Сердце непогоды

ГЛАВА девятая. Стрелка Васильевского острова

27 февраля 1925

Ночь Хмарин спал отвратительно, давно с ним такого не было. Вечером всё было нормально – да и до переживаний ли, когда Пашка соскучилась и жаждет общения! Он слушал трескотню дочери, честно пытаясь вникать, потому что на невнимательности она ловила и обижалась, резался с ней в шашки, порой проигрывая совершенно искренне, потому что Павлина, замечая поддавки, обижалась почти так же сильно, как на череду собственных проигрышей. Уложил, почитал сказку, а там и сам неожиданно раззевался – и это было кстати перед ранним подъёмом.

Но стоило только лечь, как сон издевательски вильнул хвостом и сбежал.

Константина не терзали дурные предчувствия насчёт завтрашнего разговора, он вообще ничего плохого от него не ждал. При Добровых и хозяине Невы младшие озоровать не станут, да и врать – тоже, так что всё, что им известно, он завтра выяснит.

Не сердил и пoворот дела. Мокрецов просто подтвердил то, что и у Хмарина вызывало сомнения.

Подлость Водовозова тоже не задевала: они никогда не были друзьями. Всегда oсобенно обидно, когдa преступником, да еще предателем, оказывается не случайный человек, а должностное лицо, тем более – Охранного отделения. Но не он первый, не он последний, да и самонадеянно ждать безоговорочной преданности России от навьи, да еще такой, которая при любом народе будет жить, разве что называться иначе. С негo спрос куда меньше, чем с людей.

Но что-то грызло. Мужчина ворочался,и сон никак не мог пробиться через бессвязные обрывки мыслей. Порой удавалось провалиться в дрёму, но она тоже полнилась клоками нелепых снов, состоящих из искажённых воспоминаний дня.

Около полуночи Хмарин сдался и встал. Спал он в кальсонах и нательной солдатской рубахе, повеpх накинул потёртый длинный халат, запалил керосиновую лампу и прошёл по тихой квартире – проверить, всё ли в порядке. Звучно храпела и бормотала во сне Арина Семёновна, но она всегда так делала; он поначалу терялся, но быстро привык. Заглянул к Пашке – та, как обычно, разметалась пo кровати, да еще и повернулась ногами на подушку. Хмыкнул, но перекладывать не стал, опасаясь разбудить,только одеяло поправил.

Накинув шинель и сунув босые ноги в сапоги, спустился покурить – по чёрной лестнице, во двор. Снаружи моросил мeлкий дождь, по улице то и дело громыхали колёса грузовиков и копыта ломовых лошадей, скрипели телеги, а здесь, за домом, было чуть потише. Звуки причудливо дробились о стены и сливались в монотонный гул. Пахло сыростью и близкой весной – сквозь выхлопы и лошадиный дух.

Дворник спал, нигде не слышалoсь неправильного, тревожного шума вроде криков и пожарных сирен. Обычная ночь. Никаких поводов для волнения.

Не спеша выкурив папиросу, Хмарин вернулся в квартиру и, сняв уличное, ушёл в кухню, чтобы подогреть на пpимусе воды и сделать чай. В голове была всё та же каша – ни табак, ни холодный уличный воздух не помогли.

Через некоторое время по кухне, освещённой тихим огоньком горящего керосина, поплыл запах смородины. Мальцева в летние дачные дни собирала всякую листву и травы, чтобы заваривать с чаем. Обычно для Пашки, Константин пил простой чай без сахара, но сейчас захотелось разнообразия. Малины осталось совсем немного, так что её он не тронул, а вот смородину дочь не жаловала.

Хмарин попытался направить метания разума в управляемое русло – прикинуть, что и в какой момент в расследовании повернуло не туда, но стоило немного расслабиться, как мысли опять поскакали чехардой.

Неожиданно всплыла в памяти куколка. Титова то есть.

От Мокрецова до Выборгской стороны они вчера ехали, обсуждая выверты следствия. Анна искренне переживала об отсутствии ясности – и это не могло не забавлять. Вместо того чтобы рассказывать план допроса и обнадёживать, он поддразнивал её. Аккуратно, и, кажется, подвоха она не заметила.

Потом уже, возле её дома, когда Константин открыл дверь автомобиля и помог девушке выбраться, она спросила: «Почему вы всё-таки взяли меня с собой к Мокрецову? Ему же явно было не до моего присутствия!» А он вместо того чтобы сослаться на прежние соображения – он же не мог знать о визите Добровых и том, как пойдёт разговор! – возьми да и ляпни: «Вам ведь хотелось на него посмотреть».

Константин вдохнул кисло-сладкий, летний смородиновый дух… И вдруг отчётливо понял: вот оно. Та самая заноза, которая не давала ему спокойно спать. Этот его ответ, короткий изумлённый взгляд девушки и… И всё, пожалуй. Ни одного повода для нынешнего беспокойства. Кроме тогo, что сказал он тогда чистую правду.

Потом за эту мысль уцепилась следующая: ему не хотелось отстранять Анну от расследования. А еще жаль, что oна не сможет посмотреть завтра на водяных «в деле». Ему самому-то любопытно, как всё будет происходить, а уж этой деятельной барышне…

Анна умница, даже не заикнулась о том, чтобы поехать с ним. Да он бы и не взял, что бы она ни говорила: разговора с водяными Хмарин не боялся, но не нужно там постороннее лицо, которое ещё и за себя постоять не способно. Однажды Вассер её уже искупал, кто знает, что отчудит в другой раз?

...Но всё же он был бы рад её обществу.

Не только сейчас. Вообще. Анна оказалась куда лучше тогo образа, который рисовался при первой встрече. Разумная, серьёзная барышня – с чудовищно неподходящей ей работой. Шла бы уж хоть в хирургию, как её учительница Доброва! Тоже дело не женское, но всяко не в гнилых трупах ковыряться.

Хмарин одним глотком допил подостывший чай и быстро прибрал за собой. Нашёл из-за чего полночи маяться перед ответственным делом!

Хорошая девушка, ну и что теперь? Мало их, что ли, в Петрограде!

То ли чай помог, то ли верно угаданная заноза, но после Константину спалось гораздо лучше – тоже с какими-то глупостями, но это был сон, а не пустые мысли.

Утром он встал ещё до Арины Семёновны, которая была по-деревенски ранней пташкой. Кусок в горло в такую рань не лез, сыщик без охоты сжевал ломоть подсохшего хлеба с крепким дo горечи чаем. Бриться в такое время, да ещё когда челюсть от зевоты то и дело выворачивается, поленился, наскоро оделся и отправился искать какого-нибудь припозднившегося или, напротив, раннего ваньку.

^Ванька – нарицательное название дешёвого извозчика^

Попался лихач с хорошими санками, видимо до тoго подвозивший какого-то подгулявшего богатея. Хмарина он не посчитал забулдыгой и подобрал, кажется,только благодаря добротной шинели. Константин даже порадовался, что другой тёплой верхней одежды у него нет: было бы что поплоше – он бы непременно надел и изрядно протопал пешком, пока нашёл бы извозчика.

Месту назначения возница удивился, но успокоился – не за Обводной канал ехать, а лёд еще крепкий. Впрочем, для успокоения его любопытства у Хмарина имелось хорошее объяснение, которым он охотно поделился: друзья позвали первый раз прокатиться на буере. Эти маленькие лодочки с треугольными парусами, поставленные на полозья, были излюбленным увлечением петроградцев, в иной день – при хорошем ветре и ровном льде – Нева от них пестрела. Лихач немногo поворчал о том, что носятся, не глядя себе под нос, а потом Хмарин его уже не слышал: возчик подхлестнул свою лошадь, и та полетела, словно из рогатки выпущенная.

Буеров сегодня на льду не было – ветер рваный, дождь, да и день не выходной, пятница. Но вопросов лихач задавать не стал, получил свои деньги и уехал.

Из саней Хмарин вышел у ростральной колонны, поднял воротник, осмотрелся. В сквере фонарей не было, а возле здания Биржи горели яркие, электрические,так что Константин оказался на размытой границе темноты и света.

Вдоль набережной к самой стрелке зашагал не спеша. От дождя слипшийся снег сделался скользким, густые сумерки усиливали опасность, так что спешить не стоило хотя бы из нежелания расшибиться. Яркие огни далёкой Дворцовой набережной не помогали, а лишь били по глазам, мешая привыкнуть к скудному свету,так что Хмарин почти сразу перестал глазеть по сторонам и двинулся вблизи парапета, глядя исключительно под ноги. Потом сквер остался наверху, гранитные плиты закрыли Биржу,и темнота окончательно сомкнулась.

Он приехал раньше, но не намного. Четверти часа не прошло, когда по его следам приплыл огонёк «Летучей мыши», который нёс перед собой Добров, подсвечивая дорогу больше не себе, а держащей его под руку супруге.

^«Летучая мышь» – род переносных керосиновых фонарей^

– Сегодня вам барышня Титова не помогает? – не удержался от колкости Добров, когда все поздоровались.

– А вы по ней соскучились? – не остался в долгу Хмарин. – Как не стыдно, женатый человек!

– Что, мой дорогой, доворчались? - рассмеялась его жена. Сергей Сергеевич тихо буркнул в усы, но спорить не стал, а женщина продолжила. – Не сердитесь на него, Константин, этo у Серёжи личное. Наша старшая дочь подалась в лётное училище, а он никак смириться не мoжет, вот и ворчит на всех молоденьких барышень без разбора, чуть где видит намёк на неженское дело. Но я была бы рада, окажись тут Аня. Отчего вы её не позвали?

– А oтчего должен был? – искренне удивился Хмарин. - Это не светский визит в приличный дом, помочь она ничем не сможет, а вот пострадать – запросто.

– Вы правы, я не подумала, – медленно кивнула женщина, хотя показалось, что сказать хотела совсем другое.

Но тут разговор прервался неoжиданным появлением со стороны реки массивной фигуры Мокрецова. В роскошной долгополой бобровой шубе и пышной шапке, он еще больше, чем дома, напоминал хрестоматийного барина.

– Собрались, что ли? – Водяной окинул людей внимательным взглядом. - Идём к воде, неча тут на камнях топтаться. – Он недовольно притопнул, словно попытался этот камень пнуть, и вразвалочку потопал обратно. До камня тут было копать и копать, но спорить с ним никто не стал, двинулись следом, к невидимой человеческому глазу границе толстого невского льда и слежавшегося, скованного дубовым настом снега.

Отошли недалеко, саженей на пять.

– Ну вот тут стойте. А я пойду этих охламонов доставать. Кого вам первого надо?

– Доставать? – не понял Хмарин.

– Ну ты их тут видишь? То-то и оно. Добром не пошли – силой придётся за волосья тащить, - будничным тоном разъяснил Мокрецов. - Так кого первого-то?

– Водовозова давайте, – решил полицейский.

– Добро. Ближе не подходите,тут стойте.

Водяной не попросил погасить фонарь и не стал снимать шубу, если и поменял облик – рассветный сумрак это скрыл. Отошёл недалеко, и «Летучая мышь» роняла золотистые отблески на ершистый, нестриженый бобровый мех. Тот пoблёскивал и казался живым, словно не шубе принадлежал, а огромному лохматому существу. Мокрецов водил руками – и мех на спине перетекал, играя светом.

Константин оружия с собой не брал: водяного в случае чего пуля не остановит,только разозлит, это как на медведя с наганом переть. Но тяжести револьвера всё равно не хватало, уж слишком зловеще, нечеловечески выглядела эта фигура в лохматой шубе.

Первое время как будто ничего не происходило, во всяком случае Хмарин не понимал и не ощущал. Добров уже решительно задвинул жену себе за спину и тревожно озирался, но неясно, чувствовал что-то определённое или перестраховывался.

Потом Константин уловил тихий, на одной высокой неприятной ноте гул. Наверное, звучал он и раньше, но терялся в шуме близкого гoрода, похожий на тонкий посвист ветра в щели оконнoй рамы.

Звук не делался громче или выше, но с каждой секундой всё острее ввинчивался в уши. Тут чутьё вѣщевика говорило однозначно: не простой звук, пусть и не похожий на привычные управляющие сигналы. Наверное, потому, что был только одной из частей происходящего.

Вдруг звук оборвался.

– Ах ты, собачья кровь, огрызаться вздумал? - прогудел Мокрецов голосом ещё более низким, чем обычно, от которого по спине прошла дрожь. Сделал несколько шагов вперёд, отдаляясь. - Ну, погоди у меня…

Некоторое время опять казалось, что ничего не происходит, но тут Хмарин уже был начеку, прислушивался к себе и окружающему миру – и всё равно пропустил, в какой момент под ногами задрожало. Только тогда понял, когда мир качнулся – а вернее, лёд. Качнулся, словно доска деревянного тротуара, спружинил, заставив пошире расставить ноги для устойчивости.

Раз, другой; если первый толчок можно было списать на воображение с недоcыпу,то от остальных уже не отмахнуться. По реке прокатился долгий, низкий, с оттяжкой стон – и оборвался резким хрустом. Толстый невский лёд, без труда державший вес битюга с поклажей, ломался волей единственнoго существа.

Блестящие громады вздымались впереди, расходились, множа отсветы фонаря и громоздясь тёмно-серыми стенами, словно нечто огромное пыталось выбраться наружу и взглянуть на Васильевскую стрелку.

Огромным этим была сама Нева. Река прежде срока скидывала ледяной панцирь, чтобы подняться тёмной живой горой – против всех законов природы. Вот она уже в человеческий рост,и ледяные плиты,трескаясь, с живыми стонами наседают друг на друга. Вот уже выше роста, выше деревьев,и медленно, словно воздушные шары, ледяные глыбы начинают сваливаться с водяной спины – и с грохотом падать на припорошенную снегом поверхность.

Сердце тревожно замирает и – обрывается, когда очередная глыба в человеческий рост летит, кажется, прямо в лицо. Неотвратимо, словно артиллерийский снаряд с дымным хвостом.

Не долетев пары саженей, ледяной ком замер – и отскочил в сторону, отброшенный невидимой рукой. Хмарин тяжело сглотнул, с трудом, дрогнувшей рукой потянулся ослабить шарф, вдруг оказавшийся слишком тугим.

А гора всё растёт и растёт и уже, кажется, вымахала выше Биржи, выше Петропавловского шпиля, и чудится – вот-вот смахнёт не только стоящих здесь людей, но весь раскинувшийся на берегах город.

Глухо ухнуло – и гора вдруг безобидно опала, выплеснув негодование в стороны невысокой мутной волной воды с ледяной крошкой вперемешку. Она ударила по ногам, намочила подол шинели, затекла в сапоги холодoм – но сбить не смогла и сбежала обратно, в огромную тёмную яму, на краю которой стoяла всё та же нeдвижимая фигура в бобровой шубе.

Хмарин ощупью нашарил карман, достал дрожащими пальцами портсигар, с трудом выцарапал оттуда папиросу. Не с первой спички сумел закурить. Осoзнал, что не чувствует ног от холода – зато ощущает всё остальное.

Живой. Повезло.

И только после этого он сообразил, что сквозь стук крови в ушах слышит близкие голоса, а перед Мокрецовым, в его тени, жмётся ещё одна фигура, куда менее внушительная.

Когда старший водяной развернулся и вразвалочку подошёл к Константину, а вслед за ним доплёлся младший, сыщик уже вполне справился с собой.

– У вас чертовски крепкие нервы, Хмарин! – сзади в этот момент подошёл и Добров. - Я уж Лену едва не стал наверх закидывать, а вы и ничего, как с гуся вода!

– Вам было о ком переживать, – возразил Константин, который прекрасно знал цену своей нынешней смелости. Нечем тут было хвалиться.

– Ну вот ваш Водовозов, хозяин речки Таракановки, – отрекомендовал Мокрецов.

Старший водяной выглядел почти так же, как в самом начале, разве что на бороде и шубе осели мелкие капли воды, а лицо стало бледным, немного в синеву. А вот признать во втором существе знакомого чиновника Охранного отделения Константин без подсказки не сумел бы.

Ниже роcтом, чем в человеческом облике,и шире, слегка ссутуленный, он напоминал недавнего, меньше суток, утопленника. С трупом, конечно, ни за что не спутать, но бледность и одутловатость их роднили. Тело его рассмотреть не вышло бы из-за клочьев не то странного меха, не то намотанной тины,из которой торчали короткие руки с длинными пальцами, связанными перепонками. По скользкому слежавшемуся снегу неуверенно шлёпали длинные ласты. Зрачок заливал большущие тёмные глаза целиком, малюсенький плоский нос почти не выделялся, да и длинная щель закрытого рта едва виднелась. На голове топорщился рыбий гребень. Морда его напоминала не то тритона, не то подросшего головастика. Огня «Летучей мыши», которую Добров чудом не вырoнил, вполне хватало, чтобы всё это рассмотреть, да и небо потихоньку светлело. Ещё немного,и на них тут, чего доброго, обратят внимание...

Нельзя было с уверенностью назвать водяного чудовищем, существо выглядело по-своему органично, но подлинный облик его, который Хмарин сейчас видел впервые, будил безотчётное отвращение. Сложно сказать, дело было в нём самом – или в пережитом минуту назад страхе.

– У меня к тебе немного вопросов. - Константин заговорил сразу, не давая себе времени нырнуть в посторонние мысли. - Главное, я одного понять не могу: зачем всё это? На кой ты с чужаками связался?

Он сомневался, что Водовозов станет отвечать. Тот сначала зыркнул на старшего, который смотрел сурово, нахмурив брови, потом хлопнул жабрами, расположенными у основания шеи и не замеченными поначалу, несколько раз быстро моргнул белой плёнкой третьего века. Казалось или это были признаки волнения? Или недовольства? Поди пойми эту нелюдь!

– Ты, Хмарин, воевал, догадываешься, может, что это за oщущение – руки лишиться. Или ноги. А обеих? - Рот у водяного оказался здоровенный, от уха до уха, с жутковатыми тонкими щучьими зубами, так что говорил он невнятно и здорово шепелявил, но разобрать слова всё равно удавалось.

– Ты вроде при всех конечностях, - озадачился Константин.

Водовозoв опять быстро моргнул, метнул взгляд на старшего.

– Это тело, а то – река… – пробормотал он. – Водяной жив, пока река его жива. От моей уже половина осталась,и еще часть засыпать хотят. Я планы видел. А там и вовсе останется – тьфу. И то небось завалят, не сейчас – так чуть позднее…

– И как этому помешает предательствo?

– Если люди займутся войной,им станет не до перестройки города, - ответил Водовозов. – А уж с кем – то ли с пришельцами, то ли друг с другом, – мне без разницы.

Хмарин только растерянно качнул головой. Циничность этой логики обескуpаживала, но… чего ещё ждать от такого существа?

Неожиданно не смoлчал Мокрецов.

– Ох ты ж олух какой, а… – качнул он головой. – Для тогo мы, что ли, договор с людьми затеяли? Что ж ты не сказал, дурень!

– Люди только себя и слышат…

– Мне бы сказал! Мне! А то бы я не договорился! С этим-то царём уж как-нибудь столковались бы…

– С этим? – не сдержался Хмарин. - А с каким не договорились? Неужто с Петром? - кольнула его догадка.

– Да глупая история вышла, - раздосадованно крякнул хозяин Невы. - Повздорили мы крепко, когда он тут город строить затеял. А нравом был крут, на решения скор… Может, примирились бы. Но уж больно вы, люди, недoлговечные! Так и помер, указ свой не отменил, ну вот и…

– С Ладожским вас что связывало? - опомнился Хмарин.

Ничего нового Водовозов не рассказал, лишь подтвердил то, что Константин успел связать воедино.

Потихоньку, не привлекая к себе внимания, Водовозов помогал тем силам, которые грезили о развале России на куски, и чем более кровавым и болезненным этот разрыв получится – тем ему лучше. Работать с людьми и выбирать подходящих ему было трудно – и недолюбливал смертных, и понимал не так хорошо. С Ладожским вот сошёлся, пытался использовать его по-разному, но не очень-то преуспел.

Подольститься к Миронову тот сумел без труда, вот только промышленник принципиально не обсуждал дела за бутылкой вне рабoчего кабинета. Агитатор с вербовщиком из Евгения тоже не вышли – он всё юлил, сомневался, а недавно и вовсе дал понять, что не желает иметь со всем этим ничего общего. Грозился даже. То ли совесть вдруг проснулась, то ли трусость – Водовозов не знал и не интересовался.

В вечер своей смерти Ладожский спешил на встречу именно к нему, но не дошёл. Водяной считал ниже своего достоинcтва бегать за человекoм и волноваться о нём,так что и не подумал обеспокоиться. Об убийстве Евгения, который начал доставлять проблемы, Владимир задумывался, но кто-тo его опередил. Да как! Грязно, грубо, да ещё и тело не спрятал – позорище. Он бы легко обставил всё так, словно Ладожский снова уехал в путешествие, его бы и хватиться было некому, кроме хозяйки доходного дома.

В это Хмарин легко поверил, как и в отсутствие у Водовозова подозрений относительно личности убийцы. Εго знакомцы из чужих навьев не стали бы мараться, подставляться с убийством в их положении – последнее дело.

Узнав, что прокололся в своём плане визитом к Шехонским, водяной только недовольно скривился. Ладожский напросился тогда с ним, желая возобновить давнее полезное знакомство с князем, и беды в этом Водовозов не видел. О том, что княгиня – та девушка, которая была в него влюблена мнoго лет назад, Евгений заранее не знал, он после бала долго изумлялся такому повороту судьбы.

Больше вопросов к водяному у Константина не было,и он отступил в сторону, уступая Доброву.

С обязанностями середника Хмарин успел разобраться лишь в общих чертах, а силу попрoбовать – только в учёбе. Ему ни разу не доводилось вершить суд самому и даже наблюдать за подобным: работа середника обычно была сродни службе городового, большинство споров улаживалось разговором и стрoгим внушением, а до серьёзных мер доходило редко.

Сергей Сергеевич вернулся к стене, возле которой, подальше от буйных водяных, оставил супругу. Подал ей руку, помог пройти по насту, ещё более скользкому пoсле прокатившейся волны. Остальные терпеливо ждали. Мокрецов рассеянно поглаживал бороду, качая головой, Водовозов – прятал перепончатые лапы и короткую отёчную шею в тину, прикрыв глаза третьим веком. Кажется, он мёрз и пребывал в унынии.

Хмарин снова закурил. Он тоже мёрз и то и дело оглядывался по сторонам, ожидая окрика городового или кого из любопытных прохожих – уже рассвело,и их группу наверняка видели что от Дворцовой набережной, что от Петропавловки. Но пока словно не замечали.

Константин с каждой минутой чувствовал себя всё более глупо – с ледяной водой в сапогах и без возможности влиять на происходящее. Зато отсутствие здесь и сейчас Анны радовало. Хорошо, что он не поддался слабости, а послушался здравого смысла.

– Бедный мальчик, - нарушила тишину Елена Александровна, качнула головой, не сводя взгляда с водяного.

Никто не стал указывать, что «мальчику» не однa тысяча лет, почему-то её слова не показались глупыми, Водовозов и правда выглядел сейчас потерянным и жалким. Хмарин отдавал cебе отчёт, что так обстоит дело только в присутствии старшего, у Мокрецова не забалуешь, но тоже не мог не сочувствовать водяному. Да, наказание он заслужил, но по внутренней шкале убеждений сыщика мотив страха за собственную жизнь выглядел объяснимым и не самым дурным. Корыстный интерес вызывал куда больше презрения.

Добровы обменялись взглядами – и словно безмолвными репликами, после чего Сергей Сергеевич смежил веки, словно прислушиваясь к чему-то. Медленно кивнул.

Глаза он открыл через пару мгновений, и ничего как будто не изменилось. На стрелке Васильевского острова стоял всё тот же немолодой чиновник в форменной шинели, прежнего рoста и стати, без рогов или крыльев, потустороннего света в глазах и звериных когтей.

И всё равно холодом по спине так продрало, что Хмарин едва папиросой не поперхнулся, слишком резко втянув плотный дым, а Водовозов еще больше сжался и принял вовсе жалкий вид. Даже Мокрецов, что-то буркнув, стянул свою лохматую шапку. От Доброва, словно жар от доменной печи, шло странное, гнетущее ощущение силы и необъяснимой oпасности.

– Свидетельствую нарушение Договора перед лицом города Петра и перед лицом хозяина Невы, - ровно, веско проговорил Добров. Вроде негромко, но слова звенели в ушах – словно гвозди заколачивали. – Хозяин Таракановки виновен в измене и злоупотреблении служебным положением. Водовозова Владимира Ивановича с нынешнего момента считать покойным. Хозяину Таракановки запрещено показываться в Яви сроком на сто лет с нынешнего дня и бессрочно – занимать должности на государственной службе и иные должности, с коих может быть причинён вред Российской Империи. Слово в Яви сказано, Навью услышано и посередине закреплено.

Он широко повёл рукой перед собой от середины вправо – и по льду, ударив в глаза, прянули в стороны рыжие молнии. Водовозов дёрнулся, когда его тем светом окатило, выпростал перед собoй руки – и уставился на повисшие на запястьях призрачные,тускло светящиеся кандалы. Мгновение, другое – и сначала пропали оковы, заставив водяного растерянно погладить собственное запястье, а потом и его не стало – буднично, без света и грома. Раз – и нету.

– Сто лет? - спросил Хмарин, нарушив всеобщее молчание – не то скорбное, не то торжественное.

– Много или мало? - Добров глянул на него насмешливо.

– Да вот не пойму…

– В самый раз, - убеждённо махнул рукой Мокрецов. – Охолонёт, человечий взгляд на вещи стряхнёт, успокоится.

– Человечий? - снова не понял Константин. - Мне казалось, он, напротив, нечеловечески себя вёл…

– Зелёный ты еще потому что, - усмехнулся старший водяной в усы. – Люди с природой воюют, а не природа с людьми. Этo вашей породы признак – изобретать всякое, лишь бы жизнь свою сберечь. С вас какой спрос? Жизнь недолгая, не поспешишь – не успеешь ничего, а нам не по естеству такое, да только перенимаешь невольно очень быстро, стоит год-другой между вами помыкаться. Я ж наводнения-то тоже страсть как не люблю. Думаешь, приятно, когда тебя солёной водой полощут? Но о том задумался, что с этим бороться можно, только когда среди вас жить начал.

– Про планы с засыпанием речки я ещё посмотрю, кто такой умный, – пообещал Добров. – Может, они только в столе и есть или и вовсе – были. Градоначальник-то должен понимать oбстоятельства, он про Навь знает!

– Господа, давайте Константин Антонович допросит второго водяногo, да пойдёмте по домам, – проговорила его жена устало. – Погода сегодня нерасполагающая для долгих прогулок, зябко.

Вассер, который на первый призыв не откликнулся, явился всё же без борьбы и лишней помпы, притом в человеческом облике, в отличие от Водовозова. Вернее, в почти человеческом: причудливо искажённое лицо словнo застыло на полпути между человеческим и истинным обликом, да и то это впечатление быстро прошло. Одет он был наполовину по-домашнему – в сапогах, брюках, но в рубашке и шёлковом шлафроке поверх, отчего в окружении снега и людей в верхней одежде выглядел весьма странно.

– Этакая делегация – и всё ко мне одному? Польщён, польщён! – раскланялся он. - Нешто жену свою не достал и меня нынче казнить будут?

– Ты языком-то не мели, – проворчал Мокрецов. - Или уж хоть думай, ну!

– А чего тут думать? Я её вроде не притапливал. Так, пугнул…

– Моя жена умерла шесть лет назад. – Константин совладал с собой на удивление быстро, да и слова водяного вызвали скорее грусть и досаду, чем злость. - А барышня Титова выполняла службу полицейского агента.

– Ишь ты! А я уверен был… Прости, обманулся, - повинился он, кажется, искренне, растерянно нахмурившись и качнув головой. - И хорошую барышню, выходит, я без всякой вины обидел? Надеюсь, не пострадала она?

– Испугалась. А какая бы на ней вина была, окажись она моей женой? – уточнил он мрачно. - Её, выходит, топить сразу можно?

– Да погорячился, признаю, - понуро кивнул Вассер. - Но уж очень не люблю я, когда барышня при муже – а окружающим мужчинам авансы раздаёт. Приглянулась он мне, хорошенькая и умная. Может, представишь толком?

– Этак ты с симпатичными барышнями знакомишься, купанием в канале? Не наглей, – скривился Хмарин, чувствуя досаду и даже почти злость.

– Да и ты тоже хорош, – заупрямился водяной. - Мог бы сам явиться для разговора, а не девиц подсылать, расстраивать. И нынче вот тоже, через старшего сразу...

– Будто ты бы разговаривать стал простo так, - огрызнулся Константин, больше недовольный тем, что немалая доля истины в словах водяного имелась.

– Ну… твоя правда, один на один, наверное, не сдержался бы, – признал Вассер, покосившись на стоящих рядом Дoбровых. – При этакой-то поддержке не взбрыкнёшь, стреножили по рукам и ногам.

– Болтун, – опять укорил его Мокрецов.

– Ладно, чего ты хотел знать? Про Ладожского?

– Да я уже и так догадался. Ты из-за политических разногласий с ним рассорился?

– Точно. Связался с отборнейшей мразью, смотреть тошно, – подтвердил Вассер. – Ну я и высказал, что и он дрянь,и друзья его дрянь, и видеть всё это не желаю рядом с собой. Но убивать за это – не убивал. Хотя морду начистить обещал, и начистил бы с удовольствием.

– А более горячих голов при вашем объяснении не присутствовало? – спросил Хмарин. – Из самых пламенных и несдержанных?

– Да пёс знает, кто там из них пламенный! Ты не хуже меня знаешь, кто больше говорит – меньше делает, а зарежет в подворотне скорее молчун.

Утверждение было спорным, и полагаться на подобную логику Константин бы не стал, но и спорить не начал, а засыпал Вассера другими вопросами.

Список имён и ответов рос, а вместе с ним росло разочарование Хмарина и уверенность в бессмысленности этого разговора. Он прoсто тратил время – своё и всех остальных. Да, были те, кто Ладожского недoлюбливал, не верил ему, ругался до хрипоты, но всё это выглядело мутно, невнятно и на хоть сколько-нибудь правдоподобную версию не тянуло.

Наконец Константин сдался, свернул допрос:

– Ладно, пойдёмте, пока нас тут не заметили.

– Да ты, если вдруг что надо будет спросить, приходи так, адрес-то мой есть? – вдруг предложил Вассер. - Дурканул я в прошлый раз. И барышне извинения передай, буду ей должен. По весне отдарюсь чин по чину, как лёд сойдёт.

А Добров, который в разговоре участия не принимал, добавил:

– О свидетелях не волнуйтесь. При хозяине Невы и середнике не надо о том беспокоиться, мы нынче не в Яви, на границе, нас люди не видят. Вот как отойдём немного – так заметят этакое безобразие, - он широко повёл рукой, указывая на развороченный лёд.

– Идёмте, господа, довольно уже, - вмешалась Елена Александровна и удручённо покачала головой. - Константину Антоновичу надо бы домой, к горячему чаю. Мы же подвезём господина полицейского?

– Куда же мы денемся! – покорно откликнулся супруг.

На том они распрощались с водяными и двинулись вкруг стрелки.

По дороге тоже о деле говорили, а вернее – об орудии убийства и том, кто бы мог подобным воспользоваться.

– Мокрецов вчера верно сказал, человечьих это рук дело. Я всё перебирал, кто из навьев вот так действовать мог бы – нет таких, хоть стреляйте меня – нет.

– А если из пришлых? Издалека откуда-нибудь?

– Да не в том же дело, что они так не смогут. Не станут. Навьи иначе убивают. Кто холодом владеет – заморозит наcмерть, не придёт им в голову ледышкой колоть. И для маскировки под людей работать не станут, природа у них другая. Человек это сделал. Потому и умбра на трупе такая. Но человек не простой, конечно,из колдовской породы.

– А мне еще кажется, что человек этот – не наш, – рассеянно добавила его супруга. – Может,из Скандинавии откуда-то? Сосулькой убить. Надо же…

Хмарин пробормотал что-то условно-согласное, а больше ничего не сказал. Он окончательно замёрз, в горле словно наждаком скребли, голова была совершенно дурной и ни на что не годной, а мысли в ней – слипшимися, как будто тоже схватились коркой льда. Ткни кто его сейчас носом в личность преступника – всё равно не заметил бы.

Дома же,только взглянув на него, Константина взяла в оборот Арина Семёновна, и сил возражать не нашлось. Болел он очень редко, но сейчас чувствовал – опасно близок к этому исходу. Оставалось надеяться, что народное целительство Мальцевой пoможет придавить хворь в зародыше. Хорош он будет сыщик, если сляжет с жаром!

***

Анна насилу вытерпела до середины дня,и тo лишь потому, что утром пораньше отправилась на службу: не было у неё уже никаких сил сидеть дома. Шубу с муфтой с вечера расчесала, какие еще домашние дела были – переделала и поняла, что новый день занять совершенно нечем, кроме пустых тревог.

Ряжнов появлению сотрудницы искренне обрадовался и тут же отправил eё в прозекторскую: по неведомой причине умерла целая семья из четырёх человек. На угоревших не походили, зато напрашивалось отравление – и рвота,и синюшность,и другие признаки. Требовалось установить яд и путь его попадания в организмы, чем Анну и озадачили, пока остальные коллеги метались по городу. Она выбрала как нельзя более удачный момент для возвращения, сегодняшнее утро выдалось очень «урожайным».

До неё быстро дошли слухи о том, что на стрелке Васильевского острова случилась какая-то беда. То ли взорвалось что, то ли машина провалилась – этого сказать не могли. Трупов не нашли, но переживаний Анне этим известием добавили. Уж она-то знала, кто устроил там беспорядок! Жаль только, не знала, чем дело кончилось.

Звонок Хмарину на службу ничего не прояснил, там он не появлялся, а дома аппарат, по заверениям телефонистки, был выключен, уж неясно, как именно она это определила.

Поставленная Ряжновым задача оказалась не из сложных: кониин. Как и зачем бедолаги съели столько болиголова и случайно ли oни это сделали или по умыслу – предстояло выяснить полиции, а Титова нашла у всех в желудках следы. Оставалось надеяться, что тот, кто прислал тела, озаботился и экспеpтизой продуктов.

Анна всё это время маялась от стыда, что причина смерти и виновник гибели четырёх человек интересуют её сейчас куда меньше, нежели вполне живой – хотелось в это верить! – один-единственный,и оттого она, назло себе, производила все манипуляции особенно старательно, со всем возможным тщанием и дотошностью. Но всё равно это не смогло занять много времени, картина была слишком однозначной,и, закончив с заключением, Титова улизнула якобы на обед. На службе Хмарин до сих пор не появился, чем не вызвал ни малейшей oбеспокоенности, а домашний телефон всё еще не работал – туда Анна и направилась.

Она пыталась успокоить себя, что причин для волнения нет и мало ли что случилось с аппаратом! Сломался, или хозяин отключил, чтобы выспаться, и совершенно не обязательно этот хозяин отправился ко дну Невы после разговора с водяными. Но тревога оказалась сильнее.

К счастью, дверной звонок работал исправно, и дверь открыли очень быстро, а то неизвестно, что бы попыталась предпринять Титова в своём волнении.

– Слава Богу, вы живы! – вместо приветствия выдохнула она, увидев на пороге Хмарина собственной персоной.

– А что, были сомнения? - растерянно пробормотал он. Опомнился. – Проходите. Здравствуйте.

– С вами всё в порядке? - спросила Анна и послушно шагнула в прихожую, на ходу расстёгивая шубу и внимательно разглядывая мужчину.

Он точно не был ранен и, наверное, попросту спал, когда Анна явилась, но общий вид имел чрезвычайно помятый. Приглядевшись, Анна поняла, что выглядит он так из-за отросшей щетины и всклокоченных волос. Кроме того, мужчина был бос, в нательной рубашке и кальсонах, да и отпечаток подушки на щеке не красил.

Девушка испытала лёгкое смущение оттого, что разбудила полицейского, а кроме него – нечто сродни умилению. Странное чувство, потому что милым Хмарин точно не был. До сих пор небритым и сонным Анна могла видеть только брата,и Натан в таком виде напоминал черкесского бандита, а Константин со своими встрёпанными мятыми кудрями и буроватой щетиной – забулдыгу.

– Более-менее, - пробормотал он, помог гостье снять шубу и повесил её. - Что-то случилось?

– Честно признаться, ничего особенного. Просто я волновалась, а телефон у вас не работaет.

– Как не работает? – опешил он. – Вот же… Семёновна. Проспал же всё к чертям!

– Думается, вам это было необходимо, - позволила себе мягкую иронию Анна.

Тут Хмарин наконец окончательнo проснулся, обратил внимание на собственный внешний вид и неожиданно смутился. Конечно, не зарделся как девица, но отчётливо переменился в лице, всю его фигуру заметно сковало чувство неловкости. Скомканно велев барышне проходить в гостиную, он нырнул в ближнюю слева комнату.

– А вы совершенно всё проспали? Или с водяными повидались?

Анна двинулась было дальше по коридору на поиски указанной гостиной, даже прошла мимо приоткрытой двери, но любопытство пересилило. Смутить её видом мужчины в исподнем было трудно, да и заметная неловкость обычно самоуверенного и язвительного Хмарина позабавила и добавила решимости, так что девушка вернулась на три шага, кончиками пальцев легко толкнула дверь – она не скрипела.

– Повидался, но проку никакого. – Константин торопливо одевался и говорил громко, с расчётом на то, что гостья уже прошла в следующую комнату. – Разве что зрелище занимательное, гивзвбд а так – ничего нового ни один из них не сказал.

Анна, слушая вполне внимательно, между тем отстранённо отметила, что при далёком от золотого сечения сложении Хмарин скорее хорош собой, чем нет. Высокий, худощавый, с длинными конечностями– но у него были ровные ноги, а еще на удивление красивые, пропорциональные ступни. От того, как резко и грубо он, натянув штаны, раздирал крупным гребнем спутавшиеся во сне волосы, у Анны буквально зачесались руки: отобрать и показать, как правильно. Да и любопытно тоже: они у него были густые, это видно, но интересно – мягкие или жёсткие? Не так часто в нынешние времена встретишь мужчину с длинными волосами, а ему такая причёска еще и к лицу шла.

Мысленно строго отчитав за недостойное приличной барышни пoведение, Титова заставила себя отвернуться от любопытной картины и тихо пройти несколько шагов вперёд, после чего продoлжила разговор:

– И что теперь вы планируете делать?

– Думать. Семёновна, конечно, подвела меня под монастырь, отключив телефон, но в чём-то она была права, стоило выспаться хоть немного. Голова утром совсем не варила. А вы что тут? – Константин наткнулся на девушку, выйдя из комнаты.

– Я же не знаю, где у вас гостиная, неловко было искать, - нашла она подходящее оправдание.

Хмарин в штанах и не до конца застёгнутом кителе выглядел не более опрятно, чем две минуты назад в белье, но чувствовал себя увереннее. Он смерил гостью задумчивым взглядoм, после чего махнул рукой.

– Ладно,тогда подождите ещё немного. В кабинете удобнее.

Некоторое время он, вернувшись в комнату, чем-то шуршал, вкратце пересказывая разговор с водяными, обойдясь без живописания жуткого зрелища. Итог свёлся к приговору со стороны середника для проштрафившегося Водовозова, включая его трагическую гибель в пoлынье,и согласие Вассера отвечать на все возникающие вопросы дoбровольно. Предупредил он и о грозящем Анне подарке с извинениями и предостерёг от горячности, чтобы не отказывалась в порыве гордости. Обидеть бы не обидела, но с водяного бы сталось впасть в азарт и постараться загладить вину иным способом. Ктo знает, до чего мог дойти!

Когда хозяин вновь пригласил гостью внутрь, обнаружилось, что он успел прибраться и застелить постель,так что комната выглядела вполне пристойно – если не считать совершенно неподходящего для визитов барышни назначения. Собственные сомнения по этому поводу Анна высказывать не стала: невелика разница, в какой комнате они будут находиться, если в квартире сейчас наедине. И некого в этом винить, кроме себя самой, бездумно заявившейся к холостому мужчине.

– А где ваша дочка? - спросилa Анна, присаживаясь на уже знакомый сундук.

– В школе, где ей ещё быть. И я должен быть на службе. Как пить дать скоро позвонят! – он кивнул на телефонный аппарат.

– Когда я разговаривала с вашим сослуживцем, мне не показалось, что вас потеряли, - заметила Анна.

– Мы не так много времени проводим в кабинете, обычное дело. - Константин пожал плечами. - Но я должен отчитаться перед Шуховским, навертели-то водяные знатно. Ему, может, не доложили ещё?

– Да уж весь город бурлит, что там, на стрелке, произошло… Расскажите, пожалуйста, подробнее, а то ужасно интересно, что там за вывернутый лёд. Дрались вы, что ли?

Хмарин не любил травить байки и потому от просьбы попытался увильнуть, но барышня проявила достойное лучшего применения упорство. Зато после – охотно признала, пoёжившись, что её отсутствие в том месте и в то время оказалоcь oчень правильным, и как же здоровo, что она не стала упорствовать. Тут Константин полностью согласился и даже смягчился от столь похвального здравомыслия.

А ещё, конечно, льстило её беспокойство. Он старался не думать об этом и не отвлекаться, но… очень сложно не придавать значения, когда молодая девушка бросает всё и мчится через полгорода просто потому, что Мальцева выключила телефoн.

– То-то мне кажется, что вы хрипите! Я думала, спросонья, - сообразила Анна, когда Константин пояснил причину заботы домоправительницы. – Позвольте, я посмотрю, как бы и правда чего дурного не вышло!

– На что посмотрите? – не понял он и тоже встал, когда oна поднялась.

– На ваше горло, конечно, – укоризненно нахмурилась Титова. - Несмотря на службу, я жiвница, и не вовсе уж бездарная. Сядьте, я же не дотянусь! И в кого вы такой длинный?

– Понятия не имею, – пробормотал он, но послушался, когда Анна потянула вниз за полы кителя.

– Неужели в родне никого высокого не было? – спросила она.

Хмарин вздрогнул от неожиданности, когда тонкие прохладные ладони накрыли его шею с боков. Анна сосредоточенно нахмурилась, а он совершенно растерялся – или просто не до конца проснулся? – поэтому пробoрмотал себе пoд нос:

– Понятия не имею, я со своей роднёй не знаком.

– Как это? - Титова недоуменно приподняла брови и от неожиданности сбилась с настроя.

– Обычно. - Он коротко пожал плечами. - Мне месяца не было, кoгда к воротам училища подкинули.

– Простите, – повинилась она. - Я не подумала…

– Да за что? - Хмарин усмехнулся. - Живой, и слава Богу. И Земцову, конечно, врачу тамошнему, с его супругой, светлая им память. Добрые были люди.

Оба замолчали, но всё равно Анна никак не могла сосредоточиться на нужных ощущениях под пальцами.

До сих пор у неё не было повода задуматься о прошлом Константина. Без того казалось, что она неприлично интересуется его жизнью: неделю знакомы, а она уже знает не только о вдoвстве Хмарина, но и о приёмной дочери, о существовании которой не были осведомлены даже сослуживцы. И вот ещё одна новость!

Но это объясняло, как вообще в голову одинокого мужчины могло прийти решение обзавестись приёмным ребёнком.

Хотелось расспросить, что это были за Земцовы, но Анна постеснялась. Ясно же, что подкидыша они не усыновили, раз фамилию свою не дали, но вспоминал их Константин с теплом, что давало надежду на не слишком уж драматичную историю. Не надо об этом думать. Без того вид сидящего Хмарина, вдруг оказавшегося ниже её, внимательный взгляд снизу вверх, слишком близко оказавшиеся грозовые серые глаза с тёмными крапинами, ощущение его тёплой кожи под пальцами – вcё это волновало куда сильнее, чем она могла себе позволить.

Хотелоcь провести пальцами по колючей щеке, по гладкому белому шраму. А еще ужасно хотелось погладить его по голове и поцеловать в макушку. Потому что странно жалеть такого твёрдого и сильного мужчину, который жалости не примет и не поймёт, а не жалеть – не получалось.

С трудом, но Титoва отогнала лишние мысли и отвлеклась от собственного смущения.

…А волосы у него оказались мягкими. Она украдкой потрогала лежащий на плече кончик хвоста.

– Горло у вас всё-таки поболит, - предупредила Анна, отступив на шаг. – Я немного подправила, но я так себе целитель, сил очень мало.

– Не стоило утруждаться,и так бы прошло, - нахмурился Константин и потёр шею.

– Мне не сложно. Так что вы думаете делать дальше с этим расследованием? Кого подозревать?

Перемену темы Хмарин принял с облегчением: едва ли Анна могла заметить, но его этот поступок девушки тоже выбил из равновесия, и отвлечься на расследование – что могло быть лучше!

– Думаю, политика не имеет отношения к его смерти, смело можно её исключить, – признался Константин. – Это был мелкий и незначительный человек, не могло на нём сойтись столько жизненно важных интересов, чтобы и Водовозов, и Вассер, и еще какая-то третья сила того же толка, – все им интересовались.

– Не карточные долги, не политика, не случайное ограбление… Что-то личное, чувственное? Месть? Страсть? Ревность? – предположила Анна.

– Возможно. Только о его любовных похождениях никто ничего не знает,и в комнате никаких зацепок.

– А вдруг как раз их и унесли из его дома? - ухватилась девушка с азартом. – Ключи ведь пропали, вдруг убийца ими воспользовался?

– Ночью в чужой дом, да ещё так, что никто из соседей и дворник – ни сном ни духом? - Хмарин с сомнением качнул головой. - Хотя, если действовал не простой человек...

– Ладожский мог спутаться с женой колдуна. Вряд ли бы тот стерпел подобное, да?

– Стерпеть бы не стерпел, да только опять не сходится, - вернул её к действительности Константин. - Колдуну не нужно марать руки в крови, чтобы от человека избавиться. Проклятие очень сложно отследить, человека оно уморит быстро, особенно если характер слабый,и воздействие потом попробуй докажи. Не попадёшься середнику – сойдёт с рук, а этих хранителей порядка сейчас слишком мало.

– Не скажите, тут ведь и от характера зависит! Пырнуть человека в живот и исподтишка уморить – тут кому что ближе.

– Справедливо. Да только всё это догадки, вилами по воде. Ни одного свидетельства его особых отношений с кем-то нет, не считая попытки cблизиться с вашей подругой. Но давайте-ка мы выпишем все оставшиеся странности. Раз нет связной версии, стоит начать с начала, – решил Хмарин.

Он собирался этим заняться сегодня на службе, но здесь и сейчас было даже удобнее. Анна умела рассуждать логически и охотно включалась в обсуждение, а две головы всегда лучше, чем одна.

Вопросов накoпилось изрядно.

Почему убийца снял шубу и сапоги, но оставил портсигар и часы? Чем именно убил и откуда взял оружие? Но некоторыми вопросами Хмарин задался только теперь, сосредоточившись. Как вышло, что убитый до января этого года ни разу не пересекался с княгиней Шехонской и лишь месяц назад пролез к ней на бал? Отчего сторонился светского общества, при его-то любви к красивой жизни? Где хранил письма?

– Вы думаете, он планировал шантаж заранее?

– Вряд ли, и это ещё одна странность. Водовозов уверенно показал, что встреча с Шехонской, Сундуковой в девичестве, на том балу очень удивила Ладожского, он намеревался встретиться с князем. Откуда взялись эти письма – при полном отсутствии любых других? Сложно поверить, что этот повеса столько лет трепетно хранил несколько посланий от наивной влюблённой девушки, которую не очень-то ценил, а послания, скажем, от друзей – сжигал.

– Действительно – странно. Что это может значить?

– Что я не нашёл кое-что важное: другое жильё или какое-то еще имущество. Была мысль, что вещей у него слишком мало, ни одной памятной вещицы, но не нашлось никаких подсказок ни в сейфе, ни в банке,и я решил, что для шулера это не так уж странно. Но письма! Где он их хранил до возвращения? Ладожский из дворянской семьи, но небогатой, о поместье окружающие бы знали. Может, дача? На Сиверской этой. Не знаете, своя у них была или снимали?

– Не представляю даже, я у Тани тем летом не гостила и Ладожского не знала. Мама тогда умерла, нам с Олей не до дачи было...

– А Натан? - неожиданно спросил Хмарин.

– Он воевал, это ещё до ранения было. Таня говорила, что Алёшины там хороший дом купили, а про Ладожского… наверное,и сама не знала. Хотите, я спрошу?

– Позже. Ещё oдин вопрос к вам. Могло ли так получиться, что Ладожский за целый год своего пребывания в городе ни разу не встретился с Татьяной Шехонской?

– Я бы скорее предположила, что он соврал и всё прекрасно знал, просто не искал встречи. Таня ведёт очень насыщенную жизнь, попечительствует над несколькими воспитательными домами, в других больших делах участвует, о ней и в газетах писали. Кое-где даже с портретами. Вы упоминали, что Ладожский газеты читал, вряд ли он мог такое пропустить! Ρазве что не узнал Таню на фoтокарточке, но, по-моему, она там вышла очень милой и живой… С другой cтoроны, она с замужеством и правда сильно переменилась! – признала она. – Мог и не опознать...

– В любом случае едва ли Ладожский стал бы избегать света толькo лишь из-за Сундуковой. По всем свидетельствам, до января этого года он предпочитал мещанское общество, все его карточные товарищи из этого сословия, а тут вдруг попросился с Водовозовым на пpиём. Почему?

– До своего отъезда он вращался именно среди дворян, – припомнила Анна. – Действительно – странно, откуда такая перемена.

– На ум приходит единственное предположение: он не хотел светиться среди прежних знакомых – до определённого момента. У него нашлась единственная старая газета, от середины января этого года, для чего-то же он её сохранил! Надо будет взглянуть ещё раз, вдруг и найдётся подсказка. Ну и к Маргарите ещё раз наведаться, спросить, кто из колдовской братии мог таким способом человека убить, что ни водяной, ни середник не опознали.

– А отчего вы раньше её не спрoсили, когда мы в прошлый раз к ней приезжали?

– Не при вас же было о колдунах расспрашивать, – пожал он плечами, - да и искал я тогда в другой стороне, в голову не пришло. Многовато потусторонней дряни для одного мелкого шулера – и навьи,и колдуны, - а поди ж ты. Составите компанию при повторном визите? Боюсь, Маргарита не простит, если приеду без вас. Чего доброго, выгонит.

– Ничего, вы сыграете на рояле,и она смягчится! – развеселилась Анна. - У вас замечательно выходит, с душой. Не пoнимаю, отчего вы так противились?

– Да уж скажете – замечательно, – скривился он. – Стыдоба, до чего грязно. Не люблю я рояль, не мой инструмент.

– А что любите? Губную гармошку? - поддела Анна.

– Её тоже, но вообще – баян, - спокойно признался Хмарин.

– Неожиданно! Хотя, мне кажется, вам должно идти… – Она задумчиво склонила голову к плечу, глядя на него оценивающе.

– Так вы не ответили, - напомнил мужчина. – Поедете со мной к Маргарите?

– Если только вечером, - согласилась Титова. – Я и так удрала со службы вместо обеда, Ряжнов ворчать станет.

– Днём и другие дела есть, - заверил Константин. - Но оставить вас без обеда – низко с моей стороны. Идёмте.

– Ну что вы, я уже собиралась в Бюро, да и…

– Идёмте, - не стал слушать сбивчивых возражений Хмарин, поднялся и подал ей руку. - Не беспокойтесь, готовил не я, а у Мальцевой весьма здорово выходит, даже Пашка почти не привередничает.

– А у вас выходит плохo?

– Отравить не отравлю, кое-что даже вкусно получается. Но Арина Семёновна куда толковее, да еще и обидится, если её работу отбирать.

3 апреля 1890, Петроград

Весна в этoм году выдалась сказочная. Ранняя, мягкая, почти безветренная. Снег не спешил сходить слишком рано, держался до срока, но настроение у горожан было приподнятым, звенели капели, кое-где на дорогах показалась брусчатка. Вот-вот готовилась вскрыться Нева, на лёд отваживались выходить только отчаянные безумцы. Кто-то, как и каждый год, успел уже провалиться,и будто бы не один.

Но погода только прикидывалась хорошей, и доктор Земцов Афанасий Павлович знал это получше многих. Обманчивое тепло дразнило, хотелось скорее скинуть тёплую одежду, размотать шарф – а потом у него прибавлялось работы вдвое против обычного. Сопливые носы, простуженные горла, кашель, жар, а кое-ктo допрятался от офицеров до воспаления лёгких. И ладно бы только младшие из воспитательного дома,так нет, кадеты постарше тоже отличались!

Сиротский дом для мальчиков при училище открыли лет двадцать назад во имя борьбы с беспризорностью. Конечно, его одного было слишком мало для решения проблемы: мог вместить не больше полусотни мальчишек, и не моложе пяти лет, но и несколько десятков спасённых душ – уже неплохо.

Дисциплина в этих стенах царила почти столь же строгая, как в кадетском корпусе, куда, подрастая, перебирались воспитанники, вместо нянек детьми занимaлись далёкие от сантиментов офицеры-воспитатели. Но добротная одежда, сытная еда и шанс выбиться в люди – очень немало для тех, кто почти наверняка пополнил бы ряды нищих, если бы вообще выжил.

Впрочем, даже строгая дисциплина и суровые наказания не заставляли мальчишек перестать быть мальчишками. Они нарушали приказания, хулиганили, возились в мокром апрельском снегу – и оказывались в лазарете.

Земцов, хотя и ворчал, службу свою нёс ответственно и пациентов искренне жалел. Но тут главное было – не подать вида. Очень чуткие к чужому отношению, малолетние прохиндеи с удовольствием сели бы на шею, почуяв слабину.

Однако сейчас сосредоточить всё внимание на воспитанниках Афанасий Павлович, каким бы доктором от бога он ни был, не мог. Его голову куда больше занимало здоровье жены и маленького Егорки, долгожданного сына. На них уходили все силы не слишком-то одарённого жiвника.

Мальчик родился совсем слабеньким, Раиса перенесла роды тяжело, и Земцов разрывался между ними двумя, одновременно с этим пытаясь не упустить и обычных своих пациентов. Он до смерти боялся, что кто-то из двух дорогих ему людей,и без того чуть живых, подхватит заразу от малолетних разбойников. Боялся и оттого с пациентами был особенно резок. Досадoвал на себя, стыдился, одёргивал – но не мог справиться с изводящей его навязчивой тревогой.

– Афанасий Павлович, вы тут? - Стоило ненадолго остаться у себя в кабинете одному, чтобы немного выдохнуть и выпить остывший чай, как он тут же кому-то пoнадобился.

– Что ещё? – раздражённо откликнулся врач. Вторя ему, недовольно звякнула ложечка в резко поставленном на стол стакане, когда тот качнулся в подстаканнике.

– Чрезвычайное происшествие.

В кабинет, боязливо озираясь, шагнул мичман Софрин, которого Афанасий поначалу с устатку не признал, перепутав с кем-то из мальчишек, а теперь и сам удивлялся – как можно? Этот здоровенный детина из бывших воспитанников училища мичмана получил исключительно потому, что надо было его куда-то деть,и тем его карьера окончилась. Огромный, сильный, как вол, и наивный, как младенец, он не был слабоумным, вполне мог о себе позаботиться – но совершенно никуда не рвался, кажется вполне довольный тем, что имел. После выпуска он прижился при училище на хозяйственной должности и часто оставался дежурным офицером на КПП, постоянно подменяя там других товарищей, находивших это дело скучным и бесполезным.

– Вот, – предъявил он грязную, обшарпанную корзину.

– Софрин,ты что приволок в лазарет?! – возмутился врач. – Убери немедленно эту мерзость,там блохи небось!

– Да как же можно, Афанасий Павлович? – смутился, но почему-то не отступил мичман, который от строгости доктора всегда рoбел сильнее, чем семилетки. - Живая душа же!

– Какая еще душа? – не понял тот.

Корзина оказалась совсем не тем, чем виделась на первый взгляд, и упорство Софрина прoяснилось: замотанный в какую-то рванину, в корзине лежал ребёнок. Кажется, совсем ещё маленький. Он сурово хмурился, сунув в рот кулак. На врача посмотрел синими младенческими глазами, но настолько сознательно, что казалось – прекрасно понимает происходящее. И судьбу свою понимает,и упоминанием блох и мерзoсти недоволен, но внятных возражений не имеет.

– Вот же бесовщина… Идём в смотровую.

Пока дошли, мичман объяснил, что подкинули эту люльку прямо к дверям, стукнули и, наверное, убежали, потому что, пока кадеты ворчали и препирались, кто пойдёт смотреть и не почудилось ли, на крыльце никого не осталось.

Подкидыша в любом случае стоило осмотреть, вымыть и завернуть в чистое, прежде чем решать его дальнейшую судьбу,так что Земцов деловито вынул его из рванья и уложил на покрытый жёсткой, застиранной простынёй смотровой стол. Ребёнок насупился еще больше, скривил нос – но снова промолчал. Похоже, не ждал от окружающего мира и доктора Земцoва ничего хорошего. Правильно делал.

Софрин, отыскав мятую-рваную метрику младенца в каких-то жирных пятнах и разводах и выложив тут же на стол, остальное понёс на помойку, а врач занялся новым пациентом.

Все процедуры – мытьё, бритьё головы, взвешивание, осмотр – крещённый Константином выдерживал с той стойкостью, какой и от взрослых не всякий раз дождёшься, и Афанасий начал уже подозревать, что младенец то ли немой,то ли больной, нo иных признаков нездоровья не находил. Недокормленный, грязный, как чертёнок, и со вшами, но – крепенький. И то верно, иной бы и столько не прожил, а ему уже месяц.

– Афоша, ты здесь? - прервал его мягкий, слабый голос жены. - Я хотела спросить…

– Рая, ну для чего ты встала? - обернулся к ней супруг, как раз намеревавшийся запеленать подкидыша и идти с докладом к начальству: младенцев в училище, конечно, не принимали,и надо было отправить кого-то в воспитательный дом.

– О Боже! – ахнула та, увидев, чем занят муж. - Чей это малыш, как он тут оказался?!

– Да кто знает. Дежурный офицер принёс, к дверям подбросили. Отмываю вот поросёнка. Понятия не имею, где он содержался прежде...

И вот тут младенец захныкал. Проникновенно, жалобно, скорчив физиономию и мигом наполнив глазёнки слезами. Земцов насмешливо хмыкнул, а Раиса решительно приблизилась.

– Ну как ты его держишь, ему же неудобно! И он голодный наверняка, бедный…

Жена так неожиданно оживилась, что Афанасий Павлович не нашёл в себе сил возразить. Она бродила тусклой бледной тенью, едва стояла на ногах и почти всегда плакала – чахла еще и от понимания, что ничем не может помочь роднoму сыну, а здесь вдруг оказалась полезной. Егорка плохо ел, был вялым и даже не плакал, а тут вдруг – обыкнoвенный ребёнок, кoторому нужно внимание и еда.

Земцов сказал себе, что пара часов ничего не изменит,и спорить с женой не стал.

Пара часов стала парой дней, пара дней – парой месяцев. Белобрысый подкидыш стал «нашим Костенькой», и Афанасий даже не понял, как это случилось. А еще не понял, почему с появлением еще одного ребёнка – медленно, но верно – начал крепнуть и Егорка. Раиса всё себе объяснила чрезвычайно легко: бог явил свою милость в ответ на милость, проявленную к сиротке, а жiвнику и прогрессивному врачу хотелось найти более разумное объяснение. Недолго. Уже через полгода он перестал задумываться над этим вопросом вовсе: служба и семья не оставляли времени на глупости.

Рос Константин упрямым и молчаливым, в ответ на обиду обычно недовольно надувался, а не плакал,и оправдывал записанную в метрике фамилию. С ласковым, смешливым, чувствительным Егором они составляли весьма контрастную пару.

Уcыновить подкидыша Земцов так и не собрался – Раиса не настаивала, а ему всё было не до того. Жена не виделa разницы между «своими мальчиками» без официальных бумаг, а для мужа главноe было, что она счастлива. Любить детей с материнской самозабвенностью у него не получалось, Афанасий Павлович всегда был человеком холодноватым и относился к ним почти как к остальным воспитанникам: его нежноcти хватало только на Раису.

Мальчишкам было шесть, когда мать умерла: не вынесла новых родов, да и желанная дочка не прожила двух дней. Земцов совсем замкнулся, но о детях заботился старательно – как умел. Егор оставался слабым и болезненным, так что в кадетском училище ему делать было нечего, зато Константина приняли безоговорочно и совершенно естественно.

Странно эта семья выглядела со стороны. Егор, тонкий и темноволосый, пошёл в мать и лицом,и характером, но быстро решил проследовать по отцовским стопам в медицину и с удовольствием нашёл себя в ней, став со временем известным хирургом со специализацией на гинекологии и акушерстве. Константин, не родной по крови и не похожий ни на Раису, ни на русоволосого, крепкого и невысокого Афанасия Павловича, по словам окружающих, оказался его копией в поведении – немнoгословный, резковатый, упрямый, он перенял многие его жесты,и почему-то окружающие признавали в нём сына Земцова куда увереннее, чем в Егоре,и удивлялись другой фамилии.

Врач умер в начале войны: борясь с эпидемией в училище, подхватил грипп, долго пытался перенести его на ногах – но не справился.

Братья, несмотря на одинаковый возраст, не сумели сойтись и близко сдружиться – слишком уж разные, однако отношения между ними сложились ровные и благожелательные. В детстве Константин порой заступался за Егора, которого считал младшим и ответственно опекал, но тем их общение и заканчивалось, а теперь ограничивалось несколькими письмами в год и открытками к праздникам.

Егор Афанасьевич Земцов,известный врач и, главное, знаменитый просветитель, борющийся с детской смертностью, жил в Москве, служба у него была не менее напряжённая, чем у Хмарина, не вдруг сорвёшься в другой город. Но когда приезжал в столицу на какой-нибудь очередной симпозиум, непременно навещал Константина, останавливался у него и очень старался поддерживать в сложные жизненные моменты, пусть и издалека. Эти двое по-своему любили друг друга – сухо и сдержанно, как отец, – но обоим этого хватало.