кейн. Мы можем все это обсудить в другой раз, Сьюзен. Сейчас...

Сьюзен. Нет, раз я этого хочу, я выложу все, что у меня на душе!.. И больше тебе не удастся заставить меня жить, как ты хочешь!..

Кейн. Когда речь идет о тебе, Сьюзен, я никогда ничего не хотел... и сейчас не хочу ничего... кроме того, чего ты сама хочешь!

Сьюзен. То есть того, что тебе нужно, чтобы я хотела... того, что решено тобой за меня... того, что ты захотел бы на моем месте... Но ты никогда не давал мне ничего...

Кейн. Сьюзен, в самом деле я думаю...

Сьюзен. Я не говорю о вещах, которые ты дарил мне... Это для тебя ничего не значит. Какая тебе разница, подарить мне браслет или заплатить кому-нибудь сотню тысяч долларов за статую, которую ты даже никогда не распакуешь?! Это всего лишь деньги. Они для тебя ровным счетом ничего не значат. Но ты ничего не даешь из того, что действительно твое, то, что тебе дорого...

Кейн (встает). Сьюзен! Я требую, чтобы ты сейчас же замолчала... немедленно!

Сьюзен. Нет, я не намерена молчать... Я собираюсь сказать все, что я думаю. (Кричит.) Ты никогда ничего мне не давал!.. Ты пытался купить меня для себя...

Внезапно она находит объяснение его поступкам.

Сьюзен. Ты... как бы покупал меня! Так было с самого начала, с первого дня нашего знакомства! Для тебя не важно, сколько это стоит... Ты заплатишь твоим временем или твоими деньгами... Ты так поступал со всеми, кого знал... Всегда старался купить их!..

Кейн. Сьюзен!

Она молча смотрит на него. Приступ ее ярости не утихает.

Кейн. Ты наговорила невероятно много глупостей, Сьюзен! (Спокойно.) Что бы я ни делал... Я делаю... потому что люблю тебя.

Сьюзен. Любишь!.. Ты никого не любишь! Ни меня, ни кого-либо другого! Ты хочешь, чтобы тебя любили... вот все, что тебе нужно! Я — Чарлз Фостер Кейн!.. Чего бы вы ни захотели... только назовите — и все ваше!.. Только любите меня!.. Но не ждите, чтобы я любил вас.

Не говоря ни слова, Кейн бьет ее по лицу и молча на нее смотрит.

Сьюзен. Повторить это тебе никогда не удастся. До этой минуты я не знала...

Кейн. Сьюзен, мне кажется...

Сьюзен. Не говори, что ты раскаиваешься.

Кейн. Я не раскаиваюсь.

1929 год.

День. Большой зал Ксанаду. У окна стоит Кейн. При звуке шагов дворецкого Раймонда он оборачивается.

Раймонд. Миссис Кейн хотела бы вас видеть, мистер Кейн.

Кейн. Хорошо.

Заметив, что Кейн хочет что-то сказать, Раймонд не уходит.

Кейн. Что миссис Кейн...

Окончить вопроса он не может.

Раймонд. С самого утра Мэри упаковывает ее вещи, мистер Кейн!

Кейн стремительно выходит из комнаты.

Комната Сьюзен.

Повсюду запакованные чемоданы. Сьюзен в дорожном костюме. В комнату врывается Кейн.

Сьюзен. Мэри, скажите Арнольду, что я готова. Он может взять вещи.

Мэри. Хорошо, миссис Кейн.

Уходит. Кейн закрывает за ней дверь.

Кейн. Ты совсем сошла с ума?

Сьюзен смотрит на него.

Кейн. Разве ты не понимаешь, что все узнают об этом?.. Что ты упаковала свои вещи, заказала автомобиль и...

Сьюзен. ...И уехала?.. Конечно, все узнают... Хотя я ни с кем не буду прощаться... кроме тебя... Я и не думала, что это может остаться в тайне.

Кейн становится возле двери, как бы намереваясь преградить ей путь.

Кейн. Я не пущу тебя.

Сьюзен (протягивая ему руку). Прощай, Чарли.

Кейн (в порыве). Не уходи, Сьюзен.

Сьюзен смотрит на него.

Кейн. Сьюзен, не уходи! Сьюзен, прошу тебя!..

Гордость покинула его. Сьюзен останавливается. Просьба и вид Кейна трогают ее.

Кейн. Тебе незачем уходить, Сьюзен! Все будет так, как ты захочешь. Не так, как мне кажется, что ты должна хотеть, а действительно по-твоему... Прошу тебя, Сьюзен... Сьюзен!

Широко раскрытыми глазами она смотрит на него и уже готова уступить.

Кейн. Не уходи, Сьюзен!.. Ты не можешь уйти! (Почти плачет.) Ты... ты не можешь так поступить со мной, Сьюзен...

Эти вырвавшиеся у него слова действуют на нее, как ледяной душ. Она снова замыкается в себе.

Сьюзен. Понимаю!.. Опять только ты!.. Я ничто. Не важно, что я чувствую. Не важно, что это значит для меня. Нет... (Смеется.) Я не могу так поступить с тобой! (Смотрит на него.) О нет, могу.

Проходит мимо Кейна. Выходит из комнаты. Он смотрит ей вслед.

Сейчас Кейн очень усталый, одинокий старик.

1940 год.

Вечер. Кабаре «Эль Ранчо». За столиком Сьюзен и Томпсон. Они молчат. Он предлагает ей сигарету и дает прикурить.

Сьюзен. Если вы слышали, я потеряла все свои деньги... а их было много, поверьте мне...

Томпсон. Последние десять лет многим было трудно...

Сьюзен. Нет, мне не было трудно. Я просто потеряла свои деньги. (Курит.) Итак, вы едете в Ксанаду?..

Томпсон. В понедельник с несколькими товарищами из редакции. Мистер Роулстон хочет, чтобы весь Ксанаду был тщательно заснят... все произведения искусства... Знаете, мы выпускаем специальный номер киножурнала.

Сьюзен. Да... Я знаю... Раз уж вы так любопытны, вы можете поговорить с Раймондом. (Нервно тушит сигарету.) Это дворецкий. От него вы многое услышите. Он знает то, чего другие не знают.

Порывисто берет бокал. Крепко сжимает его обеими руками.

Томпсон. Знаете, а все же мне жаль мистера Кейна.

Сьюзен (хрипло). Вы думаете, мне его не жаль?..

Пьет. Заметив, что уже занимается заря, зябко поводит плечами, закутывается в манто.

Сьюзен. Ну и что же вы от меня узнали?.. Уже утро. (Несколько мгновений смотрит на него.) Заходите ко мне как-нибудь... расскажете мне о себе.

1940 год.

Сумерки. Ксанаду. Вдали на горе замок. Мы его видим через огромную букву «К», вделанную в железные ворота.

Горит несколько фонарей.

1940 год.

Сумерки. Ксанаду. Большой зал. Крупно. Томпсон и Раймонд.

Раймонд. Розовый бутон? Я расскажу вам о розовом бутоне. Сколько вы заплатите за это?.. Тысячу долларов!

Томпсон. О кей.

Раймонд. Иногда у него бывали заскоки... вы знаете об этом?

Томпсон. Нет, не знал.

Раймонд. Иногда он вел себя как сумасшедший. Я работал у него одиннадцать лет, последние годы его жизни — и я уж знаю. Да, сэр, старик был чудаковат, но я умел с ним обращаться.

Томпсон. С ним было много хлопот?

Раймонд. Да. Но я умел обращаться с ним.

1929 год.

Ночь. Телеграф в Ксанаду. По коридору быстро идет Раймонд. Открывает дверь...

У аппарата сидит телеграфист. Рядом с ним телефонистка.

Раймонд (читает). «Мистер Чарлз Фостер Кейн объявил сегодня, что миссис Чарлз Фостер Кейн покинула Ксанаду — его дом во Флориде — на условиях мирного и дружеского соглашения. В ближайшее время будет начат бракоразводный процесс. Миссис Кейн заявила, что она не намерена возвращаться к своей оперной карьере, от которой отказалась по требованию мистера Кейна, спустя несколько лет после их свадьбы. Подписано: Чарлз Фостер Кейн».

Кончив печатать, телеграфист смотрит на Раймонда.

Раймонд. Передать немедленно. Право приоритета за всеми газетами Кейна.

Телеграфист. О’кей.

Раздается писк зуммера на коммутационной доске.

Телефонистка (берет трубку). Да... да... хорошо, миссис Тинсдалл. (Поворачивается к Раймонду.) Звонила экономка.

Раймонд. Да?

Телефонистка. Она говорит, что из комнаты миссис Кейн доносится какой-то странный шум. Она боится туда войти.

1929 год.

Ночь. Ксанаду. Коридор перед спальней Сьюзен.

Экономка — миссис Тинсдалл — и две горничные стоят около двери. Они испуганы и боятся подойти ближе. Из комнаты доносится оглушительный шум и треск. Подбегает Раймонд. Он открывает дверь и входит.

Спальня Сьюзен.

В своей молчаливой ярости Кейн поистине ужасен. Он буквально разносит комнату... сдирает со стен картины, вывертывает крюки, срывает портьеры, разрывает на клочки дешевые картинки... картинки Сьюзен, говорящие о ее плохом вкусе. Со столов, туалетов и бюро сметает многочисленные безделушки. Он уничтожает все, что принадлежало Сьюзен.

В дверях стоит Раймонд и молча наблюдает за ним. Кейн не произносит ни слова. Он продолжает быстро и с удивительной силой, молча разрушать комнату. Одним рывком сдирает с окон занавеси, слишком накрахмаленные и чересчур красивые. Сбрасывает с полок на пол кипы дешевых романов. На полке, скрытая под книгами, оказывается наполовину выпитая бутылка ликера. Он швыряет и ее на пол.

Наконец останавливается. Уютная комната Сьюзен совершенно разгромлена. Кейн тяжело переводит дыхание. Его взгляд падает на полочку в углу, которую он не заметил раньше. На ней среди фарфоровых безделушек лежит дешевый стеклянный шарик со «снежной бурей» внутри.

Кейн сбрасывает полку. Фарфоровые безделушки разбиваются вдребезги. Стеклянный шарик остается невредимым. Подпрыгивая по ковру, он катится к ногам Кейна. Кейн следит за шариком. Нагибается, хочет его поднять и не может.

Раймонд поднимает шарик и протягивает его Кейну. Тот берет шарик, тупо смотрит на него, потом медленно, тяжело ступая, выходит из комнаты.

Коридор перед спальней Сьюзен.

Здесь собрались многочисленные слуги во главе с миссис Тинсдалл.

В дверях появляется Кейн. При виде Кейна все отбегают. Выходит невозмутимый Раймонд.

Кейн все еще смотрит на стеклянный шарик, который он держит в руке.

Кейн (Раймонду, не оборачиваясь). Закройте дверь, Раймонд.

Раймонд. Слушаю, сэр. (Закрывает.)

Кейн. Заприте ее... и не открывайте.

Заперев дверь, Раймонд подходит к Кейну. Все молчат... Слуги настороженно следят за происходящим. Кейн встряхивает стеклянный шарик, в нем мелькают снежинки.

Кейн (почти в трансе). Розовый бутон.

Раймонд. Что такое, сэр?

Одна из молоденьких служанок хихикает. Кто-то ее одергивает. Кейн опять встряхивает шарик. В нем снова бушует снежный буран. Кейн наблюдает, как в стекле падают снежинки... Поднимает глаза. Его сознание проясняется. Он видит собравшихся слуг. Медленно опускает стеклянный шарик в карман и тихо говорит Раймонду, так тихо, будто самому себе.

Кейн. И не открывайте ее.

Медленно идет по коридору. Слуги расступаются перед ним и молча смотрят вслед.

Зеркала коридора отражают его фигуру. Он совсем, совсем старый!

Кейн поворачивает в другой коридор... видит себя в зеркале... останавливается. Его отражение повторяется в зеркале сзади него... повторяется снова и снова в зеркалах в глубине. Кейн смотрит на свое отражение... Мы видим тысячу Кейнов.

1940 год.

Вечер. Большой зал. Томпсон и Раймонд.

Раймонд (равнодушно). Вот и вся история...

Томпсон. Вы не сентиментальны?

Раймонд. И да и нет.

Томпсон. И это все, что вы знаете о розовом бутоне?

Раймонд. Больше, чем кто-либо другой... Я же говорю вам, у него был небольшой заскок... во всяком случае, последние два года... но я знал, как с ним надо обращаться. Этот розовый бутон... Я слышал, как он говорил о нем и в другой раз. Сказал «розовый бутон» и уронил этот шарик. Шарик разбился. После этого мистер Кейн уже больше не произнес ни слова, и я понял, что он умер. Он много говорил такого, что не имело никакого смысла.

Томпсон. Но то, что вы рассказали, — все это несущественно.

Раймонд. Если хотите, можете задавать мне вопросы.

Томпсон (холодно). Сегодня вечером мы уедем. Как только они кончат снимать дворец...

Томпсон поднимается. Встает и Раймонд.

Раймонд. У вас еще много времени. Поезд останавливается на станции по требованию... но ждать они не любят... Теперь не любят. А я помню, как они бывало целый день ждали... если этого хотел мистер Кейн.

Медленно движемся по большому залу.

Великолепные ковры, канделябры, гобелены, драпри. В одном углу стоит несколько больших ящиков. Одни из них открыты, другие закрыты. По всему залу в беспорядке стоит мебель, статуи, лежат картины. Это вещи, по-видимому, огромной ценности. И тут же рядом с ними — кухонная плита, старая качалка и другой хлам. Среди него старые детские санки, которые зритель уже видел в начале фильма.

В центре зала фотограф со своим помощником снимают различные вещи. С ними какая-то девушка, два репортера. Тут же Томпсон и Раймонд.

Девушка и еще один репортер в шляпе танцуют под музыку фонографа. Фотограф только что снял картину, по-видимому, большой ценности — итальянский подлинник. Его помощник смотрит на ярлычок, наклеенный с обратной стороны картины.

Помощник фотографа. Номер девять тысяч сто восемьдесят два.

Один из репортеров записывает эти данные.

Помощник фотографа. «Рождество»... произведение приписывается Донателло... Куплено во Флоренции в 1921 году. Стоимость сорок пять тысяч лир. Записали?

Репортер. Да.

Фотограф. Хорошо... Следующая. Лучше поставьте сюда эту статую.

Помощник фотографа. О’кей.

Раймонд. Как вы думаете, сколько все это стоит, мистер Томпсон?

Томпсон. Миллионы... если эти вещи кому-нибудь понадобятся.

Раймонд. Банкам не повезло, а?

Томпсон. Не знаю... Да, пожалуй... В них будет пустовато.

Помощник фотографа. «Венера» — четвертое столетие. Приобретена в 1911 году. Стоимость двадцать три тысячи. Записали?

Репортер. О’кей.

Помощник фотографа (похлопывая статую по плечу). Слишком много денег было заплачено за эту даму без головы.

Второй репортер (читая ярлычок). Номер четыреста восемьдесят три. Конторка — собственность Мэри Кейн, Литтл Салем, Колорадо. Стоимость шесть долларов. Теперь мы, кажется, уже до всего добрались. Утиль и произведения искусства!

Репортер. О’кей.

Вспышка магния. Томпсон открывает ящик и захватывает полную горсть маленьких кусочков картона.

Томпсон. А это что такое?

Раймонд. Головоломка.

Репортер. Мы много нашли таких... А здесь в зале еще лежат храм из Бирмы и три испанских потолка!

Раймонд смеется.

Фотограф. Да-да... и все упаковано.

Репортер. Там есть еще часть шотландского замка... но мы его даже не стали распаковывать.

Фотограф. Хотел бы я знать, неужели кто-нибудь может разобраться в этой головоломке?

Помощник фотографа (читает наклейку). Железная печка. Имущество Мэри Кейн. Стоимость два доллара.

Фотограф. Поставь ее к той статуе. Это будет хорошая композиция.

Девушка (кричит). Кто же она, наконец?

Второй репортер. Венера. Все она же.

Репортер. Он на самом деле любил собирать вещи...

Фотограф. Все и повсюду... как настоящая ворона!

Репортер. Мне интересно вот что... Здесь сложено все вместе... дворцы и живопись, игрушки и всякая рухлядь... Что же это такое?..

Томпсон поворачивается, и мы впервые видим его лицо. Прежде он всегда стоял таким образом, что его лицо было от нас скрыто.

Томпсон. Чарлз Фостер Кейн.

Фотограф. Или розовый бутон?.. А как с ним, Джерри?

Репортер (танцующим). Выключите. Мне это действует на нервы! Что это еще за розовый бутон?

Фотограф. Последние слова Кейна... не так ли, Джерри? (Томпсону.) Но это и была твоя задача, Джерри... разве нет? Ну ты выяснил, что это значит?

Томпсон. Нет! Мне это не удалось.

Музыка смолкает. Танцующие подходят к Томпсону.

Второй репортер. Скажи, что же ты узнал об этом бутоне?

Томпсон. Не много.

Второй репортер. Ну а что ты делаешь сейчас?

Томпсон. Разгадываю головоломку... Я разговаривал со многими, кто его знал.

Девушка. Что же они рассказали?

Томпсон. Картина совершенно ясная. Он был самым честным человеком, который когда-либо жил на свете... В его характере было много непонятных противоречий. Он был либералом и реакционером одновременно. Любящим мужем... но обе жены ушли от него... Обладал редким даром ценить дружбу и в то же время разбил сердце своего самого верного друга... и сделал это с такой легкостью, с какой вы бросаете выкуренную сигарету... Кроме этого...

Репортер. О’кей, о’кей.

Девушка. Если бы вы могли узнать, что значит розовый бутон, я ручаюсь, это бы все объяснило!

Томпсон. Нет, этого я не узнал... Во всяком случае, об этом мне известно очень немного. Чарлз Фостер Кейн был человеком, который достиг всего, чего хотел, а потом все потерял. Может быть, «розовый бутон» для него был тем, что он не мог получить... или тем, что он потерял... но все равно это не объяснило бы всего... Не думаю, чтобы два слова могли объяснить всю жизнь человека. Нет... Мне кажется, что «розовый бутон» — лишь частица головоломки... Правда, недостающая частица... (Бросает кусочки головоломки в ящик и смотрит на свои часы.) Мы должны торопиться. Иначе опоздаем на поезд.

Берет свое пальто, которое лежало на маленьких санках, тех самых санках, которыми молодой Чарлз Фостер Кейн когда-то ударил Тэтчера.

Репортеры также берут свои пальто, захватывают аппараты. Все выходят из зала.

1940 год.

Ночь. Ксанаду. Подвал.

Большая печь, дверцы которой открыты. Двое рабочих лопатами бросают в печь различные вещи. Раймонд наблюдает за ними.

Раймонд. Бросай этот хлам тоже.

Показывает на кучу какой-то рухляди. Это части упаковочных ящиков, бумага, объявления и т. д. Наверху детские саночки Кейна.

Камера наезжает: на саночках нарисован розовый бутон. Внизу полустершиеся слова: «Розовый бутон».

Рабочий кладет лопату, берет санки и бросает их в печь. Пламя тут же пожирает их.

1940 год.

Ночь. Ксанаду. Темно, ни одного огонька. Только из трубы валит дым.

Камера движется по дворцу Ксанаду.

В большом зале в беспорядке свалены мебель, статуи, картины... старые вещи. Вместе с камерой мы проходим по экзотическому саду, подъемному мосту... проходим весь обратный путь по владениям Чарлза Фостера Кейна.

Камера движется прямо — ее путь короче.

Наконец мы у ворот, которые медленно закрываются. На мгновение камера задерживается у огромной буквы «К», которая ясно выделяется в лунном свете.

Толстая колючая проволока, гигантская витая ограда.

На ограде плакат:

«Частные владения — вход запрещен».