Семья Наполеона

Глава десятая Крушение семьи

Вскоре судьба далеко разбросала нашедших приют в изгнании членов императорского семейства. Как всегда, их поведение отличалось разнообразием «Мадам мать» демонстрировала свое стоическое достоинство, в то время как Полина проявила несвойственные ей преданность и самопожертвование. Братья, спохватившись, опрометью бросились в Париж, чтобы принять участие в обреченной авантюре «Ста дней». И хотя реставрированная империя оказалась недолговечной, игра стоила свеч, ведь на несколько месяцев братья снова превратились в принцев. Мюраты сами ускорили свое крушение как следствие их вопиющей косности. Однако первым и наиболее драматичным следствием крушения Наполеона в 1814 году стало тщательно спланированное разрушение его брака.

2 мая Мария-Луиза и бывший римский король пересекли Рейн, направляясь в Шенбрунн. Императору не суждено было их больше увидеть, хотя он и пребывал в убеждении, что они приедут к нему на Эльбу, и даже добавил еще один этаж к «Императорскому дворцу», чтобы разместить там семью. Мария-Луиза в качестве компенсации получила от союзников герцогство Пармское. Правда, прошло немало времени, прежде чем ей было дозволено отправиться в Италию и взять бразды правления Пармой в свои руки.

Мария-Луиза все еще любила Наполеона и, случись так, что она и сын воссоединились бы с ним, политические последствия могли оказаться непредсказуемыми. Австрийский канцлер Меттерних, прекрасно изучивший цветущих молодых женщин, в особенности молодых жен, оказавшихся разлученными со своими супругами, по собственному опыту точно знал, что следует делать в подобных случаях.

До того как «скорбный цветок гордой Австрии» (как выразился Байрон) покинула Орлеан, она дала понять, что желает воссоединиться с супругом. Вот что она писала ему; «Я хочу быть подле тебя и ухаживать за тобой». Более того, она послала ему тридцать ящиков с золотыми слитками на сумму более двух с половиной миллионов франков. С большим трудом ее удалось отговорить от намерения ехать к нему в Фонтенбло. Секретарь Марии-Луизы, барон де Меневаль докладывал секретарю Наполеона на следующий день после отъезда из Орлеана: «Фактически она пленница, страдающая и глубоко озабоченная». Ее отец, император Франц, уговорил ее выехать из Рамбуйе в Вену всего лишь на пару месяцев. Императрица написала Наполеону, что ее отец был «весьма добр» к ней, хотя это «не излечило меня от ужасного потрясения, пережитого мной, когда он запретил мне присоединиться к тебе, видеть тебя, уехать вместе с тобой», после чего добавила: «Я не смогу быть счастлива без тебя». Эта познавшая радости телесной любви женщина говорила чистейшую правду.

Она пробыла с сыном в австрийской столице до конца июля, а затем, оставив мальчика с гувернанткой мадам де Монтескье, отправилась на воды в Экс-ле-Бен для поправки здоровья.

В специально снятой для нее вилле в распоряжение Марии-Луизы был предоставлен конюший и мажордом генерал фон Нейпперг, получивший от Меттерниха детальнейшие инструкции.

Барон фон Нейпперг должен с предельным тактом отговорить герцогиню Колорно (вымышленное имя для Марии-Луизы) от поездки на Эльбу, поездки, которая больно отзовется в отцовском сердце Его величества, что лелеет в душе самые нежнейшие надежды на счастье своей дочери. Вот почему барон обязан убедить (ее), любыми средствами отговорить от задуманного».

Князь Меттерних имел в виду именно «любые» средства, когда писал барону.

Генерал-лейтенант Адам, барон фон Нейпперг, колоритное сочетание дерзкого кавалериста и светского дипломата, был человеком, чья судьба тесно переплелась с судьбами наполеоновского клана. Родился этот «немецкий Байяр», как назвала его мадам де Сталь, в 1775 году. Принадлежал Нейпперг к древнему швабскому роду и с пятнадцати лет служил в гусарах. Карьера его была воистину выдающейся. Не успел он вступить в австрийскую императорскую армию, как от удара французской сабли в битве при Неервиндене лишился глаза, что, правда, ни в малейшей степени не охладило его боевого пыла, и он продолжал принимать участие в нескончаемых кампаниях против революции и Бонапарта, включая сражение при Маренго. Французов он ненавидел, как никого в мире. В 1810 году Нейпперг был направлен австрийским посланником в Стокгольм, где добился удивительных успехов, сумев склонить Бернадота на сторону русских против Наполеона. Искусное командование кавалерией и личный героизм у Лейпцига в 1813 году способствовали его повышению до чина генерал-лейтенанта. Именно Нейппергу было предоставлено почетное право принести весть о победе в Вену. В следующем году он имел поразительный успех в качестве австрийского посланника в Неаполе, где вынудил флюгера-Мюрата подписать договор с союзниками о совместных действиях против Франции. Позже, в 1815 году, на поле боя Нейпперг лично разбил все честолюбивые планы Мюрата. В 1814 году он ввел первые австрийские части в столицу Евгения, Милан. Нейпперг уже встречался с императрицей, когда был одним из ее двенадцати камергеров во время визита в Прагу в 1812 году, хотя тогда она вряд ли обратила на него пристальное внимание. Тем не менее она не могла не заметить его, этого «beau sabreur» «старого режима», который наверняка являл собой колоритную фигуру, — мужественный красавец в ослепительном гусарском мундире с черной повязкой на одном глазу. Он был крепкого сложения, со светлыми кудрявыми волосами и короткими светлыми усами. Лицо его было цветущим, хотя и немолодым (Нейпперг был всего на шесть лет моложе Наполеона).

Разумеется, он обладал безупречными манерами, был немного поэтом в душе, любил хорошую музыку и сам играл на рояле. Помимо всего прочего, женщины находили его на редкость привлекательным.

Мадам де Сталь, знаток мужчин, заметила по поводу знаменитого сердцееда: «Своим единственным уцелевшим глазом он умел покорять прекрасный пол в два раза быстрее некоторых, имевших оба». Нейпперг попадал в бесконечные любовные истории, и его личная жизнь стала притчей во языцех для любителей посплетничать. В 1813 году, после того как его первый брак был признан недействительным, Нейпперг женился на графине Терезе Рамондини, которая сбежала с ним от супруга еще несколько лет назад. К этому времени у них уже было пятеро детей, родившихся вне брака.

Случилось именно то, что и предвидел Меттерних, выбрав Нейпперга на выполнение столь деликатной миссии. Еще 18 августа 1814 года Мария-Луиза писала Наполеону с искренней любовью: «Как счастлива бы я была, сумей присоединиться к тебе в тот момент, когда со мной будет сын. Я распорядилась, чтобы его привезли ко мне, как только получила от отца письмо, в котором он приглашает меня в Вену на конгресс, где будут обсуждаться интересы моего сына. Я чувствую себя совершенно несчастной при мысли, что я не с тобой на твоем счастливом острове. Он стал бы для меня раем».

Это письмо стало последним, которое Мария-Луиза отправила императору как любящая супруга. Оно было написано в ответ на секретную записку, доставленную в Экс-ле-Бен тремя тайными агентами. В ней Наполеон умолял супругу приехать на Эльбу одной; в Генуэзской гавани ее уже поджидал специальный бриг. Однако один из агентов, Мюро де Сорбе (капитан императорской гвардии на Эльбе), был разоблачен и арестован. Мария-Луиза была вынуждена дать отцу обещание, что не посмеет уехать на Эльбу без его разрешения. Она даже согласилась вернуться в Вену через Швейцарию. И коль ей возбранялось жить на Эльбе, она все еще лелеяла надежду править в Парме, а мысль потерять эти владения страшила ее. Мария-Луиза неплохо провела время в Швейцарии. 24 сентября она посетила капеллу Телля и, застигнутая ужасной грозой, была вынуждена заночевать в местной гостинице «Золотое солнце», где и стала любовницей генерала. Не успела она вернуться в австрийскую столицу, как венские острословы окрестили ее «мадам Нейпперг». Во избежание двусмысленности ее положения и ради того, чтобы сей роман мог продолжаться и дальше, Нейпперга назначили ее камергером.

Как и следовало ожидать, Жозеф сумел устроить для себя в ссылке недурное финансовое положение. Когда он бежал из Парижа, то прихватил с собой семь подвод, груженных серебром и дорогой мебелью. По чистой случайности, американец французского происхождения Джеймс ле Рей предложил ему свои услуги, как только в начале апреля Жозеф объявился в Блуа. Будучи всегда лучшим бизнесменом, нежели политиком, Жозеф обменял свои пожитки на недвижимость в США.

С помощью ле Рея он нанял себе в секретари молодого американца Джеймса Каррета. Правда, прошло некоторое время, — прежде чем ему понадобились собственность и секретарь. В конце месяца Жозеф добрался др Швейцарии, где быстро приобрел прекрасное старинное Шато Пранжен на берегах Женевского озера, а заодно с поразительной быстротой продал Морфонтен и перевез свою великолепную коллекцию произведений искусства во вновь приобретенный особняк. «Граф де Сюфвилье» (инкогнито Жозефа) принимал там толпы посетителей, в то время как Жюли вела куда более скромный образ жизни в Отей на окраине Парижа. Среди гостей Жозефа была и его невестка, Мария-Луиза, которую пока что не держали в изоляции. Ради такого события Жозеф даже принарядился в форму испанского маршала. Правда, положение его не было слишком прочным. Швейцарцы никогда не питали особой любви к Бонапартам, да и французское правительство настаивало на том, чтобы Жозеф покинул Швейцарию. Другая невестка, шведская принцесса Дезире, пыталась хлопотать за него перед Людовиком XVIII, но король дал одно-единственное обещание, что не станет беспокоить Жюли.

Жером отправил Екатерину, с которой еще год назад пытался развестись, к ее родным, чтобы добиться от них помощи или содействия. Он ничуть не сомневался, что ее примут в Вюртемберге, где она останется жить за счет семьи. Однако Вюртембергская родня не проявила ровно никакого сочувствия. Как позже сказал Наполеон, имея в виду Жерома, «то, как держала себя его супруга, чей отец, ужасный, бессердечный деспот — король Вюртемберга, требовал, чтобы после моего падения, она развелась с мужем, достойно восхищения». В Париже ее брат кронпринц даже не пустил ее на порог. Снова и снова отец требовал от Екатерины, чтобы она оставила своего никчемного супруга, но дочь и слышать не хотела. Ей удалось расположить к себе своего кузена, царя Александра I, который назначил ей пенсию, выхлопотал для нее и Жерома паспорта и пообещал добиться для них небольшой компенсации за потерю Вестфалии. И хотя Екатерина была уже на сносях, тем не менее по первому зову выехала к супругу в Берн. По пути она пережила кошмарное приключение, попав в лапы маркизу де Мобрелю, бывшему конюшему ее супруга. Он отобрал у нее все ее драгоценности на сумму 150 тысяч франков и 84 тысячи франков золотом. Заточенная разбойником в амбар Екатерина была вынуждена униженно просить его дать ей назад хотя бы тысячу франков, чтобы она могла по крайней мере продолжить свою поездку. К августу Жером и Екатерина подыскали себе пристанище в Триесте, хотя и страдали от постоянного безденежья. Здесь она родила сына, которого назвали Жером-Наполеон. Чувства Бетси Патерсон при этом в расчет не принимались.

Луи, мрачный полубезумец-полукалека, который мог передвигаться, лишь опираясь на палку, и говорил едва слышным голосом, продолжал бесцельно странствовать по Европе, точно так же, как он это делал и до отречения императора. После того как он сопроводил императрицу и свою мать во время их бегства из Парижа, Луи оставил их в Блуа, а сам уехал к Люсьену в Италию. Последний с триумфом вернулся из Англии и теперь купался в благосклонности папы. Пий VII, снова воцарившись на Квиринале, сделал его князем Канино. Для Люсьена окончились дни, когда он был скован в средствах, а его отношения с семьей сменились совершенно противоположными: теперь он превратился в покровителя. Помимо Луи, он приютил у себя мать. Она жила у него то в Риме, то в Канино, где он возобновил археологические раскопки и домашние спектакли. Любящая супруга Александрина горячо поддерживала все его начинания. Папа тоже был весьма к нему расположен и даже согласился принять посвящение к написанной Люсьеном эпической (и совершенно неудобочитаемой) поэме «Шарлемань» (Карл Великий).

«Мадам мать» и дядя Феш приехали в Италию вместе. Кардинал присоединился к Летиции в Орлеане, куда бежал из Лиона. По дороге они повстречались в Чезене с Пием VII, и когда Феш, добившись аудиенции, стал просить для себя и сестры убежища в Риме, был принят с распростертыми объятиями, и все просьбы его были удовлетворены. 12 мая они прибыли в «вечный город», где поселились в кардинальском палаццо Фальконьери на Виа Джулиа. Летиция устроила театральную сцену примирения с «Лючиано», которого не видела уже много лет и который теперь, единственный из всего клана, занимал прочное положение, не считая, конечно, Мюратов, чье будущее стало темой весьма неприятных пересудов.

Тем не менее единственной мечтой Летиции по-прежнему было уехать к Наполеону на Эльбу. Испугавшись конфискации, она тотчас принялась распродавать недвижимость — свой огромный парижский особняк, Отель де Бриенн, за который ей удалось выручить 800 тысяч франков (на 200 тысяч больше, чем первоначально предложил покупатель). Вскоре она добилась для себя разрешения отбыть к императору.

Когда в начале мая Евгений де Богарне прибыл в Париж в ответ на слезные призывы Жозефины, то, вместо того чтобы увидеть мать на смертном одре, застал ее вполне цветущей и довольной оккупационным режимом, поскольку главы союзников, как мухи на сладкое, слетались к ней в Мальмезон. В их числе были шурин ее сына, баварский кронпринц, король Пруссии со своими обоими сыновьями (один из них в 1870 году войдет в Париж во главе прусской армии) и Александр I с братьями.

Александр был особенно мил с ней и дружески расположен к Евгению и Гортензии. В один из дней, 14 мая, когда русский император прибыл навестить ее, герцогиня Наваррская внезапно почувствовала недомогание. Поначалу казалось, будто это обыкновенная простуда, но вскоре Жозефина и ее дети слегли в постель с высокой температурой. К 20 мая герцогиня совершенно расхворалась, жалуясь на сильные боли в горле. Доктора утверждали, что это всего лишь простуда, однако 27 мая Жозефина почувствовала себя столь отвратительно, что распорядилась передать Александру I, что не сможет принять его к обеду. Тем не менее он нанес ей визит, навестив заодно и больного Евгения и отобедав вдвоем с Гортензией. Совершив последние таинства перед наставником детей Гортензии, аббатом Бертраном, приглашенным к ее постели, Жозефина скончалась в полдень следующего дня. Судя по всему, ее болезнь была дифтерией. Полиция, во главе которой были поставлены новые люди, проявила редкое великодушие, сообщив Людовику XVIII о смерти «мадам де Богарне» в следующих выражениях:

«Эта женщина была неизменно благородна и обладала очарованием и притягательностью в речах и поступках. Будучи чрезвычайно несчастной во время правления ее мужа, она искала утешение от его грубости и безразличия в изучении ботаники. Ни для кого не секрет, как она стремилась спасти жертвы бонапартовской тирании, и все мы благодарны ей за то, что она бросилась к его ногам, умоляя сохранить жизнь герцогу Энгиенскому».

Жозефина наверняка была бы благодарна за оказанное ее детям уважение. Евгений был сердечно принят королем Людовиком XVIII и его братом графом д’Артуа (будущим Карлом X), утверждавшим, что хорошо помнит их отца, а также обоими сыновьями д’Артуа и герцогом Орлеанским. Все монархи-союзники проявили не меньшую благосклонность. Его баварский тесть и шурин оставались дружески к нему расположены и постоянно призывали членов Венского конгресса выделить Евгению в качестве компенсации какое-нибудь княжество. Италия полностью исключалась, однако Трир, герцогство Цвейбрюкенское, Корфу или Ионические острова рассматривались как возможные варианты.

Гортензия превратилась в настоящую знаменитость. Ей нанес визит даже сам герцог Веллингтон, причем держался «с особой почтительностью». Гортензия получала нечто большее, нежели просто комплименты. В конце мая король Людовик сделал ее герцогиней де Сен-Ле, подтвердив тем самым ее права на принадлежавший ей замок, а также увеличил ее ежегодное содержание по цивильному листу до 400 тысяч франков. Всем этим она была обязана дружбе с Александром I. Эти новости повергли ее живущего в изгнании супруга, который уже давно величал себя графом Сен-Ле, в неописуемую ярость и глубоко задели чувства отчима.

Наиболее непредсказуемым следствием крушения империи стало то, что Полина неожиданно для всех, развила кипучую деятельность. Она проявила недюжинную деловую хватку, уполномочив своего старого друга и любовника полковника Дюшана продать ее парижский особняк со всем имуществом, а также другую собственность. Особняк приобрел герцог Веллингтон, который теперь стал в Париже английским посланником, заплатив за него 800 тысяч франков, т. е. в два раза больше, чем тот обошелся Полине. С продажей Шато Нейи вышла неувязка, так как Камилло Боргезе требовал возвращения принадлежавшей ему собственности, а именно 175 ценных живописных полотен. Однако после долгой тяжбы Полина добилась для себя приемлемой компенсации. Ее драгоценности, приобретенные когда-то по легкомыслию, также оказались прекрасным вложением капитала. Тем временем принцесса объявила, что желает посетить Неаполь, и 30 мая отплыла из Сен-Рафаэля на борту неаполитанского фрегата «Летиция», посланного специально для нее королем Иоахимом. Три дня спустя судно вошло в гавань Портоферрайо, столицы Эльба. Полина пришла в ужас, увидев в какой бедности живет император, и тайком дала генералу Бертрану, «министру внутренних дел» Эльбы, бесценнейшую бриллиантовую брошь, чтобы заплатить за строительство тенистой летней виллы в лесах острова. Проведя на Эльбе лишь одну ночь, Полина отплыла в Неаполь. Несомненно, как догадывалась полиция Людовика XVIII, она отправилась в Неаполь для обсуждения возможного союза с вечно мечущимся между двух огней Мюратом. Полина везла с собой для деверя секретное послание, чтобы тот был готов, когда будет объявлено, что император возвращается во Францию. В глубине души эта увядающая нимфоманка, обычно занятая исключительно собственной особой, ничуть не уступала своей сестре в хитрости и коварстве.

Эльба — совсем небольшой островок, шестнадцать миль в длину и семь в ширину, скалистый, бесплодный, поросший кустарником. 12 тысяч местных жителей мало чем отличались от корсиканцев детских лет Наполеона. Четверть населения проживала в столице, рыболовной гавани Портоферрайо, которая, если чем и могла похвастать, то только единственной, кишащей блохами гостиницей. Имелась здесь и своя горстка относительно зажиточных семей, главным образом тосканцев, генуэзцев или корсиканцев по происхождению, а их представители занимали большинство муниципальных должностей. «Дворцом» императору служила вилла Деи Мулини в Портоферрайо, причем удобства здесь были весьма стесненными. Тем не менее Наполеон настоял на том, чтобы для его супруги и сына были приготовлены апартаменты из четырех комнат на каждого, и даже приказал расписать потолок гостиной (по иронии судьбы это был сюжет, изображавший супружескую верность). Вилла, несомненно, была очаровательным уголком для отдыха, однако вряд ли подходила для человека, покорившего всю Европу. Наполеон пытался как-то занять себя и организовал двор в миниатюре, крошечную армию и еще меньший флот.

На деньги, вырученные за брошь Полины, он выстроил загородный домик у Сан-Мартино, однако, когда строительство было завершено, редко бывал там. Было у него еще одно место уединения — заброшенный приют «Мадонна дель Монте» в горах, на западной оконечности острова, куда можно было попасть лишь по крутой горной тропе. Там он проводил почти все свое время.

Очарование этого места заключалось главным образом в уединении. Поздно вечером 1 сентября с борта брига на берег сошли четыре человека, причем не в Портоферрайо, а в рыбацкой деревушке Сан-Джованни. То были Мария Валевская, ее сын Александр, ее сестра Мария и ее брат полковник Теодор Лачиньский. Они под покровом ночи отужинали с Наполеоном и переночевали в приюте, а на следующее утро снова отплыли с острова.

Можно предполагать, что Лачиньский доложил о провале своей миссии, — ему так и не удалось уговорить Марию-Луизу приехать на Эльбу, но еще труднее догадаться о мотивах посещения Марии, хотя, несомненно, ею двигали не только любовь или преданность. Скорее всего она приплыла, чтобы обговорить с Наполеоном финансовую сторону будущего их сына. Вполне возможно также, хотя тому и нет прямых свидетельств, что Мария Валевская привезла с собой секретные послания, связанные с возвращением императора во Францию. Несомненно, Бонапарт сказал ей, что считает свое изгнание временным и поэтому рад любой информации, которая поможет ему правильно выбрать момент, чтобы покончить с этим своим положением. Можно предполагать, что приют посетили и другие гости, не желавшие афишировать свой визит.

К этому времени на Эльбе поселилась еще одна царственная особа — «мадам мать». 2 августа она прибыла в Портоферрайо на борту судна Его величества «Кузнечик» под вымышленным именем «мадам Дюпон». Ее свита из пяти человек включала и горничную Саверию. Британский комиссар Эльбы, полковник сэр Нейл Кэмпбелл, пишет в своем дневнике: «Эта пожилая леди была весьма привлекательна, среднего роста, с хорошей фигурой и свежим цветом лица». Сын отправился ей навстречу из своего приюта на небольшом быстроходном катере. Узнав, что Наполеон стеснен в средствах (из-за опасения быть похищенным он настоял на том, чтобы держать собственную армию), Летиция предложила ему целиком все содержимое ее шкатулки с драгоценностями. Когда же он отказался принять, она потребовала, что весьма на нее не похоже, чтобы ей было позволено самой платить за свой пансион. Она поселилась в «Каса Вантини», доме, снятом для нее императором неподалеку от Вилла де Мулини и, что самое главное, расположенном по соседству с церковью, где она слушала воскресные мессы. В конце октября на Эльбу прибыл третий член семьи — Полина. Она поселилась в апартаментах, приготовленных Наполеоном для Марии-Луизы.

Все трое жили на редкость домашней и удивительно гармоничной семейной жизнью. Полина взяла на себя повседневные заботы крошечного двора: она устраивала балы, приемы, театральные постановки. На острове заговорили даже об открытии оперного сезона. Ее усилия преобразили остров.

До появления на Эльбе Полины местный гарнизон умирал от скуки. Местные жители тоже пришли в восторг от ее нововведений. Буквально все островитяне дивились таким причудам, как страсть наносить визиты, сидя в портшезе (поскольку они сильно ее утомляли, что, не мешало ей, однако, танцевать до самого утра), и ее до неприличия открытым платьям. Настоящей сенсацией стали неаполитанские музыканты, которых она привезла с собой на остров. Полина заставила брата не только принимать участие в этих развлечениях, но и переделать заброшенную часовню в новый театр. Правда, случалось, что Бонапарты проводили тихие вечера в семейном кругу, играя в карты с кем-нибудь из офицеров — излюбленное времяпровождение Летиции. В начале 1815 года, когда полковник Кэмпбелл поставил Наполеона в известность, что намерен на несколько дней отправиться к докторам во Флоренцию, император сказал ему, что будет ждать его возвращения к 28 февраля. Полина в тот же день собиралась давать бал.

Однако, когда в назначенный срок полковник возвратился на Эльбу, ему доложили, что 26 февраля Наполеон отплыл в неизвестном направлении на борту брига «Непостоянный». Император лишь накануне поставил мать в известность. В своих мемуарах Летиция вспоминает, возможно, чересчур поэтично, что, услышав эту новость, она ответила: «Небеса не позволят, чтобы ты умер от яда или же от недостойной тебя бездеятельности, но только с мечом в руке. Так ступай, мой сын, исполни свое предначертание: тебе уготовано погибнуть с мечом в руке». Более практичная Полина пожертвовала своим лучшим бриллиантовым колье стоимостью в полмиллиона франков. При расставании она расплакалась, ей не хотелось, чтобы брат покидал Эльбу. В действительности содержание крошечного государства оказалось Наполеону не по карману, и к тому же он вполне искренне верил, что останься он на острове чуть дольше, как Бурбоны или австрийцы задумают либо отправить его в заточение, либо вообще убить. Так заметил незадолго до этого министр Людовика XVIII граф Блака д’Олп, обсуждая проблему короля Иоахима: «Если все пустить на самотек, то вскоре мы обнаружим, как этот человек с Эльбы высадится в Италии, угрожая безопасности и спокойствию Франции и Европы». Оба, Наполеон и Мюрат, несомненно, были в опасности. Когда Бонапарт садился на бриг, люди на борту судна затянули «Марсельезу», которую затем подхватили местные жители, столпившиеся на пристани. Более грозного отплытия Наполеон вряд ли мог себе представить.

Попавший впросак сэр Нейл Кэмпбелл допросил обеих дам. Он был настолько резок с Полиной, что та воскликнула: «Так не разговаривают с принцессами!». И ранним утром 3 марта в сопровождении галантного французского офицера бежала с Эльбы на фелюге. Проведя в море целую ночь, она высадилась на берег у Виареджо в Тоскане, где поселилась в расположенной по соседству вилле, в свое время принадлежавшей Элизе. Враждебно настроенные австрийцы тотчас посадили ее под домашний арест, и хотя ее заключение не отличалось особой строгостью, Полина была вынуждена оставаться в Тоскане до осени. «Мадам мать» просто оставалась в Портоферрайо до прихода неаполитанского линкора «Джоакино», присланного Каролиной в начале апреля, чтобы забрать Летицию в Неаполь.

I марта 1815 года Наполеон со своей крохотной флотилией высадился у Гольф-Жюан, неподалеку от Канн. У него имелась тысяча солдат и четыре небольшие пушки. Вместо того чтобы двинуться прямиком на Париж, он прошел безлюдными холмами Прованса в горы, а затем спустился в Гренобль, где его бурно приветствовали жители города. Лион тоже с ликованием открыл перед ним ворота. В Осере к Наполеону присоединился маршал Ней, совсем недавно пообещавший королю Людовику доставить узурпатора в «железной клетке». 10 марта Людовик XVIII спешно бежал из Парижа в Бельгию, а на следующий день император вернулся в Тюильри, не сделав ни единого выстрела. Гортензия и Жюли уже поджидали его во дворце.

И все же Наполеона вернула к власти недовольная Бурбонами армия, но не французский народ, уставший от войны и деспотизма. И хотя Бонапарт не собирался упускать из рук власть, политическое очковтирательство не было ему чуждо. По дороге в Париж он раздавал обещания заключить мир с соседями, а внутри страны установить конституционную монархию и снизить налоги: «Я не просто солдатский император, — сказал он другу Жозефа Бенжамену Констану, — я также и крестьянский император, и император простонародья Франции». Бонапарт изгнал недавно возвратившихся эмигрантов и отменил все дореволюционные титулы. «Публичное обсуждение, свободные выборы, ответственные министры, свобода печати — я желаю, чтобы именно так и было», — горячо заверял он Констана. В последующие несколько недель Наполеон «Дополнительным актом» ввел новую конституцию, которая устанавливала наследственную Верхнюю палату и выборную Нижнюю, а кроме того, отменяла цензуру печати. Эти меры носили исключительно косметический характер, и все прекрасно понимали, что Наполеон останется деспотом, каким был всегда. Фуше пытался переубедить его, но бесполезно. Не только мир, но и само существование империи были весьма сомнительны. Еще до конца марта Венский конгресс обнародовал воззвание: «Наполеон Бонапарт поставил себя вне рамок политических и общественных отношений и как враг и узурпатор мирового спокойствия заслуживает общественного возмездия». Англия и Пруссия обязались поставить под ружье 150 тысяч, а Австрия и Россия обещали еще 400 тысяч.

Тем не менее весь клан ринулся в Париж. Первым объявился Жозеф. Он прибыл в столицу 23 марта, три дня спустя после императора. Узнав, что швейцарцы намерены арестовать его, Жозеф спешно оставил Пранжен, закопав в одной из «лисьих нор» алмазов на сумму пять миллионов франков. Жозефу было поручено собрать семью, хотя большинство Бонапартов уже торопились в Париж. Наполеон написал Марии-Луизе, однако ответа не последовало. Император лично писал ей из Осера: «К тому времени, как ты получишь это письмо, я буду в Париже. Приезжай и привози ко мне сына». Но к этому времени она уже была безумно влюблена в Нейпперга и ужасно переживала, как бы новая авантюра ее супруга не стоила ей Пармы.

Императора несколько утешило неожиданное появление Люсьена, прибывшего в Париж 10 апреля с поручением от папы. Последний просил Наполеона защитить папские земли от посягательств короля Иоахима. В течение месяца произошло полное примирение. Люсьен получил в качестве городской резиденции Пале Рояль и в придачу титул принца империи. И все же он был в отчаянии от проводимой братом политики. Подобно Жозефу, Жером тоже пребывал в страхе перед возможным арестом и поэтому бежал из Триеста. Однажды в полночь, переодевшись матросом, он отплыл на небольшом неаполитанском судне, бросив Екатерину одну с ребенком на руках, а затем из Неаполя направился во Францию. Единственным из членов клана, кто не бросился очертя голову к императору, был Евгений. Он достаточно настрадался и теперь горел одним желанием — сохранить ради детей и семьи свои солидные личные капиталы. Гортензия оставалась в Париже на протяжении всей ссылки отчима, и вначале император держался с ней довольно холодно. «Ни за что бы не подумал, что ты предашь меня, — упрекал он ее. — Уж коли ты делишь с семьей ее успехи, будь добра разделить и невзгоды». После того как Гортензия расплакалась, Наполеон смягчился: «У тебя не найдется ни одного — оправдания, но ты ведь знаешь, что я любящий отец. Успокойся, я прощаю тебя. И забудем этот разговор». Тем не менее Гортензия пришла в ужас, узнав, что Наполеон не прочь заново отвоевать Бельгию.

Тем временем Летиция высадилась в Неаполе, где поселилась во дворце Портичи, этом неаполитанском Фонтенбло на окраине столицы с видом на залив. Каролина получила отменную головомойку за предательство Наполеона. Когда же она попробовала оправдываться, что, мол, не смогла удержать Мюрата, «мадам мать» отвечала: «Только через твой труп мог твой супруг замахнуться на твоего брата, вашего благодетеля и повелителя!» Дядя Феш тоже находился в Портичи, по-прежнему розовощекий и на удивление моложавый, хотя и не в лучшей своей форме. Услышав о побеге Наполеона с Эльбы, он воскликнул: «Мой племянник не иначе как сошел с ума!» Там же в Портичи находились Жером и Жюли. Первый пытался добраться до Франции сухопутным путем, но был вынужден повернуть назад, когда около Флоренции едва не попал в лапы к австрийцам. Вдвоем с матерью Жером посетил представление в Сан-Карло, где сидел вместе с хозяйкой в королевской ложе. Тем не менее вскоре «подавленная телом и душой», как Жером, пишет в своих мемуарах, Каролина поставила гостей в известность, что они должны как можно скорее покинуть пределы ее королевства. Летиция, Феш, Жером и Жюли в карете добрались по кишащей бандитами местности до прибрежной крепости Гаэты, где они оставили детей Мюрата, а сами взошли на борт французского боевого корабля «Дриада», присланного для них императором. По пути во Францию им пришлось пристать к берегу на Корсике, чтобы избежать встречи с британским патрульным судном, и поэтому они провели два часа в Бастии, где принимали местную знать, а затем отплыли дальше. Это был последний раз, когда Летиция навестила свой родной остров. 22 мая Бонапарты сошли на сушу в Гольф-Жюане, где 2 марта высадился Наполеон, и 2 июня, наконец-то, достигли Парижа.

Причиной подавленного состояния Каролины и спешного отъезда ее родни из Неаполя стало вторжение австрийцев. Мюраты не зря опасались за свое будущее, прекрасно зная, что любой из делегатов Венского конгресса проголосует против них. Один лишь Меттерних, казалось, благоволил к ним, но все же в тайне от них он считал, что Мюраты должны уйти. Весть о бегстве шурина привела Иоахима в неописуемую радость, он получил это известие во время придворного бала. 15 марта Иоахим объявил Австрии войну, призвав всех итальянцев подняться против захватчиков и тем самым помочь ему создать единое итальянское королевство. Своими действиями он окончательно разбил надежды Наполеона убедить союзников, что его возвращение было сугубо внутренним делом Франции и никоим образом не касалось установившегося в Европе мира. Наполеон уже написал в Рим, заверяя папу, что у него нет никаких видов на Италию. Тот факт, что Мюрат объявил войну, еще раз убедил союзников, что мир с Бонапартом невозможен и его следует поставить вне закона. Будучи искренне уверен, что помогает императору, король Иоахим, собрав 40 тысяч солдат, двинулся маршем на север и занял Рим и Болонью. Большинство его солдат были зелеными новобранцами, которыми командовали неопытные офицеры, но при всем при этом слишком благоразумные, чтобы рисковать своими жизнями ради каких-то глупых авантюр. В апреле Иоахим узнал, что на Болонью движутся две австрийские армии. Одну из них возглавлял Нейпперг, который временно был отстранен от другой не менее ценной службы. Он задумчиво, хотя и немного скованно, писал Марии-Луизе в Вену: «Я дрожу при мысли, что с Вашим величеством может произойти нечто нехорошее, с Вами, чья беспредельная доброта и ангельский характер не заслуживают ничего иного, кроме счастья, и ежедневно, даже в разгар битвы, молю Бога, послать Вашему величеству благоденствие. Ваше величество не рассказывает мне, ездите ли Вы на прогулки, а если да, то с кем».

Жером вспоминает в своих мемуарах, что Каролина «до малейших подробностей предсказала, что произойдет и как поведет себя ее супруг». Она изо всех сил пыталась поддержать моральный дух неаполитанцев, сама надевала мундир и проводила смотры, издавала собственные указы.

Король начал отступление после нескольких неудачных стычек, однако занял позицию у Толентина. Здесь Нейпперг лично повел за собой 2 тысячи кавалерии в сокрушительной атаке на короля и его войско, и те мгновенно обратились в бегство. Ближе к вечеру 18 мая Мюрат, в гордом одиночестве, если не считать эскорта из четверки польских уланов, прискакал в Неаполь, где провел во дворце последнюю ночь. «Мадам, — обратился он к Каролине, — не удивляйтесь, что видите меня живым, я сделал все возможное, чтобы быть убитым». На следующий день, после наступления темноты, он бежал на Искью с деньгами и зашитыми за подкладку бриллиантами. Его подданные распевали о его бегстве презрительные куплеты, а сами тем временем готовились приветствовать возвратившихся из изгнания Бурбонов, которым всегда отдавали предпочтение. Мечущая громы и молнии Каролина дожидалась в Палаццо Реале, пока за ней придет британский корабль, чтобы увезти ее в изгнание. Нейпперг, прежде само очарование, въехал верхом в Неаполь и бесцеремонно заявил Каролине, что ее решено интернировать в Триест. Мадам Мюрат покинула Неаполь 25 мая на борту судна Его величества «Тремендес», предварительно забрав из Гаэты детей и их английскую гувернантку. Нейпперг восторженно докладывал в Вену, что теперь австрийское правительство заполучило в свои руки в качестве заложницы «королеву, которая для своей страны в большей степени король, нежели ее идиот-супруг».

1 июня на Марсовом поле, в церемонии, вошедшей в историю как «Champ de mai»[19], на которой присутствовало 50 тысяч военных и 200 тысяч гражданских лиц, был принят «Дополнительный акт». По этому поводу архиепископ Турский отслужил высокую мессу и пушки прогрохотали салютом, после чего Наполеон — в одеждах едва ли не жреческих — принял совершенно бессмысленную присягу новой конституции. Его сопровождали Жозеф, Люсьен и Жером — каждый в придворном платье. В целом мероприятие оказалось довольно успешным. Пожалуй, многие согласились бы тогда с герцогом де Бролье:

«Я видел, как мимо шагал императорский взвод в изысканных церемониальных костюмах — раскачивающиеся перья, мягкие шляпы, короткие испанские плащи, белые атласные панталоны, ботинки с розетками и все такое прочее. Этот спектакль в момент зловещего кризиса, когда Франция находилась на грани иноземного вторжения и расчленения (и все из-за этих прекрасных господ и их прихотей), этот спектакль, повторяю, наполнил меня возмущением и презрением».

II июня, в воскресенье, в Елисейском дворце состоялся спокойный семейный обед. Присутствовали император, три его брата, их мать, Жюли и Гортензия. Позже к ним присоединились дочери Жюли и сыновья Гортензии. Обед стал для Наполеона, безусловно, радостным событием, хотя, по мнению Гортензии, его веселость была неестественной. Это была последняя встреча клана со своим предводителем.

Однако император был уже не тем. В тот самый день он заметил супруге генерала Бертрана: «Что ж, мадам Бертран, будем надеяться, что нам не придется жалеть об острове Эльба!» В то утро генерал Тьебо наблюдал за Наполеоном во время мессы в капелле Елисейского дворца.

«Его взгляд, когда-то пугавший своею пронзительностью, утратил не только силу, но и пристальность. Его лицо, которое, как я не раз замечал, светилось динамизмом или же казалось отлитым из бронзы, потеряло всю выразительность, на нем не осталось и следа былой силы. Да и голову он теперь носил не как прежде, когда в нем виделся властелин мира. Его походка стала такой же неуклюжей, как и осанка, а в его жестах чувствовалась неуверенность. Буквально все в нем было каким-то ссохшимся и перекореженным. Когда-то естественная бледность его кожи приобрела землистый зеленоватый оттенок».

В Вандее в защиту короля снова поднялась «католическая и королевская армия», и хотя она была разгромлена, на это понадобилось около 10 тысяч императорских солдат (важная деталь, способная принести победу или поражение в грядущей кампании против союзников). Веллингтон и Блюхер уже двигались в Бельгию, ведя за собой 200 тысяч человек. И хотя император не мог противопоставить им равную по численности армию, та, что у него имелась, была поистине первоклассной — ветераны, возвратившиеся из Германии и Испании, или же горящие энтузиазмом добровольцы были совершенно иного калибра, нежели «марии-луизы» 1813–14 годов. Несмотря на полное фиаско Жозефа в предыдущем году, его снова оставили в Париже в качестве президента министерского Совета, правда, только с правом решающего голоса, но без неограниченных полномочий. Люсьен заседал в Совете, а Жером отправился на фронт в качестве командующего дивизионом.

В понедельник 12 июня Наполеон выступил из Парижа вместе с северной армией, чтобы заранее приготовиться к наступлению союзников. Через три дня он переправился через реку Самбр и был в Бельгии.

16 июня правый фланг французов, которым командовал лично император, разгромил Блюхера в жестокой схватке у Линьи. Левый фланг под командованием Нея, встретил у Катр-Бра отпор со стороны англичан, однако в конечном итоге после долгого кровавого боя те были вынуждены отступить. Жером сражался с удивительной дерзостью. Сначала он вел за собой бригаду у Катр-Бра, а затем, перегруппировав ее, дал отпор гусарам герцога Брауншвейгского. Во время этого боя герцог получил смертельное ранение. Жером тоже получил пулевое ранение в руку, однако, даже не спешившись, велел перевязать себе рану и снова устремился в бой. Тем не менее задержка Нея у Катр-Бра позволила пруссакам избежать полного разгрома. Наполеон считал, что пруссаки отступают, намереваясь отвести силы за Рейн, как, между прочим, и советовал глава их штаба, генерал фон Гнейзенау. Вместо этого они стали отходить на север, так как их генерал, бесстрашный старый вояка Блюхер, даже несмотря то что был выбит из седла и получил сотрясение мозга, был полон решимости привести свои 80 тысяч на подмогу Веллингтону. Блюхер понимал, что в ближайшие дни наверняка должно состояться решающее сражение. Французы упустили свой шанс 17 июня, так и не разбив англичан, когда пруссаки еще только двигались на подмогу союзнику.

Герцог Веллингтон отвел свои войска на позицию у бельгийской деревни Ватерлоо и 18 июня приготовился дать отпор противнику, который по праву считался величайшим военным гением своего времени. У Веллингтона под началом имелось 68 тысяч: 26 тысяч немцев, 18 тысяч голландцев и бельгийцев и 24 тысячи англичан (большинство из которых, как и их командир, были ирландского происхождения). Большая их часть расположилась позади гребня протяженностью около трех миль, в то время как остальные заняли три сильные точки впереди: замок и лес Гугумон, ферму Ля-Эй-Сен и ферму Папелот. Стратегия Веллингтона была предельно проста — продержаться до прихода с востока пруссаков и усилить левый фланг. Император решил применить свою излюбленную, не раз зарекомендовавшую себя успешный стратегию: сломить основные силы противника тяжелым артобстрелом, вслед за чем, при необходимости, обрушить на него кавалерию и осуществить массированную атаку пехоты, вклиниваясь в ряды противника, чтобы окончательно сокрушить его. Наполеон не был до конца уверен в том, что Блюхер окончательно отвел свои силы, и, чтобы убедиться, послал ему вдогонку маршала Груши с 30 тысячами. Однако он отметал как ложный переданный кем-то Жерому слух, будто пруссаки наверняка придут на подмогу англичанам. У самого императора оставалось 72 тысячи, и, по его мнению, это было более чем достаточно для того, чтобы сконцентрировать удар на довольно узком фронте. «То, что Веллингтон один раз разбил тебя, — сказал он маршалу Сульту, — вовсе не значит, что он великий генерал. Говоря по правде, он никуда не годный генерал, а англичане — никудышные солдаты. Мы съедим их на завтрак». Наполеон сбросил со счетов мушкетерские подразделения англичан и тот факт, что Веллингтон для защиты своих солдат от артиллерийского огня французов мог воспользоваться склонами холмов.

Герцог избежал поражения по чистой случайности. В первую очередь его спас временной фактор. Проливной дождь, обрушивавшийся на местность всю ночь напролет, превратил ее в непроходимую трясину, которой следовало подсохнуть. Вот почему французская «великая батарея», состоящая из восьми тяжелых пушек, смогла с горем пополам занять позицию и начать огонь лишь после часа пополудни, а французская пехота не начинала фронтальной атаки до 1.45. Не будь дождя и начнись атака раньше, англичане наверняка бы потерпели поражение и Наполеон был бы в Брюсселе до наступления ночи.

Еще до начала наступления, около 11 часов утра, Жером получил приказ занять подступы к Гугумону, но не захватывать сам пункт. Вместо этого Жером, пройдя лес в штыковой атаке, которую возглавил лично сам, начал осаду замка. Но стены того оказались массивны, и английский гарнизон изрядно потрепал дивизион Жерома. Тот посылал вперед все новые и новые силы, и постепенно эта небольшая операция превратилась в сражение внутри сражения. Жером лишь тогда оставил попытку захвата замка, когда до него дошли дурные вести с главного участка сражения. Несмотря на всю храбрость Жерома, следует признать, что он потратил бесценные силы на какой-то отвлекающий маневр, в то время как каждый солдат был на счету.

Французская пехота в тот день была настроена по-боевому, и в свою первую главную атаку солдаты шли с песнями. Они захватили папелотскую ферму, однако не сумели взять Ля-Эй-Сен, получив отпор от английской пехоты, а затем были отброшены назад решительной кавалерийской атакой. Тем временем, когда пехота пошла в атаку, император получил донесение, что, судя по всему, пруссаки обошли Груши и теперь решительно приближались к месту сражения. Наполеон послал на сдерживание их наступления 10 тысяч человек, а сам взялся за Веллингтона. Кроме того, он перевел свой командный пост назад, чтобы иметь возможность держать под контролем обе операции, перепоручив фронтальную атаку против англичан маршалу Нею.

К сожалению, умение мыслить никогда не шло у Нея в сравнение с его храбростью. Он вел французскую кавалерию в атаку за атакой против крепкого центра англичан, выбрав именно ту его часть, которая до этого даже не подверглась первой атаке французской пехоты.

В результате его солдаты несли ужасные потери под ударами кавалерии англичан. Эта кровавая бойня длилась около двух часов, с четырех до шести пополудни. В конце концов, получив подкрепление из последнего оставшегося у французов резерва и при поддержке пехоты, Ней все-таки в 6.30 завладел Ля-Эй-Сен, охранявший ее ганноверский гарнизон отступил, поскольку у солдат кончились патроны.

Потеря Ля-Эй-Сен опасно обнажила участок центральных позиций Веллингтона, и вскоре французская артиллерия в упор обрушила на его ряды ливень шрапнели. Наполеон ухмылялся, повторяя раз за разом «Они наши! Они у меня на крючке!» В этот момент вперед следовало послать свежие силы пехоты, но имевшиеся у императора войска заметно поредели в результате «страшнейшей мясорубки», как назвал ее Ней, а все резервы в это время были брошены на сдерживание пруссаков. Пехота начинала постепенно отступать под натиском противника.

Правда, французам удалось отбить атаку пруссаков у Папелота и тем самым обезопасить Наполеону правый фланг.

Император тем временем вывел двенадцать гвардейских батальонов к подножию занятого Веллингтоном хребта. И он, и его солдаты все еще свято верили, что победа будет за ними. Наполеон построил 4 тысячи гренадеров и кавалерию средней гвардии в пять колонн, по шестьдесят человек в каждой, и послал их вверх по склону, полагая, что это станет первой волной окончательного прорыва. До этого любая атака гвардии неизменно оказывалась прелюдией к славной победе. Каждую из колонн возглавлял конный генерал, а впереди всех гарцевал Ней. На самом же деле они надвигались не совсем по центру, а отклонились влево, и таким образом оказались в пределах досягаемости для английской артиллерии у Гугумона. Гвардейцев встретили смертельный ружейный огонь, обрушившийся на них с холма, и артиллерийские залпы как с фланга, так и прямо в лицо. Гвардейцы все же поднялись на холм, а затем остановились. В считанные минуты они обратились в бегство под испуганные выкрики французов «Гвардия отступает!» Такого французская армия еще не знала.

В это же самое время 30 тысяч пруссаков накатывались на правый фланг Наполеона. Боясь оказаться отрезанными, французская кавалерия и пехота, дрогнув, тоже начали отступление, а английская кавалерия своими действиями только способствовала этому. Неожиданно отступление превратилось в бегство. Императорская армия рассыпалась прямо на глазах, а неприятель, преследуя по пятам, кромсал на куски уцелевшие ее остатки. Битва, которая предвещала победу, обернулась поражением. Император не мог поверить собственным глазам.

Впервые за свою жизнь Наполеон познал полный разгром. Он обнажил шпагу, словно готовясь умереть, сражаясь в бою. К нему подскакал Жером с лицом, черным от порохового дыма, в висящей клочьями форме и с рукой на перевязи, и прокричал: «Брат, я узнал тебя слишком поздно!» (Несколько дней спустя новеллистка Фэнни Берни взволнованно сообщала из Брюсселя, что, по слухам, «малыш Джерри» убит). Два полка старой гвардии, лишенные амуниции, все ещё твердо стояли под командованием Камбронна, и Жером остался вместе с ними, дожидаясь атаки лорда Аксбриджа, чтобы затем покинуть бесславное поле. Тем временем офицеры штаба затолкнули Наполеона в ландо, и он, обливаясь слезами, бросился в бегство. Когда же преследующие его прусские уланы почти догнали его, Наполеон пересел на лошадь. Остатки сил Камброна прикрывали его отступление, пока все они не полегли под вражескими пулями. Император поддался на уговоры и принял решение вернуться в столицу, хотя и понимал, что это могло оказаться фатальной ошибкой. «Прекрасно, — произнес он. — Я поеду в Париж, хотя убежден, что вы заставляете меня совершить глупость».

Когда Жозеф 20 июня получил известие о катастрофе, он созвал Совет министров «во имя спасения Франции и империи». Этот шаг позволил Фуше организовать оппозицию еще до того, как выбившийся из сил и заляпанный грязью Наполеон рано утром следующего дня объявился в Елисейском дворце. Сначала, вдохновленный Люсьеном, Лазаром Карно и кое-кем из маршалов, он надеялся продолжить борьбу. Во время преследования в рядах союзников начался разброд, после того как, неожиданно для себя, они получили у Парижа отпор от Даву. Жозеф сказал Совету, что повода для отчаяния нет. Люсьен обратился с речью к Верхней палате, блеснув при этом своим былым красноречием. Взывая к чести своей аудитории, он увлеченно доказывал, что вовсе ничего не потеряно. Затем со своего места вскочил Лафайет и произнес единственно разумную речь за всю свою долгую карьеру:

«Вы обвиняете нас, будто мы позабыли о своем долге по отношению к нашей чести и Наполеону. Разве вы позабыли, что повсюду кости наших детей и братьев свидетельствуют о нашей преданности ему: в африканских песках, на берегах Гвадалквивира и Вислы, на снежных полях перед Москвой? За последние десять лет и даже больше три миллиона французов сложили голову ради человека, который по-прежнему желает побороть всю Европу. Мы сделали достаточно ради него, сегодня наш долг — спасти страну».

Эта речь стала завершающим ударом в крушении императора. Люсьен, поддерживаемый Даву, желал нового переворота, повторения 18 брюмера. «Будь смел!» — призывал он брата, на что Наполеон просто ответил: «Я был слишком смел». Он был совершенно опустошен и измучен и частенько часами просиживал в полном бездействии, время от времени разражаясь истерическим смехом или же бормоча себе под нос: «Ах! Mon Dieu!» Он опасался, что попытка переворота может привести к полнейшей анархии. «Меня повергали в ужас воспоминания из моей юности», — позднее объяснял он. 22 июня он отрекся в пользу своего сына, прекрасно зная, что австрийцы ни за что не позволят мальчику покинуть Вену. Затем, сопровождаемый Гортензией, он укрылся в Мальмезоне, в то время как Люсьен предпринимал отчаянные, но совершенно безуспешные попытки провозгласить императором Наполеона II. От Гортензии нам известно, что низвергнутый император не желал покидать Мальмезон, где провел столько радостных дней своей жизни. «Как прекрасно здесь было, — говорил он. — Как счастливы мы были бы здесь, если бы могли остаться навсегда».

Вскоре к Наполеону присоединились Жозеф, Люсьен и Жером. 25 июня четверо братьев приняли решение искать убежища в Соединенных Штатах, несмотря на то что большинство американцев были настроены чрезвычайно враждебно. В 1816 году бывший президент США Томас Джефферсон скажет о Наполеоне: «Я считал его самым дурным представителем рода человеческого, навлекшим на людей больше страданий и несчастий, чем кто-либо из живших до него». Проблема заключалась в том, как им пересечь Атлантику, поскольку Фуше отказался предоставить два фрегата, как они просили. Вскоре Люсьен отправился в Лондон просить корабль у англичан, хотя еще перед тем как Наполеон покинул Елисейский дворец. Гортензия предостерегла его: «Если ты предпочтешь бежать в Америку, то поторопись в порт, прежде чем о том пронюхают англичане. Они наверняка заточат тебя в лондонском Тауэре». Жозеф придерживался того же мнения, что доверять англичанам — чистейшей воды безумие. Тем временем Веллингтон и Блюхер двигались к Парижу. Франция располагала шестидесятитысячной армией, и такою же по численности национальной гвардией, и Наполеон, как рядовой генерал, предложил организовать оборону столицы под своим командованием. Однако Фуше настаивал, чтобы он немедленно покинул Мальмезон. До его отъезда 29 июня многие пришли попрощаться с ним, в том числе «мадам мать», дядя Феш и Мария Валевская. Если верить Тальма, Летиция проронила ровно две слезы, и ее прощание свелось к одной фразе: «Прощай, мой сын!» Гортензия зашила ему за подкладку бриллиантовое колье. Наполеон и Жозеф поодиночке отбыли в порт Рошфор.

Достигнув Рошфора, Наполеон обосновался в небольшой крепости на прибрежном островке Экс. Тем временем Жозеф зафрахтовал на имя месье Бушара американский бриг «Коммерс» водоизмещением 200 тонн, направлявшийся в Чарлстон, Южная Каролина, с грузом коньяка. Здесь он совершил единственный неоспоримо благородный жест за всю свою жизнь. За несколько дней до этого власти арестовали его, по ошибке приняв за императора, но затем отпустили восвояси. И хотя Жозеф был выше ростом и не таким полным, он понял, что может выдавать себя за брата, поэтому предложил остаться на Эксе, изображая из себя Наполеона, после того как последний отплывет на «Коммерс» в Америку под именем Бушара. Это предложение было отвергнуто, как недостойное для чести бывшего императора Франции.

15 июля Наполеон взошел на борт судна Его величества «Беллерофон», пребывая в заблуждении, что принц-регент предложит ему убежище в Англии.

Жозеф оказался более практичным. Его секретарь, американец Джеймс Карре, раздобыл в Рошфоре у вице-консула визы для «месье Бушара» и четырех его спутников, и ночью 24 июля Жозеф отплыл в Америку. 7 августа он ступил на сушу в Нью-Йорке. Во время этого вояжа его корабль был перехвачен двумя английскими фрегатами для проверки паспортов всех находившихся на борту пассажиров. Пока длился досмотр, «месье Бушар» оставался внизу, ссылаясь на морскую болезнь. Когда же шкипер «Коммерс» узнал, кто в действительности его пассажир, то заявил, что «скорее бы позволил судну взлететь на воздух, нежели выдал Жозефа». «Именно этого мне и хотелось бы избежать!» — воскликнул тот.

Само собой разумеется, Жозеф оставил Жюли во Франции, где она якобы находилась в полной безопасности вместе с Дезире.

Люсьен успел добраться до Булони, однако затем неожиданно принял иное решение: вместо того чтобы искать содействия у англичан, направился в Италию, где был немедленно арестован и брошен в темницу в крепости Турина. Покинув Мальмезон, Жером скитался некоторое время вокруг Парижа, а затем вернулся в столицу, где прятался в доме одного корсиканского башмачника. Людовик XVII грозился расстрелять его, но Фуше устроил для Жерома побег в Швейцарию, после чего тот направился в Вюртемберг, дабы воссоединиться с супругой. Однако разгневанный отец Екатерины тотчас посадил зятя под арест в мрачном замке Геппинген, где его родная дочь маялась на протяжении всех «Ста дней». Позднее чету перевели в не менее мрачный замок Элльванген, в порядке домашнего ареста.

«Мадам мать» в течение некоторого времени оставалась в Отель де Бриенн, куда она снова вселилась, весьма самонадеянно полагая, что Людовик XVIII позволит ей и дальше жить в нем. Летиция доказывала, что уж коль старой герцогине Орлеанской, вдове цареубийцы Филиппа-Эгалите, дозволено остаться, то и она имеет на это право. Она полагала, что Феш тоже сможет остаться. Вскоре их постигло горькое разочарование — им было приказано немедленно покинуть пределы Франции. Как и следовало ожидать, кардинал отказался это сделать, не получив астрономической денежной компенсации. В ответ на это заявление правительство попросту снабдило Летицию и Феша паспортами до Рима и с эскортом доставило их до границы. Со свойственной ему добротой Пий VII, к раздражению многих кардиналов, принял их в «вечном городе» с распростертыми объятиями.

По мнению Бурбонов, Гортензия отплатила им черной неблагодарностью, и, чего она совсем не ожидала, ей было приказано покинуть Францию. Она лишилась благосклонности русского императора, который тоже отказал ей в протекции. Гортензия сначала нашла прибежище в Карлсруэ, а затем в Аугсбурге.

Союзники действительно пребывали в состоянии шока и поэтому были полны решимости не допустить повторения «Ста дней». Англичане предложили отправить Бонапарта в пожизненное изгнание в удаленную островную колонию Святой Елены в Южной Атлантике — «самый невзрачный и неприветливый кусок скалы из тех, что можно себе представить», лежащий в сотнях миль от африканского берега, где изгнанник находился бы под постоянным присмотром. Сюда он и прибыл 17 октября 1815 года. Здесь Наполеону предстояло провести свою последнюю и в некоторых отношениях самую блестящую кампанию.