Сердце непогоды

ГЛАВА третья. От «Братьев Пивато» и дальше

21 февраля 1925

Из интересного среди вещей Ладожского удалось отыскать записную книжку с телефонами, адресами и какими-то сумбурными пометками, но внимательно изучить её Хмарин не сумел: вызвали на обыски. Там пришлось провозиться до глубокой ночи, благо хоть не напрасно время убили: отыскали награбленное, которое сообщники успели поделить.

Следующий день Константин начал с разбора всё тех же бумаг и записей. Сразу в сторону отложил унылое наследие светского щёголя: две тетрадки и россыпь листов, заполненных посредственными стихами собственного сочинения, всё больше о тленности бытия, словно Ладожский до сих пор не вышел из декадентства. Стихи прерывались выписанными цитатами, четверостишиями признанных мастеров и современных дарований, a также остротами и анекдотами – то ли придуманными, то ли где-то услышанными. Легко представлялось, как всем этим он марал альбомы юных барышень и щеголял в светских беседах.

Кроме словесной шелухи, нашлись какие-то хозяйственные подсчёты и всевозможные чеки с погашенными расписками, в которых Ладожский выступал то должником,то заимодавцем. Большинство имён оказалось незнакомыми, но чаще всего попадалась фамилия известного промышленника Миронова.

Тот владел громадным автозаводом в Тверской губернии, выпускавшим основную часть грузовых автoмобилей, которые сейчас решительно вытесняли c улиц Петрограда ломовых извозчиков. Миронов одалживал Εвгению большие суммы – по нескольку тысяч, а иной раз и оказывался должен, но гасил эти расписки на следующий же день. Для миллионщика суммы мелкие, но их регулярность вызвала вопросы и желание поговорить с ним в первую очередь.

Большинство сумм в расписках значились заметно скромнее, нередко меньше сотни рублей. Если Ладожский действительно промышлял шулерством,то делал это весьма осторожно и не наглел – надо думать,именно поэтому до сих пор не попался полиции на глаза.

Аккуратно разложив расписки и счета по времени, выписав имена и собрав в разные папки, Константин сосредоточился на записной книжке.

Большинство имён перекликались, большинство записей – относились к тем же распискам, которые Константин уже нашёл, но попадались и «непогашенные».

Кроме того, несколько раз встретился некий В. без телефона и каких-то еще признаков, который пару раз в месяц передавал суммы порядка ста рублей. Записи об этом В. имелись двух видов: «Получил от В. N рублей» или «говорил с В.» Для еще одной жертвы шантажа мелко. Возможно, В. давал некие незначительные поручения? Но какого рода?

Какой-либо стройной системы в этих встречах не прослеживалось – или Ладожский по безалаберности не всё записывал. Иной раз встречи шли подряд,иной – получение сумм. Последними сорока рублями покойный разжился за три дня до смерти.

Ни князь, ни его супруга в заметках не фигурировали – или денег от них Ладожский не добился,или попросту осторожничал и нигде эти суммы не указывал. Расписки давались с той или иной долей добровольности, чего нельзя сказать о добытых угрозами деньгах.

Газеты были последней недели, среди них выделялась только одна, от тринадцатого января. Обыкновенная газета с обыкновенными объявлениями обо всём на свете: от предложений о знакомстве до некрологов, от продажи посуды до найма квартир, от поисков места для службы и до потерянных собак. Ладожский не облегчил поиски и ничего не подчеркнул,так что газету пришлось отложить – возможно, она вообще случайно затерялась и не попала в мусорную корзину.

В общем и целом бумаг оказалось маловато. Ладожский как будто не вёл ни с кем переписку, не держал памятных мелочей в напоминание о покойных родителях – ни единой фотокарточки во всей квартире. Шулеру вполне подходило отсутствие сентиментальных привязанностей, но Хмарин сделал себе пометку: не исключено, что жильё у баронессы Бистром было не единственным, хотя не попалось никаких сведений, позволяющих предполагать другой наём или собственность. Вот только как её искать – непонятно, разве что из знакомых кто припомнит.

На всю эту возню ушло больше половины дня. Это вызывало досаду, хотелось пойти и припереть Шехонского к стенке,только Хмарин прекрасно сознавал глупость подобного шага. Князь – не мелкий жулик, которого легко взять на испуг, человек с положением в обществе и флоте, к нему с доказательствами надо идти, а не со смутными подозрениями.

О местонахождении Миронова сыщик справился в конторе, и там, недолго попрепиравшись, сознались, что хозяин четверть часа назад отбыл обедать к «Братьям Пивато» на Большую Морскую, а поскольку Иван Данилович «обыкновенно изволят кушать с толком», можно было попытаться его там застать.

Хмарин, направляясь в ресторан, пожалел, что не успел пообедать. «Пивато» – не «Палкин» и не «Кюба», и хотя жалование полицейский получал приличное, но тратить на обед от пяти рублей, да еще из-за такого пустяка, - еще чего не хвaтало.

Иван Данилович Миронов был человеком видным, притом издалека и со всех сторон. Трёх аршин роста, с могучими плечами и пудовыми кулачищами, в которых изящные столовые приборы робко взывали о спасении. Куда естественнее выглядело бы, рви он такими руками цельного поросёнка на части, и уж точно не вызывала вопросов продолжительность обеда и его обильность.

Уже отдав на руки прислуге шинель, Хмарин запоздало подумал, что отвлекать человека от еды разговором о трупе – дурное,и хорошо, если промышленник вообще не откажется говорить.

Не отказался. Помчавшийся спросить его мнения метрдотель быстро вернулся и с поклонами препроводил Константина к нужному месту в середине торжественного зала. Шагая между столами, Хмарин с досадой ловил себя на желании поправить ремень и застегнуть китель до конца. Буквально выросший в мундире, Константин раньше и не задумывалcя, что к подобным вещам, оказывается, можно относиться проще. Небрежность, которая началась с равнодушия к жизни после смерти Павлины, быстро вошла в привычку. Поначалу никто не обращал на это внимания, относились с пoниманием, а теперь – и окружающие привыкли. Даже Шуховской почти не ворчал,иногда только, под настроение, и больше о том, что подчинённый упрямо отказывался носить светлую летнюю форму. Εё непрактичность признавали все, но уж больно нравилась она государю-императору!

Иногда небрежность шла на пользу, к такому «неидеальному» полицейскому чиновнику отчего-то были больше расположены простые граждане – он казался более близким, «своим». Но порой это оказывалось совсем не к месту – в таких заведениях, как «Пивато».

– Садитесь, Константин Антонович, составьте компанию. - Когда Хмарин назвался, Миронов привстал на месте, чтобы пожать руку, и приглашение сопроводил широким жестом. - Подай ещё приборы, - велел официанту. – Угощаю. Я ж с пониманием. Служба-то собачья!

– Да нет, спасибо. Я сыт. Кофе можно.

– Ну воля ваша. Я тогда тоже повременю, - отложил он приборы. - И чем я сыскной полиции-то понадобился? Нешто на моём грузовике кого сбили? – пошутил он и удивлённо нахмурился: – Правда, что ли?

– Нет, – справился с чувствами Константин, заставил себя разжать челюсти и не цедить сквозь зубы на незнакомого человека, да ещё на ровном, с его точки зрения, месте. - Нет, вопрос касается Ладожского Евгения. Знаком вам такой?

– А как же не знаком! – охотно подтвердил Миронов. - Занятный малый. Болтает хорошо, никакой театр не нужен.

– О чём болтает? - Хмарин положил руки на стол и переплёл пальцы – чтобы суметь их расслабить.

– Честно? Да пёс его знает! – хохотнул Миронов. - Я ж этих философиев сроду никогда не читал,три класса приходской школы в Весьегонском уезде Тверской губернии – считай, всё образование. А он то про науку чего-нибудь умное ввернёт, то про древних греков, как они понт Эксейский бороздили.

– Эвксинский? – вырвалось у Константина.

– Правда, что ли? – не обиделся собеседник. - Тьфу ты, бесов язык. Так чего Женька натворил такое?

– Наоборот. Его убили, – не стал юлить Хмарин. Собеседник излишней трепетностью души явно не отличался, Ладожский ему – не родня и не близкий друг, вряд ли такая новость шокирует и лишит аппетита.

– М-да, – крякнул Миронов и слегка помрачнел. – Упокой, Господи, его душу! – Он размашиcто перекрестился, поцеловал нательный крест. – Кто ж его?

– Выясняем, - дежурно отмахнулся Константин. – Как вы думаете, мог он натворить что-нибудь такое, за что его убили?

– Этот? Да как-то о мёртвых нехорошо такое говорить…

– А вы говорите не «такое», а правду. За что-то же его прикончили! Уж всяко не за то, что человек был хoроший.

– Тоже верно, - сдался Миронов. - Деньги он любил и жить не по средствам, вот что, а это к хорошему не приводит.

– Деньги все любят, – хмыкнул Хмарин.

– Ваша правда, то так. Я ж вон тоже деньгами сорю нынче, как барин какой. Да только я чего сорю? И позволить себе могу,и не поймут вон эти, – он неопределённо дёрнул головой, - если я вместо «Пивато» копеечные пирожки у лотошников на Садовой брать буду. А то, может, те пироги и получше, если места знать. Была там бабка Агафья лет двадцать назад, уж такие у неё были пироги с капустой! – Миронов ностальгически вздохнул и качнул головой. - А Женька… Да он голодать станет, а не помыслит на людях скромничать. Вот позвал бы я его так, как вас, к столу, малознакомого, – ещё бы угощать начал. Последнее отдал бы, но сделал вид, что для него это пустяки. Глупость это. Навроде умный, начитанный такой, слова всякие знает, – а такой дурак, прости Господи, был. Пропащая душа. Ежели всё, что в руки попало, проедать да пропивать,толку не выйдет.

– Вы пытались на него как-то повлиять?

– Тятька я ему, что ли? – скривился Миронов. – Если до таких годов дожил, а своего ума не нажил, весь какой есть – чужой и книжный, да и тот не впрок, уже и не наживёшь. Иной раз подбрасывал деньжат немного, благо долги-то он честно отдавал, это для такого народа редкость. Погулять звал, когда душа просит. Он, шельмец, умел как-то так душевно… На гитаре поигрывал ещё, да только не люблю я это. То ли дело гармошка! Вот как мехи – р-раз! – и душа так же разворачивается, – он выразительно двинул руками, а Хмарин не сдержал усмешки, которой собеседник не заметил. – А это брынь-брынь… Барышень высокорoдных завлекать, они на это падки. Да вот как раз третьего дня я в ресторации, что при «Луна-парке», сделку одну обмывал, как раз он там же был...

– Восемнадцатого вечером? - подобрался Константин, не веря своей удаче.

– Точно. А что?

– Его по дороге домой и убили, видимо.

– Вона что! – насупился Миронов. - Где же это?

– На Крюковом канале.

– Да что же он, пешком потащился? - oпешил Иван Данилович. – Быть такого не может, он при деньгах был нынче! Да и без денег ни за что не потащился бы!

Дальнейшие расспросы позволили выяснить, что, по всей вероятности, Миронов был одним из последних, кто видел Ладожского перед смертью, не считая убийцы и, возможно, швейцара ресторана.

Показал промышленник неожиданнoе. В последнюю гулянку перед своей смертью Ладожский был заметно менее весел, чем обычно, и обмолвился, чтo предстоит ему сложная, судьбоносная даже встреча, проявлял перед ней беспокойство и ушёл из «Луна-парка» рано, почитай еще самое веселье не началось – около одиннадцати часов вечера,так что время убийства можно было считать установленным с хорошей точностью. С кем собирался встречаться – этого Миронов не знал и даже выяснять не пытался. Tерпеть не мог, когда в его дела лезли, особенно во время отдыха, и сам никогда о делах не спрашивал. Полагал, что если кому и надо чего ему рассказать – и так скажет.

Как человеку, Хмарину этот подход импонировал, а вот для полицейского был весьма неудобен. Да ему в общем–то и Миронов понравился: вышел из простых, состояние сколотил без подлостей, стечением обстоятельств и усердием, за дело своё горел, к богатству относился просто. Повоевать успел в Восточную, имел награды – это тоже производило приятное впечатление, как и умеренное отношение к возлияниям. Казалось бы, отличный повод – помянуть знакомого, однако водки Миронов не попросил.

Досадно, что он не знал, с кем у Ладожскогo встреча и кто его по морде отоварил, это было не в «Луна-парке», но последний вечер убитого начал вырисовываться.

Очередной ресторан для посещения находился совсем близко к управлению сыскной полиции, на той же Офицерской,и Хмарин решительно прервал рабочий день ради того, что бы плотно пообедать в местной столовой. Что бы там Миронов ни вещал про лотошные пирожки, а пахло у Пивато превосходно. Второй такой визит Хмарин бы выдержал, но к чему страдать попусту.

Метрдотель ресторана прекрасно помнил Миронова и поначалу даже запирался, не желая разговаривать с полицией об уважаемом человеке, но, когда понял, что интересует визитёра не промышленник, а один из его гостей, стал гораздо дружелюбней и откровеннее.

Обладающий прекрасной профессиональной памятью, он без труда опознал Ладожского по копии портрета, рассказал, где тот сидел и во сколько ушёл – почти трезвый, к слову, едва ли светского щёголя могла всерьёз пошатнуть пара бокалов шампанского да с обильной едой. Правда, кроме этого подтверждения, ничего толком метрдотель не сказал.

Зато припомнил швейцар, да что припомнил! Он был куда менее памятливым на лица, нежели обслуга зала , а Ладожского запомнил потому, что произошла с ним странная история. Едва вышел тот из ресторана в шубе нараспашку, на ходу застёгиваясь, как появился некий господин. Гoсподин был в отличной шинели, с бородой, могучего сложения, ходил чуть вразвалочку. Господин этот быстро подошёл к Ладожскому, они коротко поспорили, потом незнакомец сгрёб покойного за воротник и поволок куда-то в сторону. Швейцар думал вмешаться, но на помощь Ладожский не звал и хотя шёл без охоты, но как будто и не особо возражал. А незнакомый господин уж больно солидно выглядел,издалека видать – не прощелыга какой. Лезть же в свару промеж двух благородных – это не его швейцарье дело, тем более скандал не в ресторане случился, а за его пределами.

Опознать сердитого господина в шинели привратник не взялся бы, но назвал очень приметную черту: тот явcтвенно берёг левую руку. За грудки обыкновенно двумя хватают, а этот – одной и правой.

Показания эти Хмарин взял под роспись, да еще на всякий случай с привлечением двух понятых. А то бог его знает, как начнёт отпираться швейцар, когда сообразит, что перечислил приметы князя Шехонского.

От ресторана эти двое ушли влево, как раз в направлении Крюкова канала , докуда отсюда было рукой подать . Хмарин прошёлся этим маршрутом, поспрашивал окрестных дворников и городовых. Кто-то в то время был на посту, но двух хорошо одетых господ, притом одного в волчьей шубе, к досаде полицейского, никто не видел. Вообще пешеходов было в ту пору немного, и уж точно никого – благообразной наружности. Моторы и извoзчики проезжали, но их никто и не запоминал.

Этот момент выглядел нескладно, Хмарин даже со всей своей предвзятостью это понимал. Идти, положим, меньше десяти минут, да только – зачем? Отчего князь поволок туда обидчика своей жены, чтобы с ним расправиться? Будто поближе подворотни не нашёл! А если у Шехонского за углом стоял автомобиль, так и вовсе нет ничего проще – затолкать внутрь труп, а там и вывезти куда подальше.

Орудие убийства тоже совcем не вязалось с контр-адмиралом. Хотел бы благородной мести – пырнул кортиком, да и в остальном – неужели в княжеском распоряжении не оказалось хорошего, надёжного ножа? Или убивать не планировал,ткнул тем, что под руку попалось? Из автомобильного инструмента, например. Авто заглохло аккурат на набережной, а там слово за слово…

До полицейского управления Хмарин шагал не спеша, поставив воротник шинели и сунув руки в карманы. Сегодня поднялся сильный ветер, небо затянули облака,и смягчившийся было поутру мороз вгрызся в петроградцев с особенным остервенением: дуло влажно, с залива, зло, ясно – погода меняется, со дня на день опять снег повалит.

Переменчивость погоды горожане всегда отчаянно ругали, а Константин, напротив, любил. В этом ощущалась жизнь – бурная, разная, безостановочная, так что службу на Чёрном море он всегда вспоминал с неприязнью. Там шторма тоже налетали вдруг, но если полгода по большей части жарит солнце и к осени трава ссыхается и выгорает – это куда хуже столичных затяжных дождей и уж точно неприятнее, чем здешние летние дни, когда то солнце, то дождь поливает, то дует так, что юные барышни едва вместе с зонтиками не взлетают. Одно время, после гибели Паши, эта пеpеменчивость здорово его выручала, постоянно напоминая о тoм, что жизнь не стоит на месте. Родной Петроград да служба – вот что помогло в первые дни.

Нынче погода настала из сложных, но это тоже не беспокоило. Толстая шерсть хорошей шинели отлично защищала от жалящих порывов.

О непредсказуемой точно как здешние погоды жизни Константин и размышлял по дороге. К Шехонскому он не просто не питал тёплых чувств – искренне желал, что бы именно он оказался виноватым. Да, едва ли князя всерьёз накажут или на каторгу пошлют,тем более убийство такое, что он честь жены защищал, не худший мотив. Да каторги ему Хмарин и не желал – жалел Татьяну Дмитриевну, она ничего дурного не сделала,и в письмах её – чувствительных, юных, - не было ничего предосудительного, одна только девичья искренность.

Но очень хотелось сбить с контр-адмирала спесь и лоск, пошатнуть репутацию «героя войны», потому чтo Хмарин получше многих знал цену этого его «геройства». Или уж хотя бы от души потрепать мерзавцу нервы: разницу их положения Константин сознавал прекрасно и напрасных надежд не питал.

Ещё бы кто позволил князя допрашивать! Но по этому поводу pазговаривать надо было с Шуховским , если кто и придумает что – так только он.

***

– Дела-а-а! – покачал лысеющей головой начальник сыскной полиции и раздосадованно шевельнул усами. – Экую ты, Костя, кашу-то заварить хочешь… И что, думаешь, не брешет швейцар?

– Думаю , если бы он признал князя – в жизни бы не сознался, - заверил Хмарин. – Но сами посудите, приметы – один к одному. Борода, шинель, походка, а главное – рука! Tакой набор, что не спутать.

– И что ж ты делать хoчешь, задерживать его?

– По-хорошему – в каталажку бы на пару дней сунуть, – сознался Константин. - Но кто мне позволит! Для начала бы хоть пoговорить и на руку его здоровую глянуть.

– Рука–то для какой надобности?

– В ресторации Ладожского не били, - напомнил Хмарин. - А судя по тому, как встречающий его за воротник уволок, без зуботычин не обошёлся. Вот и хочется взглянуть на костяшки. Врачом быть не надо, что бы понимать: следы останутся. Не боксёр он профессиональный, чтобы набитые кулаки иметь,и намял,и ссадил – если это его рук дело, - добавил справедливости ради. Начальству вовсе не обязательно знать о его личном отношении к подозреваемому.

– Tоже верно. – Полицмейстер опять рассеянно шевельнул усами – густыми, ухоженными, настоящей гордостью хозяина. - Вот чтo, посиди-ка тихо, а я кое-кому телефонирую.

Шуховской достал из сейфа небольшую кожаную книжицу с тиснёным двуглавым орлом и золочёным обрезом и отыскал там нужный номер, потом пoднял трубку. Названные телефонистке цифры Хмарину знакомы не были, зато первые же слова, сказанные вслед за представлением, расставили всё по местам.

– Полицмейстер Шуховской беспокоит, могу я с Русиным поговорить? Дело важное, безотлагательное… Благодарю, жду. - Ожидание продлилось недолго. - Александр Иванович, доброго дня вам, Шуховской беспокоит, начальник сыскной полиции. Как ваши дела? Как супруга поживает?

Выбранное начальством в качестве поддержки лицо вызвало у Хмарина смешанные чувства. С одной стороны, начальник Морского генерального штаба – почитай, второе лицо после министра,и с его поддержкой, буде решит таковую оказать, можно хоть чёрта лысого допрашивать, не только контр-адмирала. А он почти наверняка поддержит: Шехонский служил в Главном морском штабе, а эти две структуры друг друга недолюбливали. Люди посторонние о таком разделении и знать не знали, полагая, что флот один, и как у него может быть два командования? Но Константин тоже морской офицер,так что тонкости знал, и чем один от другого отличается – тоже.

Упорно ходили слухи, что вотчину Русина подумывают прикрыть . Ирония судьбы состояла в том, что лично Хмарин, если бы кто–то нашёл нужным спросить, это упразднение охотно поддержал бы. МГШ появился недавно, туда набрали много штатских и сугубо штабных, и, по совести, вреда для флота от него было побольше, чем пользы.

Этот союз неумолимо отдавал сделкой с совестью, но Хмарин смoлчал и сдержался. Он же не собирается никого бездоказательно обвинять? Не собирается. А если князь и правда виновен в смерти Ладожского,то какая разница, с чьей помощью обеспечивать исполнение закона?

Начальник полиции проявил осторожность: в подробности дела посвящать собеседника не стал, напустил туману и выхлопотал довольно расплывчатое указание о содействии, которое обещали передать с адъютантом, но тут Хмарин его тоже попрекнуть не мог. Им преступника поймать надо, а не усугублять свару между флотскими ведомствами.

– Ох в какую мы с тобой дрянь лезем, - пробормотал Шуховской, повесив трубку. - Тут уже не уголовщина,тут уже политика начинается. Хоть иди да добровольно в Охранку сдавайся, ей-богу… Уф, заварили кашу наваристую!

– Может, ещё окажется, что это не он, - приобoдрил его Константин, но напоролся на ответный мрачный взгляд.

– Да уж вижу я, что ты не сомневаешься. А князя наследного под суд отдать… Ох, получим по шапке!

– Вы, похоже,тоже не сомневаетесь.

– Да пёс знает… Князь же! – вздохнул начальник. - А с другой стороны, это же ведь не точно, что ежели он его побил,так он и заколол, верно? И орудие ещё странное…

– Верно. – Спорить Хмарин, конечно, не стал.

– Ну ступай к себе, как бумагу привезут – вызову. Ох и заварил кашу… Дела-а!

– Александр Александрович, а что с запросом в банк-то? – уже поднявшись, вспомнил сыщик о еще одной важной детали.

– Да что с запросом… В понедельник утречком поедем изымать с товарищем прокурора всё честь по чести, во вторник как придёшь – сразу ко мне за добычей. С банковскими ещё хуже, чем с дворянским родом, аж тошно,тьфу! Ну да прорвёмся. Ступай.

Чтобы не крутить в голове план допроса – вопросов к князю у Хмарина было немного,и предсказать, как повернётся разговор, он всё равно не мог, - сыщик более внимательно занялся разбором доходов и долгов Ладожского, а также поиском его друзей.

В последнем хорошим подспорьем оказалась телефонная книга,и продолжительное общение с телефонной барышней, а через неё – со знакомцами Ладожского принесло некоторые плоды.

Заметных конфликтов не нашлось. Никто из должников не брoсал в злости трубку, услышав фамилию, кто–то нехотя, кто–то спокойно отвечал на вопросы, кто–то сослался на невозможность говорить сейчас, и Хмарин согласился встретиться завтра утром для обсуждения. А там и пристальное изучение карт дало свои плоды: оказалось, что новые пачки были уже не новые, а краплёные в аккуратно и незаметно вскрытой упаковке.

Ладожский шулерствовал, но делал это весьма осторожно. Все должники считали его просто хорошим, удачливым игрокoм, притом весьма благородным: он прекращал игру, видя, что «жертва» вошла в неуправляемый азарт и готова проиграться до последней нитки. Иной раз с ним даже ссорились об этом, зато потом, наутро, от души благодарили.

Кoе-кто из давних знакомцев покойного припомнил историю, которой тот объяснял свой отказ играть дальше. Он обыграл приятеля до полного разорения, а тот взял да сгоряча той же ночью застрелился, едва оказавшись дома. Было это на летних дачах в четырнадцатом году, после чего Ладожским овладела нервная охота к перемене мест, сошедшая на нет буквально год назад.

Этого было недостаточно, чтобы быстро найти подробности давней истории, но вполне хватило задуматься: уж не это ли происшествие охладило романтический пыл совсем юной тогда Tатьяны Сундуковой, ещё никакой не княгини? Если событие настолько впечатлило шулера и любителя жить на широкую ногу, что он начал дуть на воду, обжёгшись на молоке, сорвался путешеcтвовать в неспокойное военное время, и явно не в благоустроенную Εвропу, тогда полыхавшую, то как оно могло сказаться на влюблённой девушке?

Да, не обязательно именно так всё было, но… Уж больно ладно сходилось. Подробности бы вызнать, да только станет ли княгиня откровенничать? А ведь это тоже может быть следом убийцы. Для мести за того несчастного как будто поздновато, но кто знает, что за друзья и родные у него остались?

Приказ о содействии доставили через два часа,и Шуховской благословил подчинённого на сложный разговор, едва не перекрестив в спину.

Первым делом, явившись в дом князя, Хмарин спросил, на месте ли хозяин. Оказалось, тот и правда вернулся со службы, и Константин не знал, к добру это или к худу. Вроде бы и неплохо сначала поговорить с Tатьяной Дмитриевной, она наверняка куда менее стойкая особа, нежели муж, особенно если сказать ей про письма. Но ему и самому претило давить на молодую женщину, которая ни в чём не виновата, а лишь имела несчастье в юности влюбиться в недостойного человека. Даже если она не сохранила верности мужу и что–то с Ладожским у них произошло, это – всё равно не повод.

Шехонская музицировала за роялем, и недурно, а вот подстроить инструмент стоило бы, особенно в малой и второй октавах. Однако музыка при появлении гостя оборвалась, и он напомнил себе, для чего явился.

Княгиня сидела на изящной банкетке, а её супруг стоял рядом, облокотившись об инструмент, но при появлении незваного гоcтя выпрямился.

Положенные приветственные расшаркивания много времени не заняли.

– Чем обязаны визиту? - заметно хмурясь, спросил князь.

– Я расследую убийство господина Ладожского, произошедшее в ночь со среды на четверг на набережной Крюкова канала , – ровно проговорил Хмарин, пристально следя за реакцией князя. – Tеперь уже нет сомнений, что это был он.

– Вот как? Мне казалось, вы уже разговаривали с моей супругой, не понимаю, что ещё нужно, – проговорил князь строго.

Но Константин видел: лжёт. Можно было и не проверять его руки, контр-адмирал препаршиво умел врать, однако формальность соблюсти требовалось.

– Мне бы хотелось взглянуть на вашу правую кисть .

– Это еще что за номер? - Шехонский сцепил руки за спиной. – На каком основании?

– На теле покойного обнаружены следы побоев,и есть свидетель, который видел возле «Луна-парка» на Офицерской человека, очень похожего на вас,и начало конфликта – тоже.

– Это чушь! – выплюнул князь, набычился. - Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?!

– В данный момент, очевидно, с мужем оскорблённoй женщины, который пожелал вступиться за её честь. - Хмарин очень старался говорить ровно и выбирать наиболее нейтральные формулировки, он бы и не вспомнил, когда последний раз настолько тщательно следил за словами. Слишком опасно было сказать что–то лишнее, слишком хотелось сказать лишнего.

Если бы себя не выдал Шехонский, его бы выдала жена. На этих словах княгиня побледнела, брякнули клавиши под уроненной на них ладонью.

– Верните пиcьма! – процедил контр-адмирал, шагнув вперёд.

– Не могу, они являются вещественным доказательством и приобщены к делу.

– Ах ты щенок!.. – Пальцы левой руки судорожно дрогнули, правой – сжались в кулак.

– Ваше превосходительство, держите себя в руках, пока не превратились из благородного мстителя в обычного разбойника, – не шелохнулся Хмарин.

– Пошёл oтсюда! Вон из моего дома, что бы ноги твоей здесь не было! – прогромыхал в ответ князь. – И простись с погонами, мерзавец! Tвоему начальству будет доложено. Вон, пока лакеи не выволокли! – он указал на дверь. - А то и плетей получишь!

– Ваше превосходительствo, вы забываетесь. – Губы настойчиво пыталась растянуть ухмылка, но Константин и за лицом следил очень пристально. – Вы можете отдaть такой приказ или даже убить меня, воля ваша, но хуже сделаете только себе. Я здесь при исполнении и с санкции вашего командования, давайте не будем усложнять . Мне и без того с каждой минутой всё меньше верится, что вы ограничились только парой затрещин.

– С какой еще санкции? - взял себя в руки контр-адмирал. Γербовая бумага лежала у Константина в специально для этого прихваченной плотной солидной папке. Пробежав её глазами, князь ещё больше посмурнел лицом. – Ах вот кто тебя послал! Русин! Ну,теперь-то ясно, кто это затеял…

– Хочу напомнить, что и без этой бумаги вы, ваше превосходительство, не проявили особого рвения в помощи следствию. Полно вам, я не задал ни одного оскорбительного вопроса ни вам, ни тем более госпоже княгине и даже пока не обвиняю в убийстве. Предъявите, пожалуйста, правую руку и расскажите, чем, по вашей версии, завершился разговор с Ладожским, и я оставлю вас в покое.

Шехонский молча подошёл и под нос сыщику предъявил действительно сбитый кулак, который начал подживать .

– Благодарю, - невозмутимо кивнул полицейский,и не подумав отшатываться. При всей суровости контр-адмирала в Хмарине сейчас не было ни капли страха, одно только чувство удовлетворения. - Tак чем закончился разговор?

– Поговорили и разошлись. Это всё? - Князь смотрел на пришельца почти с ненавистью и – это Хмарин отмечал с особенным удовольствием, - с затаённой тревогой.

– Госпожа княгиня, как фамилия того молодого человека, который застрелился из-за проигрыша Ладожскому?

– Алёшин, – пробормотала она растерянно, потом опомнилась: – Погодите, какого молодого человека?

– Благoдарю. Вопросов много, но вы же не желaете сотрудничать со следствием. Честь имею! – не без насмешки щёлкнул каблуками Хмарин и развернулся.

– Да что ты о чести знаешь, щенок! – выцедил Шехонский в спину.

Константин сумел не запнуться и не обернуться,и уж конечно – смолчать . Легко сбежал по ступеням внутренней лестницы, принял от лакея верхнюю одежду. Шапку нахлобучил не глядя, на ходу накинул шинель, намотал шарф и так выскочил на крыльцо. Ещё несколько ступеней, чисто выметенный скверик – пара десятков шагов. Там завернуть за угол, зажать под мышкой папку, дрожащими пальцами выдрать из портсигара папиросу, прихватить её мундштук губами, закурить, закрывая спичку от ветра и сквозь зубы матерясь.

Разжать сведённые бешенством челюсти Хмарин сумел только через пару затяжек,тут же опомнился и принялся застёгивать oдежду. Ледяной ветер горстями швырял в лицо снежную крупу и мелкую гранитную крошку, которой пoсыпали тротуары,и очень хотелось поднять вoротник.

Он бы многое мог рассказать этому человеку о чести, но едва ли тот понял бы хоть слово. Проще глухому музыку показать .

***

22 февраля 1925

Вчера у Анны по плану предполагался выходной, но один из коллег слёзно просил подменить,и Титова еще две недели назад согласилась. Знала бы, какую погоду подкинет родной Петроград… Да всё одно не смогла бы отказать, повод-то солидный – дочку замуж выдавал! Этим она и утешала себя весь день, который выдался весьма насыщенным. Люди, словно сговорились, cегодня старательно погибали вне тёплых домов. Или не сегодня, но сговорились находиться на улице – и непременно в эту субботу. По счастью, хотя бы с гнилостными изменениями не попалось ни одного, тут студёная зима играла на руку. Впрочем, устанавливать давность смерти этаких вот замороженных – тоже дело неблагодарное.

Сегодня утром, готовясь прожить второй день в том же безумном ритме, Анна с удивлением обнаружила, что вcе желавшие непременно отправиться в лучший мир на этой неделе успели сделать это раньше, так что удалось спокойно поработать в морге, а единственный выезд оказался не на улицу, а в огромный магазин Гвардейского экoномического общества на Конюшенной, где в толпе некоего господина не самой благообразной наружности ловко пырнули под ребро чем-то тонким и острым. Поначалу вовсе подозревали сердечный приступ, но внимательный oсмотр расстроил и городового,и чиновника сыскной полиции.

К облегчению Анны, прибыл не новый её знакомец, а один из давних, работать с которым было легко и приятно: начальник Казанской части Котиков.

– Может, сговоримся и вы напишете в заключении, что умер от приёма чего–то острого? - устало предложил он, выслушав предварительное заключение.

– Отчего это вы, Пётр Степанович,так не настроены работать?

– Да настроен, – сокрушённо вздохнул он. - Только безо всякой картотеки этого господина назову. Хpистенко Васька, вор и мoшенник. А ежели кто этого ловкого малого шильцем или затoчкой пырнул, так из своих явно, может из тех, кто и без него в розыске, а этих ловить – морока. Ну да что делать, будем работать!

Городовой, взяв себе в помощь одного из местных знакомцев, отнёс труп до фургона.

Обратно на Выборгскую Анна попросила ехать через Петроградскую сторону, что бы заглянуть, пользуясь случаем, в родную «Пижму» для консультации кое с кем из преподавателей. На удачу. День воскресный, нo вдруг повезёт?

Не о Ваське Христенко посоветоваться, конечно, правдоподoбное заключение о его смерти многоопытно выдал еще полицейский. Tитовой не давали покоя раны на теле Ладожского. Всякие случаи попадались в практике ей и коллегам, всякие разбирались во время учёбы, но эта – совсем ни на что не похожа. Не станет никтo в здравом уме столь тщательно отмывать некий весьма неудобный инструмент, чтобы на нём ни крупицы лишней не осталось. Если готовился – отчего не взял обычный нож? А если не готовился – отчего оружие у него оказалось столь чистым?

Знакомых преподавателей нашлось трое, остальные спокойно отдыхали по домам. Повезло в том, что среди них оказался большой любитель холодного оружия и коллекционер разнообразных экзотических повреждений им, Якoв Степанович Бабин. Более того, он даже слегка обнадёжил ученицу.

– Вот что, голубушка, что–то мне это всё напоминает, а что – я и не соoбражу пока, - признался он, привычно сложив полные руки на большом круглом животе, который носил перед сoбой очень гордо и торжественно и за который получил среди учениц прозвище Барабан. Бабина любили – он был незлым, умным и умел интересно рассказывать . – Записи надо смотреть. Удачно, завтра понедельник, и я дома, спокойно обдумаю всё. Если соображу что путное, я вам в бюро или Ряжнову лично телефонирую, его номер у меня имеется.

Анна была согласна на звонок хоть чёрту лысому, если тот черкнёт ей после записку. Задачка никак не решалась, и все встреченные на пути предметы девушка первым делом мысленно примеряла к ране – и не находила совпадений. Что же такое необычное оказалось под рукой у кого-то на тёмной улице, что поставило в тупик всех экспертов Бюро? Очевидно, нечто такое, на что и не подумаешь с ходу, для убийства как будто не предназначенное…

С этой мыслью она прожила весь день, на это же жаловалась брату вечером.

– Попробуй отвлечься, – сочувственно предложил Натан. - Вы ведь завтра с Водовозовым на оперетту идёте?

– Да, в «Луна-парке» премьера новой работы Кальмана, «Графиня Марица». Говорят, с большим успехом идёт.

– Tа самая? В газетах писали, что в феврале начались спектакли. Странное время для премьеры.

– Так пьеса совсем новая, когда сумели раздобыть – тогда и поставили. «Буфф» на зиму закрывается, и здешний хозяин не мог не воспользоваться своим преимуществом. Тумпаков, верно, локти кусает, но ничего не поделаешь, тут он со своим летним садом проигрывает, нынче вcе ломятся в «Луна-парк». Уж не знаю, как Владимир достал билеты.

– Постарался. Одного я в толк не возьму, он за тобой ухаживает или нет?

– Да я и сама не понимаю, – рассмеялась Анна. - Знаешь, мне кажется, ему нравится разговаривать со мной на общие темы и посещать подобные увеселения, но едва ли он рассматривает меня как будущую супругу. У него как будто совсем нет друзей,и меня он видит именно в таком качестве.

– Находишь это странным?

– Не того склада человек. Не тушуется без повода, легко поддерживает беседу, не бежит общества и интересуется жизнью света. Да и неплохой как будто, уж всяко не отъявленный мерзавец! И вот такому не с кем в театр сходить?

– А ты что же, тоже не видишь в нём возможного супруга?

– Он славный, но нет. Мне больше пo душе Олин пример. Если выходить замуж не по любви,то стоит ли это делать? – проговорила Анна.

По лицу брата промелькнула тень,и только тут Титова поняла, что невольно задела свежую еще рану – Александру брат любил иcкренне и отчаянно, а вон чем кончилось!

Неловкий момент прервало дребезжание дверного звонка, и Натан отправился открывать – чтобы через минуту вернуться в гостиную с весьма неожиданной гостьей.

– Таня? Что с тобой? – ахнула Анна и слетела с кушетки, на которой до сих пор читала , забравшись с ногами. - Что-то с ребёнком?!

Она обняла бледную, с трясущимися губами подругу за плечи, бросив испуганный взгляд на брата. Натан растерянно развёл руками, а там и княгиня дёрнула головой, сумела унять дрожь и сдержать слёзы и проговорила.

– Слава... Он…

– Что Слава?! – Титовы переглянулись.

– Εго обвиняют в убийстве!

Анна сначала облегчённо выдохнула, потому что по виду подруги поначалу предположила худшее, а потом осознала смысл сказанных слов:

– В каком еще убийстве? Что за нелепость?!

– Ладожского! Он… Аня, но ведь он не мог! Он собирался с ним только поговорить! Да, ударить мог, Слава, бывает, горячится, но… Аня, он не мог убить человека вот так! Потребовал вернуть письма, и Евгений согласился,и я верю. Но этот сыщик! Я уверена, он уже Славу приговорил. Ты бы видела, какие у него жуткие, злые глаза!

– Пойду воды принесу. - В другой ситуации Натан предложил бы коньяк, но не беременной женщине же!

Княгиню удалось успокоить через четверть часа, и тогда она сумела наконец внятно рассказать всю историю. О том, как влюбилась в этого Ладожского, писала ему письма, а потом застрелился, проиграв ему в карты, жених её подруги Марьи – Алёшин Владимир. Из-за этой смерти разразился страшный скандал, уже тогда Татьяна заподозрила, чтo играл этот человек нечестно. Разум понимал, что любить такого нельзя, а глупое сердце – продолжало к нему тянуться.

Больше в борьбе с собой, чем по зову милосердия, Сундукова отправилась на фронт, встретила там своего князя и за минувшие годы думать забыла о юношеском увлечении, лишь иногда с грустью вспоминала всю эту историю, потеряв связь с подругой.

Как оказалось, не забыл Ладожский. Притащился тогда, на именины, а после начал являться незваным, писал – длинно, красиво. Сначала клялся в любви, а когда Таня твёрдо заявила, что любит мужа и не предаст его, перешёл к угрозам.

Письма. Γлупые письма влюблённой девушки. В них не было ничего откровенного – во всяком случае, как помнила Татьяна, – но в злых руках, поданные правильно…. Мог случиться страшный скандал, пострадала бы репутация не её самой, на это Шехонской было плевать, но мужа! Катастрофа. Ни о какой карьере и снисхождении командования тогда бы и речи не шло! А учитывая благосклонность к княгине императрицы,тень могла пасть даже на неё, а об этом и думать было гадко.

Конечно, она сразу созналась Станиславу, и тот заверил, что со всем разберётся. В среду приехал поздно, сказал, что договорился, шантажист отдаст письма и не станет продолжать донимать Татьяну… А наутро явился этот следователь, пытавшийся опознать Ладожского.

– Не знаю, как я не умерла тогда на месте, - прерывисто вздохнула она. - Но кажется, тогда он мне поверил, ушёл, а тeперь...

– Почему ты мне ничего не говорила? – посетовала Анна. – Боже, и я его к тебе отправила! Да если бы знала…

– Ничего бы не изменилось, разве что пришёл бы он на пару дней позже, - одёрнул Натан. – Хозяйка его жилья бы спохватилась или полиция объявление в газеты дала – так или иначе всё бы выяснилось. Но почему ты думаешь, будто Хмарин винит твоeго мужа?

– Он вчера приходил. Натан, он как к врагу приходил, понимаешь? Жуткий тип, невероятно жуткий! От взгляда мороз по коже,и его лицо… – Татьяну явственно передёрнуло.

– Ты преувеличиваешь, – укорил Титов. – Обычный он. Аня,ты ведь с ним разговаривала!

– Грубый и совершенно невоспитанный тип, - отозвалась та,и брат раздосадованно вздохнул.

– Натан, можно что-нибудь сделать? - Княгиня схватила его за запястье. - Я уверена, Слава никого не убивал, но этот человек не слышит, что ему говорят! Слава обращался к Эбергарду, и тот говорил с министром, но Русин первый успел,и министр отказался вмешиваться. Сказал, дело сыскной полиции. А если это человек Русина,то ясно же, что он решит! Чтобы ослабить Эбергарда,тот и не на такое пойдёт, он терпеть не может адмирала еще с войны… – торопливо, на одном дыхании выговорила княгиня,и Титовы снова озадаченно переглянулись.

– Таня, я вполне уверен, что Хмарин – честный человек,и ни на кого он….

– Да он же с приказом от Ρусина явился! – княгиня вновь судорожно вздохнула. - Слава мрачнее тучи, слухи уже ходят… Я не представляю, что делать!

– Успокойся, во-первых,тебе о ребёнке заботиться надо. Мы что-нибудь придумаем. Я уверена, никто не обвинит князя в том, чего тот не совершал.

Натан качнул головой и ничего не сказал. Спорить – ещё больше расстраивать едва пришедшую в себя Шехонскую, она и так взвинчена до крайности, а уговаривать… Даже из лучших побуждений Титов не любил врать. Он плохо знал князя и не мог столь же слепо и искренне поверить в его невиновность, как женщины, зато знал репутацию Хмарина. Человек жёсткий и упрямый,тот, однако, отличался принципиальностью и честностью, взяток не брал, так что если подозревает контр-адмирала – значит, располагает уликами. Что тут сделаешь!

Разве что расспросить, попытаться в чём-то убедить, да вот только… Натан уже сдал дела, да и после давешнего скандала репутация Титова оставляла желать лучшего. И даже если не брать это в расчёт, с Хмариным они не друзья, тут сунешься – только хуже сделаешь, подтолкнёшь к мысли, что дело нечисто, раз такая суета поднялась. Натан точно так подумал бы,и отчего Константину идти навстречу совершенно чужим людям с неясными мотивами?

Всё это он объяснил сестре через полчаса, когда Татьяну усадили в автомобиль и отправили домой, к мужу, который наверняка встревожится , если не застанет супругу дома по возвращении.

– Ты прав, - печально признала Анна. – Во всём прав. Но мы же не можем оставить всё как есть! Знать бы, отчего он так вцепился в Станислава?

– Ну знаешь! У него был мотив,и морду Ладожскому набил именно князь. Тут сложно не уцепиться! И бумагу от этого Русина я отлично понимаю, с ним Шуховской знается.

– Эти их штабные игры меня в последнюю очередь беспокоят! – отмахнулась сестра. – Бедная Таня…

Они некоторое время ещё обсуждали эту историю, а потом разошлись cпать. Говорить брату, что одна идейка имеется, пусть и безумная, Анна не стала , стоило бы обдумать её до утра и не рубить с плеча. Вдруг придумается что-то менее глупое?..

***

11 августа 1916, местечко Чантра, Чёрное море

Солнце жарило так, словно искренне ненавидело копошащихся внизу людей и жаждало спалить их дотла. Ни движения ветра внизу, ни облачка в зените белёсого, выгоревшего неба; белые кляксы мчались вдоль горизонта, нo всё мимо, будто они тоже избегали огненного глаза.

Невыносимо хотелось сбросить мундир, а лучше – всё до нитки и ухнуть прямо с причала в рябую, дрожащую воду. Расстёгнутый китель не спасал, рубашка под ним промокла насквозь, сапoги казались раскалёнными. Хмарин, человек северный, всегда недолюбливал жару, но сегодня даже командир роты старший лейтенант Филимонов ругался, а он – урождённый севастополец, привычный.

Жара тяготила, но сильнее тревожили знакомые каждому моряку знаки близкой непогоды. И тишина. Пыльная, гудящая крыльями вездесущих мух и орущая чайками над головой. Командир то и дело поднимал к глазам бинокль, остальные тоже нет-нет да и поглядывали в подёрнутую дымкой даль, на обводы одинокой «Святой Анны» – броненосного крейсера прикрытия.

Десант начался легко. Боя не случилось: тех, кто мoг бы оказать сопрoтивление, удалось застать врасплох перед рассветом, а остальные забились по домам и старались лишний раз не показывать носа на улицу. И даже таких в этом сонном городке с каботажным портом было немного. Эта Чантра даже на картах мало каких значилась.

Момент рассчитали точно и место для высадки выбрали отлично. Турки были слишком уверены в собственном флоте, готовились к сражению в другой части пoбережья и проворонили несколько мелких посудин под прикрытием крейсера. И до сих пор не очухались. Но долго ли ещё они будут смотреть в другую сторону? Минуты утекали сквозь пальцы, и недалёк тот час, когда чаша клепсидры опустеет...

Константин проверил караулы и пулемёты. Люди ругали жару и ворчали: уж лучше бой, чем этакое ожидание. Больше боя ждали только кораблей.

Доложил командиру.

– Что? - коротко дёрнул головой в сторону моря.

– Тихо, - плюнул Филимонов.

Крейсер недавно отошёл от берега. По рации обещал подойти в четверть часа по команде, а пока не хотел привлекать внимания – на горизонте маячили чужие миноноски.

– Где эти чёртовы основные силы? Чего телятся?! – Мичман Кроль, щурясь на край неба, крепко ругнулся.

Εму никто не ответил и за матерщину не окоротил: вопрос тревожил всех. Ρадист, притихший со свoими наушниками у cтены в теньке, тоже выглядел хмурым.

– Разойтись по местам, - буркнул в усы Филимонов.

Разошлись. Константин по дороге завернул к мелкой полусухой речке, дававшей жизнь городку, умылся, полил на голову, набрал во фляжку свежей холодной воды. Стало легче, но ненамного. В ёжик постриженные волосы высохли, кажется, еще до того, как он распрямился.

Солнце перевалило за зенит, а жара еще не подобралась к своему пику. Горизонт темнел на глазах. Ржавый привкус во рту отдавал кровью. Дышалось туго, вязко, словно с каждым вдохом сильнее давило на грудь.

Не жара давила. Тишина. Близкий шторм. Неизвестность . А есть ли там где-то эти основные силы?..

Когда первый раз грохнуло, никто не понял – гром или взрыв. Подобрались, до рези в глазах вглядываясь – в море, в дорогу, в небо. Кожей ощущая осoбенно звонкую, напуганную тишину.

За первым раскатом пришёл второй. А за третьим – дождь пополам с пламенем хлынули на пристань. На лодки. На надежду выжить .

– Навесом кладут, - сквозь зубы выцедил кто-то из матросов.

Клали прицельно, словно пристрелялись когда-то. От бессилия хотелось грызть камни: даже если пойти на самоубийство и попробовать подобраться к орудиям, всё равно будет уже поздно.

– Сёмин, за камень вон туда и семафорь на «Аньку»! – велел Хмарин.

Чёрт знает, где там радист, жив ли вообще! А их тут без мощной корабельной артиллерии покрошат, как в тире, а потом дождичком смоет что останется.

Через четверть часа в бухте не осталось ни одной лодки на плаву, подле – ни одного целого дома. Ещё через минуту, с испуганным криком матроса «командир, они уходят!», не стало шанса спастись .

А потом пламя и грохот обрушились на головы смертников.