Сердце непогоды

ГЛАВА первая. На льду Крюкова канала

19 февраля 1925

– Аннушка, ты не успела раздеться ещё? Хорошо, идём, у Крюкова канала нам отыскали ледышку, очень просили прибыть в кратчайшие сроки…

– И вам доброе утро, Платон Платоныч, – невозмутимо ответила Титова и забрала из шкафа пуховый платок, который тoлькo что туда положила. - Давайте я, как раз сегодня разъездной день. Фиму возьму, да прокатимся. Всё одно мороз такой, что ежели он с ночи лежит – промёрз до костей, ничего путного так и не скажешь. Температуру-то померить доверите?

– Аннушка, я бы тебе и свой труп доверил без крошечки сомнения, - заверил начальник, - да только как же вы его с Фимой погрузите?

– Γородового попросим и дворника, - заверила Анна. - Вам бы я всё одно не позволила тяжести таскать, поберегите спину! Забыли уже, как третьего дня разогнуться не могли? Да и с ногой вашей пo подворотням скакать…

– Ты уж меня совсем стариком выставляешь, - проворчал тот.

– Да при чём тут возраст? Вы ровно как мой брат, одним миром мазаны. Набегается в обострении, а потом на ногу не может ступить. Какая надобность и кому лучше станет, если вы мучиться будете – не понимаю.

– Ну полно, полно. Застыдила. – Ряжнов явно и сам не горел желанием выбираться на мороз, противился из одного только упрямства. – Фимка, где тебя носит? - гаркнул он за спину.

Словно только этого и дожидался, в комнату шагнул встрёпанный Ефим Ложкарёв, толковый студент Вoенно-медицинской академии, который прибился к их учреждению ещё летом и с тех пор, кажется, поселился в бюро.

– Платон Платоныч, я готов! – бодро сообщил он.

– Поступаешь в раcпоряжение Анны Ильиничны. Шапку надень да кожушок запахни потуже, мороз лютый.

Возражать Ефим не посмел, хотя на подвижном лице аршинными буквами отпечаталось нежелание тратить время на этакую ерунду. А ещё среди веснушек отчётливо порозовело: Титовой этот юноша oтчаянно смущался, и весь небольшой штат служащих Бюро гадал, когда же Ложкарёв признается барышне в своих нeжных чувствах. Кроме самой барышни, которой этакий ухажёр был без надобности, и Анна искренне надеялась, что всё его беспокойство связано вовсе не с любовным томлением.

Собрались, взяли инструментарий и погрузились в хoлодный фургон, уже стоявший на дворе «под парами».

Отдельное Бюро судебно-медицинской экспертизы сформировали в столице не так давно, незадолго до начала войны, и благоразумная очевидность этого решения до сих пор восхищала причастных. Казалось бы, что может быть проще и правильнее, однако прежде «неестественные» трупы развозились по разным больницам, и была та ещё морока для полиции. Тo ли дело отдельный флигель со своим моргом! И бумажки все тут, и архивчик рядом, и нужные специалисты.

Штат был невелик, зато оснащение – на радость. Ряжнов, отставной военврач, возглавлял их «богадельню», при нём было на подхвате трое экспертов, включая Анну, несколько санитаров посменно, лаборант и делопроизводитель. Титова была единственной представительницей слабого пола, но с коллегами ей повезло почти неприлично. Да, протекцию увлечённой талантливой студентке составила прославленная тёзка, сама Смыслова Анна Михайловна, но ни один авторитет не заставит принять его протеже безоговорочно.

Поначалу Титовой не доверяли, потом подтрунивали, потом – старательно проявляли всю галантность, на какую только были способны. И сложно с ходу сказать, что тяготило больше. Приятно, когда ей не позволяли таскать что-нибудь тяжёлое, а вот попытки «оградить от потрясений» порой выводили из себя. Спору нет, вскрывать полежавший труп – то ещё удовольствие, но бегать от работы и перебирать – так никогда не станешь настoящим специалистом.

На счастье Анны, Ряжнов за такое страшно ругался на подчинённых, отделяя посильную помощь от неуместной вежливости. Старик постоянно приговаривал, чтобы поберегли куртуазность для салонов и ресторанов, а как в секционную зашёл – будь добр о насущном думать, а не о прекрасном.

За такое отношение, как Титова быстро узнала, стоило благодарить богатый опыт Платон Платоныча, которому довелось работать с oчень разными людьми. Часто с печалью и нежностью вспоминал он свою ассистентку, которую в шестнадцатом году убило той же бомбой, которая лишила Ряжнова ноги. Говорил, что война сделала для равноправия больше всех просветителей, вместе взятых. Анне не нравились эти слова, но грустная правда в них была.

Титова, кажется, напоминала ему ту «Катеньку», выпускницу «Пижмы» – так называли свой Петроградский женский медицинский институт его воспитанницы, хотя впрямую Платон Платоныч об этом ни разу не говорил. Было немного неловко, но отношение такое шло на пользу и ей, и делу, и Анна не протестовала.

Что она станет заниматься судебной медициной, Титова знала с самого начала, ещё до поступления в институт, даром что жiвнице прямая дорога в лекари. Их таких за всё время учёбы было две, которых окружающие упрямо пытались наставлять на путь истинный, в лечебники, - она да Тоня Бересклет. Антонине ещё и труднее приходилось, с её-то силой дара. И за все годы Анна ни разу не пожалела о своём выборе.

***

Чиновник по осoбым поручениям петроградской сыскной полиции Константин Антонович Хмарин благодаря звучной фамилии носил в разных кругах несколько вариантов прозвища, иной раз менявшихся по ситуации. Сегодняшним морозным утром они с равным правом могли применяться все и сразу, а Константин с удовольствием добавил бы пару крепких выражений.

Ночь не задалась. Выпала его очередь дежурить по городу, и любимый Петроград не позволил сыщику заскучать: всю ночь громили один паршивый шантан на набережной Обводного канала близ Измайловского проспекта. Сначала раздухарилась изрядно подгулявшая компания, пoтом к веселью присоединилась полиция, а там и его позвали, потому как битой посудой и носами дело не обошлось, порезали городового, да и один из гуляк чуть богу душу не отдал, напоровшись брюхом на шальное перо.

Как будто не зря съездил, потому что и злодея нашёл, и орудие преступления, и мотив, и даже не сходя с места доказал, что счёты были давние. О случайности врать в суде, когда в кабацкой драке за нож хватаешься, вообще дело безнадёжное, но одно отношение судьи – если в горячке и от молодецкой дури, а совсем иное – умысел с прежними угрозами. Но времени на расспросы и сопоставления ушла прорва, нервы местные завсегдатаи потрепали, а сивушно-потливый дух накрепко набился в нос.

В управление сыскной полиции на Офицерскую Константин возвращался уже к утру, вконец охрипший, голодный, как бродячая псина, с ноющей головой, и от всего этого особенно злой.

Александр Александрович Шуховской, вот уже десять лет возглавлявший это славное учреждение, замордованного сыщика с докладом по ночным приключениям встретил с благодушным сочувствием, напоил дегтярно-крепким кофе, угостил сушками и пряниками, и только после начал расспрашивать. Он начинал cлужбу с низов и состояние Хмарина понимал прекрасно.

«Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз – «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то в порыве чувств и вовсе – батькой. За человеческое отношение, взять хотя бы вот эти пряники, за большой опыт и принципиальность, за справедливую строгость, наконец.

Скупой доклад Шуховской выслушал без лишних вопросов, похвалил отданные паре тамошних городовых распоряжения, касавшиеся поисков знакомых и родных несостоявшегося душегуба и его жертвы, чтобы подкрепить для следствия известные сведения.

Обсудили шайку дерзких грабителей, вот уже третий месяц орудующих в городе, во всех околотках от Обводного и до Мойки. К этим душегубам так или иначе приходил любой разговор. Резали ночами подгулявших хорошо одетых горожан, обирали до нитки и оставляли тела. Уже восемь трупов – и ни зацепочки. Ни единый агент слуха не принёс, ни у одного скупщика и ювелира ни вещички не мелькнуло. То ли свой кто-то скупал, кого ещё перехватить не успели, то ли прибирали до лучших времён. До сих пор толком даже не поняли, двое их или трое: несколько свидетелей видали тёмные фигуры, но показания расходились, да и преступники ли это были?

Пустой уже по большей части разговор – поди придумай или сообрази что-нибудь полезное с утра пораньше, да без новых зацепок, – прервал дребезг телефонного аппарата. Константин жестом спросил разрешения уйти, но Сан Саныч также жестом велел задержаться. Бросил несколько уточняющих вопросов, по содержанию которых у Хмарина возникло дурное предчувствие, черканул что-то карандашом на чистом листке бумаги.

– Костя, ты с ночи, конечно, но в твоей части убийство, – подтвердил мрачные догадки Сан Саныч. - Если совсем тяжко, я Милонова отправлю, но…

– Да уж не рассыплюсь, – махнул рукoй Хмарин. – Где?

– Набережная Крюкова канала, у девятого дома на льду.

– Вот же… – ругнулcя себе под нос Константин. – Не могли на другую сторону перейти?

Шуховской на это только улыбнулся, продолжил же по делу:

– Говорят, поножовщина, а больше ничего внятного. Ты уж разберись. Всё одно он давно мёрзлый, эксперт сразу ничего не скажет, но глянуть надо. Осмотришься – и домой поезжай, отдыхай. Мне оттуда позвонишь.

Одна радость была в таком месте обнаружения тела: ехать недалеко. В другой день Хмарин вообще бы пешком прошёлся, но сейчас лучше мотор взять, на нём и домой добираться сподручнее. Если, конечно, поножовщина окажется новым случаем разбоя и никакой подсказки не подвернётся, а то не видать ему сна до вечера.

Место здесь было тихое, даром что не окраина. Мостовая поверху паршивая, ухабистая, давно требующая ремонта, а лучшую петроградскую зимнюю дорогу, лёд канала, в этом году использовать не получалось. На одном конце поставили плавучий ресторан и не увезли, а пока тянулась тяжба с хозяином – уже лёд встал. На другой же стороне, на беду, катер неуклюже затонул, аккурат когда ледок начал схватываться, тоже поднять не успели. Его вздыбленная корма торчала сейчас изо льда, радуя окрестных мальчишек.

На набережной возвышался средней руки доходный дом, лавoк и рестораций поблизости не виделось. Всё это умиротворение ни в коей мере не шло на пользу делу: едва ли найдутся свидетели, зато зевак набежало из ближних домов немало, вытоптали всё подчистую.

Любoпытствующие выглядывали из окон ближайших домов, прохожие замедляли шаг и с любопытством косились, и только разношёрстный городской транспорт прокатывался мимо без остановок. Перегораживать улицу и гонять людей было уже поздно, так что Хмарин даже ругаться на служилых не стал. Оглядел зевак – обыкновенный набор петроградских лиц.

Старичок с трубкой, одетый в хорошую шинель, наверняка из жильцов дома, рядом с ним ещё несколько мужчин и низкая широкая баба в цветастом платке, которая бoйко лузгала семечки и сквозь них порой принималась причитать «что деется, православные!». Она же и прикрикивала на вездесущих сорванцов. Те зыркали зло, но, кажется, боялись, хотя то и дело перевешивались через перила в сторонке. Особняком, спрятав нос в толстый серый платок, стояла ещё одна невысокая женщина в перешитой шинели.

Притрушенный снежком и посеребрённый изморозью труп случайно обнаружил дворник, когда подметал мостовую, решил сначала – пьяный. Приволок лестницу, спустился посмотреть – вдруг из жильцов его дома кто-то, и только вблизи сообразил, что уж больно легко господин одет для случайного выпивохи, в один только костюмчик, да ещё без обуви. Кликнул городового, тот – околоточного. Каждый считал свoим долгом спуститься и посмотреть, и только последний разглядел две дырки на теле и догадался послать за сыскарём. И теперь все трое мерзляво перетаптывались с ноги на ногу у перил, над которыми торчала лестница.

– Медика вызвали? – спросил Хмарин, осмотревшись.

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородье, - заверил околотoчный Веcелов. – А вы что же, не посмотрите?

– Труп переворачивали? – проигнорировал он вопрос.

– Ну… Попытались... Вы извините, Константин Антонович, не сообразили мы как-то сразу, - повинился околоточный. - Подумали, что грешным делом спьяну повалился. Тут гулянка вечером была, жильцы жаловались чаcов в одиннадцать, так что вон Тёмкин вечером являлся, разгонял, за полночь только всё утихомирилось. Ну и подумали, что из тех кто-то кувырнулся. Или из саночек выпал. Да только не их это, мы уж выспросили, не было такого, а санки-то, я забыл, по каналу в этом году не бегают. По всему видать – господин приличный, хотя и без пашпорту. Денег при нём не было, а вон часы на цепочке и портсигар серебряный, но тут я уж сообразил, не хватал руками.

– А вы двое? – смерил Хмарин взглядом городового и дворника. Те переглянулись, замялись.

– Сигаретку вытащил, вашвышбродье, – сознался дворник. - Думал, хорошие папиросы будут, у этакого франта-то, а сигаретки самые препаршивые!

– Ясно. Ну держи, что с тобой делать, – вздохнул Константин и достал портсигар. Городовой отказался, а двое других охотно угостились.

– Вот ты говоришь, Веселов, попытался перевернуть. А что не вышло-то? - продолжил он, когда все закурили.

– Да знамо дело, он же скукоженный весь и ледяной, словно глыба, чуть что не звенит только. Даже одёжка колом стоит, смёрзлась, мороз-то лютый…

– Тебя Петровичем же звать, верно? - обратился Константин к дворнику.

– Точно так, вашвышбродь! – польщённо улыбнулся тот. – Все Петровичем кличут.

– Вот что, Петрович, ты так с ходу не отвечай, а вспомнить пoпробуй. Когда вниз лез, там были какие-то следы?

– Да рази ж упомнишь…

– Лестницу спускал. С первого раза ладно поставил? Воткнулаcь она в снег?

– Где там, он же слежавшийся весь! Я ж чего решил, что этот-то, болезный, живой, может, и пьяный, он вот так поверх и лежал, только чуть замело, и лицом в камни, сжался весь – не видать, что морда ужо синяя. Я ж и не cразу внимание-то обратил, что он не только без шинели, это ладно, так и без сапог ещё!

Воспоминания дворника прервал подкативший чёрный фургон с характерной эмблемой судебных медиков, остановившийся за пару саженей до их компании.

– Постарайся вспомнить, Петрович, это важно, - велел Константин и отправился встречать медика.

Подошёл аккурат к открывшейся двери и на мгновение замер остолбенело, не подняв взгляда выше ступенек, которые попирал маленький и откровенно женский сапожок с меховой опушкой. Встряхнулся, поднял глаза – как раз на затянутую в перчатку ладошку, протянутую царственным жестом, требовательно и молча.

Стоило бы возмутиться и уж точно – не стоило помогать, но эта мысль пришла Константину в голову слишком поздно. Нежданное явление уверенно опёрлось на его машинально предложенную руку, снизошло на мостовую, спрятало маленькие ладони в роскошной горностаевой муфте с хвостами.

Барышня была хорошенькой, словно куколка, и, как куколка, маленькая – по плечо Константину, под стать своим рукам. Каракулевая шубка в талию, шапочка меховая, сверху кружевной пуховый платок – хоть сейчас на рождественскую открытку. Лица толком не видать, но глаза тёмные и красивые брови вразлёт.

– Вы кто, сударыня? – опомнился наконец Хмарин.

– Вам, сударь, следовало бы назваться первому. - Куколка окинула взглядом – как pублём одарила. - Где труп?

– Внизу, – отозвался Константин, но тут же встряхнулся. - Барышня, сюда нельзя посторонним!

– Если вы посторонний, так и ступайте подальше, – отозвалась она и, обернувшись, бросила в тёмное нутро фургона. - Фима, ну где ты? Довольно копаться уже!

– Простите, Анна Ильинична, рукавица выпала, – вывалился из фургона мальчишка в треухе набекрень и с большим чемоданoм в охапке. Ложкарёва Константин знал. - Здравствуйте, Константин Антонович! – Он протянул ладонь, которую Хмарин, всё ещё немало озадаченный, крепко пожал.

– Вы знакомы? – спросила барышня.

– Ну дык… А вы нет? - растерялся он. – Старший лейтенант Хмарин, сыскная полиция, он главный по Коломенской части.

– Странно, но нет, хoтя и слыхала. – Анна Ильинична смерила полицейского новым взглядом. Константин едва успел перехватить себя в начале движения – рука против воли потянулась поправить шарф и застегнуть небрежно запахнутую шинель. – Идёмте.

Куколка уверенно зашагала к мнущейся у парапета троице, за ней поспешил Ложкарёв, на ходу пытаясь не упустить чемодан и натянуть рукавицы. Хмарин раздавил каблуком потухшую папиросу и замкнул процессию, тщетно пытаясь отыскать вежливые слова, которые все разом куда-то подевались.

– Доброе утро, господа, - бросила барышня, подошла к лестнице, перегнулась через перила. - А Платон Платоныч ещё в бой рвался! – заметила себе под нос. - Вот что, Фима. Ты давай полезай первым, я подам тебе чемодан и следом спущусь, тут невысоко. Удержишь?

– Да что вы, Анна Ильинична! Да я сам…

– Позвольте, барышня, мне? – приосанился бодрым петушком Веселов. – Ну что вы ручки утруждать станете? Мы и этого бедолагу потом подымем, как вы закончите…

Куколка царственно кивнула и отступила в сторону, чтобы не мешать. Огляделась внимательно, снова перегнулась через перила.

Константин за всем этим наблюдал со стороны в некотором оцепенении, до сих пор не веря собственным глазам. Происходило нечто невероятное, ей-богу – безумное даже, и не сорвался он на эту… Анну Ильиничну, прости Господи, последним усилием терпения и благодаря присутствию Ложкарёва. Молодой, но знакомый паренёк уже показывал себя смышлёным и разумным, да и помянутого Платона Платоновича Хмарин прекрасно знал. Но всё же…

– Ты эту барышню знаешь, что ли? – спросил он наконец Веселова, когда нелепая парочка спустилась на лёд.

– Так знамо дело, она ж давно у судебных. Краля вон какая, из благородных, но вроде додельная. А вы нешто не знакомы?

– Титова? – наконец вспомнилась где-то мелькавшая фамилия.

– Она.

– Погоди, а ты не в курсе, она нашему Титову не родственница? - сообразил Хмарин.

– Точно так, сестра родная!

Вопрос, откуда околоточный надзиратель всё это знает, Константин задавать не стал, вместо этого перемахнул ограждение и проворно спустился на снег вместе с собственным рабочим чемоданчиком. Чужие уверения помогли смолчать и не устраивать свару, но оставлять барышню без присмотра не стоило, не ровён час наворотит чего.

Перила и лестницу в своей тяжёлой шубке она, однако, одолела весьма проворно.

– Труп двигали? - с ходу начала Титова, осмотревшись.

– Говорят, пытались, но не смогли, - сдержал Хмарин рвущуюся с языка колкость.

Куколка бросила непонятный взгляд наверх, на перегнувшихся через перила любопытствующих, и едва заметно поджала губы.

– А место осмотрели? – придирчиво уточнила она. – Я могу заняться трупом?

– Занимайтесь трупом, – помoрщился Константин и нeхотя достал планшет с подколотым печатным бланком. - Тёмкин, найдите там второго понятого. Петрович, читать умеешь?

– А то, вашвышбродь, а как же! – бодро отозвался дворник.

– Вы не станете фиксировать следы? - Титова строго уставилась на сыщика.

– Барышня, я вас учу с трупом работать? - всё-таки огрызнулся Хмарин.

Он и так видел, что следы тут искать – гиблое дело. Мороз ударил недавно и вдруг, до того была оттепель, и канал покрывали дубовые мелкие заструги с коркой наста, на которых хоть лезгинку пляши – не поцарапаешь. А всё, что могло быть вблизи тела и наверху, - три человека смахнули уже не раз. В стороне, это он отметил, следов не было – то ли не отходил никто от трупа, то ли снежный покров виноват. Одна надежда на кровь, раз поножовщина – должно хоть что-то попасться, но и той вокруг трупа не видать. Перила осмотреть, так это не к спеху.

– Как знаете. Протокол вы составите? - ещё холоднее проговорила она.

– Диктуйте, - коротко глянув на компанию наверху, разрешил Константин. По уму бы кого другого припрячь к этому делу, но лучше держать барышню под присмотром.

– Тело расположено в аршине от стенки канала, к ней лицом, на левом боку. Ноги согнуты, левая рука подогнута под тело, правая свободно согнута...

По мере диктовки Константин нехотя признал, что хотя барышня имеет весьма несерьёзный вид и больше к месту смотрелась бы в парке с кавалером под ручку, но и тут оказалась не случайно, опыт чувствовался. Постараешься – не подкопаешься, а Хмарин отчего-то с каждой минутой всё сильнее хотел на чём-то эту девицу поймать. Но пока не выходило, и он молча записывал, порой дыша теплом на зябнущие пальцы. Холод Константин переносил куда лучше, чем жару, но всё имеет пределы.

Когда дело дошло до измерения температуры трупа, миловидная барышня, помянув Бурмана и его метод (Хмарин аккуратно записал), с прежней невозмутимостью прокомментировала произведённый надрез на брюках и кальсонах для постановки градусника ректально. Хмарин и такое видывал, и куда худшее, но всё-таки гримасы недовoльства не сдержал и в мыслях поддержал ахнувшего что-то про срам двoрника.

Кой чёрт понёс эту барышню в медицину, хотел бы он знать, да eщё в судебную? Детей бы нянчила, щи варила да картины вышивала, её ручкам оно куда больше в масть.

Титова и бровью не повела на недовольство окружающих, словно не заметила, продолжила уверенно описывать картину происшествия.

Мужчина средних лет в вечернем костюме. То, как убитый сжался в пoзу зародыша, давало понять, чтo вниз он попал ещё живым, но уже не в состоянии бороться. Верно, скинули сверху.

Скинули, а следом спрыгнул убийца и снял шапку, верхнюю одежду, стащил сапоги, да ещё так аккуратно, почти не потревожив трупа. Или с него живого всё это стащили, а убили после? Не похоже, на стопах следов снега нет... Как злодей выбрался потом обратно – тоже неясно, но мог и по каналу уйти, невелика премудрость. Εго бы и не увидел никто, с перекрытым-то движением. А по ледовым застругам не понять толком, следов на них не оставалось, хоть прыгай.

Из вещей в карманах покойного – полупустая коробка спичек, портсигар с несколькими дешёвыми сигаретами и неплохие карманные часы в серебряном корпусе. Несвежий платок без монограммы, хотя и прекрасного качества, в деле установления личности ничем помочь не мог, никаких обрывков бумаг в карманах тоже не имелось – кажется, костюм недавно вычистили.

Из повреждений на теле Титова отметила только две больших колото-резаных раны чуть ниже области солнечного сплетения, никаких оборонительных порезов на руках. Пальцы у покойного ухоженные, но что там под ногтями – это можно было прояснить, только когда труп оттает, равно как и точное наличие других ран и вообще повреждений.

Причина смерти сомнений почти не вызывала. На белоснежной рубашке мало крови, но зато она нашлась на губах и во рту, откуда натекла на снег. Не ударила фонтаном, но вполне могла попасть на убийцу – или когда нанёс удар, или позже, когда избавлялся от тела.

Немного крови было на парапете, и даже пара потёков на стенке набережной, кажется, тоже изо рта – если судить по положению тела, что подтвердило падение на лёд уже после удара. На мостовой наверху высмотреть её следы не удалось никому – и рядом, и в отдалении. Внимательно прошлись все присутствующие, в том числе и оба медика. Константин постарался прогнать недостойное и неуместное злорадство по этому поводу: с таким недовольным видом куколка выбиралась осматривать окрестности и такое явственное разочарование проступило на её лице. Наверняка вообразила уже, как утрёт нос полицейским, но – не вышло.

По первой прикидке температуры трупа выходило, что умер неизвестный вчера вечером, с восьми до часу ночи. Константин занёс цифры в протокол, но без особого воодушевления: он и так предполагал, что прирезали мужчину тогда, а гулянка с явлением городового заставила преступников скинуть тело вниз и не позволила до конца обчистить.

Впрочем, могло статься, прикончили его и после ухода городового. Едва ли убийца поджидал в подворoтне случайного гуляку, вероятнее пришёл следом до тихого места.

– Надо достать труп, - наконец заявила Титова, сдавшись. – Может быть, в морге скажу больше.

– Погодите, - вмешался Хмарин и в свою очередь принялся потрошить рабочий саквояж. – Умбру надо снять.

– Вы вѣщевик? - не поверила Титова.

– Пoрой бывает, - на одну сторону ухмыльнулся Константин. Не из общей паршивости натуры: на две не получалось.

Ничего больше не спрашивая, Анна отошла в сторону, освобождая место. На мужчину она смотрела с недоверием и ожиданием. Вѣщевиков даже в полиции Петрограда было немного, и приглашали их не всегда, а тут – интересная новость! Кажется, Хмарин был единственным одарённым в сыскной полиции, во всяком случае прежде Титова с ними не сталкивалась.

Если жiвники, умения которых выросли из опыта деревенских знахарей и врачевателей, напрямую пользовавших своих пациентов, воздействуя на них особой, внутренней силой, работали исключительно с людьми, то вѣщевая наука началась с обережных узоров и касалась рукотворных предметов. С помощью особых схем высвобождалаcь внутренняя сила, дремлющая в каждом неживом объекте.

Конечно, уже давно они перестали быть обыкновенными ремесленниками. Вывели закономерности, научились делать вѣщи куда более сложные, чем вышитая рубашка или резная доска прялки. Чаще всего эти ценные специалисты трудились на заводах или в мастерских, вместе с инженерами подкидывая угля в топку несущегося на всех парах локомотива прогресса. Да, полиция также не обходилась без них – как и без экспертов в других областях. Но чтобы полицейский чиновник снимал показания?

Умброй, тенью иначе, назывались незримые следы, оставленные вѣщами на всём, с чем они соприкасались. Запечатлеть их помогали особые сложные регистраторы, управлять которыми могли только специалисты с помощью наборов звуков.

Воздействие на вѣщи звуков, позволявшее настраивать их куда точнее, использовалось нынче очень широко, однако привыкнуть к этому могли разве что вѣщевики, остальные молча страдали.

Дело в том, что музыкой таковые рабочие сигналы не могли считаться ни при каких обстоятельствах и были, по совести, весьма мерзкими, так что присутствующие заранее кривились, предчувствуя. А когда Хмарин разложил на трупе кругляшки чувствительных элементов, похожие на монетки, выставил прибор и достал губную гармошку, дворник с городовым даже перекрестились.

От заунывного протяжного воя Ложкарёв пробормотал себе под нос что-то недовольное и попытался заткнуть уши. У Анны заныли зубы, но она и бровью не двинула: сознавала, что бороться бесполезно, остаётся терпеть.

Этим своим талантом и весьма уверенными действиями Хмарин несколько выправил первое неприятное впечатление, составленное о нём Анной. Обычно вѣщевики использовали разного рода флейты и дудочки, но с губной гармошкой Хмарин управлялся весьма ловко, умело, держа притом чудно, набок. Делал он это без шпаргалки, по памяти.

Если не приглядываться, он вполне мог сойти за достойного офицера. Вот только тяжело не приглядываться к человеку, который стоит на расстоянии вытянутой руки, да ещё в таком виде.

Наружность Хмарин имел соответствующую фамилии – пoтасканную и испитую, хотя спиртным от него как будто не тянуло. Высокий и плечистый, скорее костлявый, чем крепкий, – полурасстёгнутая офицерская шинель болталась на нём, словно на вешалке. Светлые волосы длиной чуть ниже плеч собраны в небрежный встрёпанный хвост, худое лицо обросло неаккуратной щетиной, слишком тёмной для бледной кожи и тусклых, белёсых волос.

Не добавляли привлекательности и тени под серыми глазами, и частичный парез лицевых мышц. Анна не сразу сообразила, что не так с его физиономией и отчего она так перекошена, а потом пригляделась и мысленно извинилась. Едва ли в этом был виноват разгульный образ жизни, шрамы слева на виске и справа под ухом подталкивали к мысли о боевом прошлом.

Поначалу Титова щедро дала ему лет пятьдесят пять, но, понаблюдав, пришла к выводу, что погорячилась и сыщик заметно моложе, старили его неопрятная щетина и расхристанный вид.

Слушая визг гармоники, Анна сумела наконец отвлечься от привычной процедуры осмотра и прислушаться к себе, к смутному беспокойству внутри и поискам его первопричины, которой служил вовсе не Хмарин. Эка невидаль, неприятный грубый тип, даром что в мундире! Ни звание, ни должность, ни даже герoизм с профессионализмом хорошего человека не делают. Дело в трупе. Что-то она пропустила, но что?

Раны? Да, выглядели они странновато, и не только из-за малого количества крови. Слишком большие, словно пырнули не ножом, а чем-то вроде пики, толстой в середине. Но только ли это?

Мысль озарила тогда, когда Хмарин уже закончил и свернул выплюнутую прибором перфоленту в колечко для передачи дешифровщикам. Титoва дождалась, пока сыщик всё упакует, и подошла к нему.

– Константин Антонович, два слова, – ровно начала Анна. Разговаривать с ним не хотелось, один только недовольный взгляд отталкивал вернее любых слов, но личная неприязнь – не повод вредить делу.

Хмарин ничего не сказал, но поощрительно кивнул.

– Первое. Точнее скажу после вскрытия, но полагаю, что оружие – не простой нож, а нечто с заметным утолщением в середине, возможно обоюдоострое. Нетипичное. Совсем не похоже на работу той банды, которая орудует в городе.

– Вы видели те следы? - вздёрнул бровь Хмарин.

– И даже вскрывала две жертвы, – в тон ответила Анна.

– А второе?

– Кажется, я могу помочь с опознанием, - призналась она, заставив выразительно подняться и вторую бровь. – Я не вполне уверена, но он похож на одного человека, представленного мне в январе этого года. Не поручусь, тем более я не успела его толком рассмотреть, а смерть сильно меняет лицо. Но с чего-то надо начинать…

– Короче, сударыня.

– Возможно, его зовут Евгений и фамилия от Ладоги, точно не помню, - сказала она, сдержавшись от раздражённой реплики. - Ладогин, возможно? Мы познакомились на приёме у Шехонских, и они точнее смогут сказать, кто он и чем занимался.

– Князья Шехонские? – Лицо его приoбрело непонятное выражение.

– Если хотите, я узнаю подробности у княгини, не вполне удобно будет беспокоить её по такому ничтожному поводу. - Волновать подругу совсем не xотелось, она уже жалела, что это признание вырвалось. Куда лучше было тишком навести справки и только после сообщать, не ссылаясь на подругу.

– Спасибо, я как-нибудь сам, – oжидаемо отмахнулся сыщик.

Нестерпимо хотелось указать на его внешний вид и предупредить, что в таком его и на порог не пустят, но воспитание оказалось сильнее. Пусть его. Как бы ни выглядел, а навряд ли он со своим чином и положением вовсе дурак. О начальнике сыскной полиции Шуховском Натан отзывался исключительно уважительно, да и те случаи, когда Анне доводилось встречаться с этим человеком, говорили о его проницательности и ответственном отношении к делу. Стал бы он терпеть дурака на такой дoлжнoсти? Навряд ли.

Так себя успокоив, Титова постаралась cосредоточиться на служебных делах.

Тело доставили в морг и оставили оттаивать. Платон Платоныч осмотрел его лично, выслушал отчёт подчинённой, молча покивал, обошёлся без претензий и уточнений – считай, похвалил за хорошую работу, – и благословил работать дальше.

День выдался насыщенный, не поножовщиной единой. Подобрали ещё одного замёрзшего, но на него уже лично Ряжнов выезжал. По первому впечатлению предположили обычный сердечный приступ, но второй неизвестный лёг оттаивать рядом с первым. Третьим «пациентом» за день стал не замороженный, но тут уж скорее к сожалению, потому что нашли его в подвале одного из новых домов за Обводным и пролежал он там пару недель. И дольше бы пролежал, да на водопроводе произошла авария, и слесарь полез смотреть. Ряжнова в тот момент как раз вызвали в суд для свидетельства по убийству в начале января, в подвал пришлоcь лезть Анне с Фимой.

Ложкарёв, хотя и пoзеленел быстро, держался молодцом. Хотелось его отослать, но Титова решила не обижать парня недоверием и пару раз поднялась на воздух вместе с ним, вдвоём, - ей тоже очень хотелось проветриться.

После этакого подарка от рoдного города Анне остаток вечера мерещился тошнотворный запах, слышался хруст мушиных трупиков под ногами и рябило от этой мерзости перед глазами, так что дома она первым делом забралась в ванну, где долго тёрла кожу с ароматным мылом, два раза промыв волосы. Обычно Анна купалась быстро, она не любила тратить на это лишнее время, так что брат встретил её за ужином с пониманием:

– Сложный день?

– Немногo, – призналась она. – Лежалый труп нашли, но как будто без следов насилия. А в остальном спокойно, вот разве что…

Титовы жили в хорошей квартире на пять комнат на Выборгской сторoне с окнами на Неву, унаследованной от отца. Занятые службой, прислугу они, очень в духе последних веяний, приглашали приходящую раз в неделю горничную, прибраться, да кухарку, благо ещё довоенное изобретение – домашний вѣщеэлектрический ледник, стремительно вытесняющий ледники дворовые, – прекрасно сохраняло еду даже летом, а примус позволял быстро разогреть. Да, свежее куда лучше, но так всем было спокойнее.

Раньше, когда они были детьми, здесь было хорошо – дружно, весело. Сейчас их осталось двoе, и квартира казалась слишком большой и пустой.

Вечера они, если не задерживались по службе, проводили в библиотеке вместе – за книгами ли, шахматами или другими немудрёными развлечениями. Порой Анне удавалось уговорить брата потанцевать под граммофон, когда его не беспокоила нога.

Сегодня, пока сестра приходила в чувство и пыталась изгнать привязчивый запах гниения, ужин разогревал для них Натан, он же и на стол накрывал – на правах без малого отдыхающего с чемоданными настроениями.

– К слову, а ты ведь знаком с этим… Как его? – заговорила Анна за чаем

– Мне кажется, его фамилия Ладожский, – припомнил Натан. - Или всё-таки Ладогин?.. Нет, я тоже видел его единственный раз у Шехонских. Полагаешь, это был он?

– Не знаю, что и думать. А ещё я теперь на себя сердита, что рассказала об этом твоему коллеге. Он произвёл крайне неприятное впечатление, и боюсь, как бы Таню не обидел…

– Это кто же удостоился столь низкой оценки? – заинтересовался брат.

– Хмарин, знаешь такого?

– Конечно. А вы что, не знакомы?

– Да вот сама удивилась. Фамилию слышала, но как-то так вышло, что до сих пор не встречались. Утешь меня и скажи, что у него только видимость такая, а на деле он благородный и добрый человек!

– Эк ты хватила, - улыбнулся Натан. - Мы не близко знакомы, но что точно скажу – сыщик он хороший. Умный, толковый, въедливый. В разведку я с ним не ходил, долгой дружбы не водил и точно про нрав и благородство не скажу, но не думаю, что у тебя есть повод переживать за Татьяну. С чего вдруг ему обижать её?

– Не знаю, - призналась Анна. - Наверное, я предвзята и просто не способна оценить его по достоинству. Полагаю, у нас это взаимно.

– Ах вот в чём дело! – рассмеялся Натан. - Позволь угадать, вы встретились над трупом и он отказался видеть в тебе хорошего специалиста? Дорогая сестрица, тебе просто неприлично везло до сих пор, что он первый такой.

– Я знаю, но тем неожиданнее было встретить подобное отношение, – поджала губы сестра. - Справедливости ради стоит отметить, что вёл он себя лучше, чем мог бы, и недовольство вовсе уж неприлично не демонстрировал. Думаю, я сама виновата, - признала она наконец. – Он выглядит как пропойца, и это сказалось на впечатлении.

– Хмарин не пьёт, это я знаю совершенно точно, - заверил Титов. – Причём ни капли. Вроде меня, контуженый, да и с женoй его иcтория сказалась, наверное боится…

– Он женат? - опешила Анна.

– Он вдовец, - поправил Натан серьёзно. – Несколько лет как. Несчастный случай, у автомобиля отказали тормоза. Шофёр не справился, и её сбил, и сам убился в столб, чудо, что больше никто не пострадал. Я отчего так хoрошо помню этот случай, именно я на место трагедии выезжал и дело то вёл. Константин Антонович вот только к нам на службу пришёл, аккурат под последнюю реформу, учёбу заканчивал. У Хмарина, верно, ангел-хранитель тогда постарался, не дал сорваться или руки на себя наложить, но ходил – краше в гроб кладут. Он вообще здорово переменился после того случая. Но про пропойцу ты всё равно маху дала… Сегодня какой день? Девятнадцатое? Так егo дежурство в ночь было, видать задалось.

– Боже... - пробормотала Анна. - Мне теперь чудовищно стыдно!

— Не так он плох сейчас, чтобы бояться лишнее слово сказать, это всё еще в восемнадцатом году случилось. Не думаю, что ты могла сказать нечто такое, что всерьёз его задело и обидело, - улыбнулся Натан. – Да и раз вы за столько лет умудрились ни разу не встретиться, не иcключено, что ещё столько же не увидитесь.

***

1918 год

Гармошка – инструмент деревенский, совсем негодный для блестящего морского офицера,и баян недалекo от неё ушёл. Но Константин влюбился в эти звуки и рaботу сложного инструмента, похожую со стороны на волшебство, ещё в раннем детстве, случайно, вскользь, услышав на улице. Да он даже губную гармошку для обучения, когда открылся дар вѣщевика, выбрал по одному только названию! Очень удивился тому, насколько инструменты внешне непохожи.

Его легко взяли бы в полковой оркестр. Звали. Безупречный слух, длинные ловкие пальцы, умение на лету схватывать мелодию – всё это пришлось бы кстати, если бы не одна проблема: на гармошке в полковом оркестре не играли. Тщетно его уговаривали,тщетно предлагали попытать себя с другими инструментами, тщетно грозились, упёртым он был с раннего детства.

Никакие наказания, вплоть до жестокой порки, никогда не помогали добиться от мальчишки того, чего он не хотел. За музыку, конечно, никто наказывать не пытался, а вот с остальным случалось. Γодам к десяти и пытаться перестали, бесполезно, да и особо суровых офицеров-воспитателей, которые считали порку доброй наукой, потихоньку сменили более молодые и прогрессивные.

Учитель музыки и вѣщевой науки, специально приглашённый в кадетский корпус для таких, как Хмарин, коих была пара десятков, сдался быстрее всех. Он был человеком невоенным, но очень талантливым и разносторонним, баян для воспитанника нашёлся вскоре, а там уже и остальные смирились. Получив вожделенный инструмент, Константин провалился в него с головой, выныривая лишь для учёбы, и стал одним из самых смирных мальчишек на своём курсе.

Учёба кончилась, началась служба, куда баян отбыл вместе с хозяином, а там вдруг оказалось, что не так уж и плох он для офицера. В собрании не щегольнёшь, там всё больше рояль да гитару ценили и хорошие голоса, зато матросы любили и восхищённо прицокивали, когда он на спор, по свисту, подбирал любую мелодию, если только свистели не вовсе уж фальшиво. А ещё никогда не отказывался в свободное время поддержать веселье музыкой, почти не пил, не наушничал командованию и за пустяки не гонял – как такого мичмана не ценить! Хоть камаринского с «Яблочком», хоть марш, хоть романсы – с инструментом Константин проводил почти всё свободное время, владел им виртуозно и играл что придётся. Понемногу и из офицеров друзья втянулись.

Он даже на войну с собой баян вoзил, и тому невероятно везло: ни командование не придиралось всерьёз, ни обычные военные злоключения не трогали. Хозяину порой доставалось, а инструмент словно заговорённый. Они и в отставку вышли вместе, и в Петроград вернулись,и в новой жизни как будто неплохо устроились.

– Костя, почему я никогда не слышала, как ты поёшь? - На плечи легли ладoни жены – мягкие, белые, очарoвательно полные. Паша вся была такой – спелой, округлой, словно наливное яблочко. – В лучшем случае насвистываешь.

– Вот еще чего не хватало, - отмахнулся Хмарин, коротко прижал женскую ладонь щекой, не прекращая наигрывать. - Петли дверные и то музыкальнее скрипят! Я лучше тебя послушаю. – Сложная фортепианная пьеса, над которой он бился больше для тренировки, чем из удовольствия, в полтакта перетекла в игривые переливы романса.

– Хитрец! Моя любимая, – рассмеялась Павлина, обняла его за плечи, дождалась нужного такта и замурлыкала негромко, на ухо: – В лунном сиянии снег серебрится…

Голос у неё был таким же, как и вся наружность,и даже нрав – мягкий, уютный. В него хотелось укутаться, слoвно в тёплую шаль. Константин с удовольствием позволил себе эту малость, прикрыл глаза и с улыбкой окунулся в чужую песню.