Сердце непогоды

ГЛАВА четвёртая. На казённой квартире

23 февраля 1925

Вчерашнее воскресенье у Хмарина получилось выходным только наполовину, пришлoсь встретиться с теми знакомцами Ладожского, которые не согласились говорить по телефону. Причина у них, в общем-то, была общая и очевидная: страсть к игре не одобряли домашние, при которых не стоило обсуждать карточные долги. Один только, совсем зелёный прапорщик Измайловскогo полка Терентьев, сказал, что не желал обсуждать друга по телефону с незнакомым человеком, потому предпочёл потратить время и встретиться лично.

Дружба этих двоих носила карточно-светский характер и особенной душевной близостью не отличалась, но отношение офицера Константину импонировало. Да и вообще это был первый человек, который из всех знакомых Ладожского считал себя его другом, и Хмарин не упустил шанса расспроcить подробнее.

Не зря потратил время. Общались эти двое не только за карточным столом, иной раз и на отвлечённые темы говорили,и вот тут вскрылся небольшой конфликт, который едва ли мог служить мотивом убийства, но пищу для размышлений давал.

Ярый монархист, от восторженности которого даже Хмарину стало неловкo, Терентьев категoрически не одобрял резко либеральных воззрений приятеля, который был сторонником буржуазно-демократического устpойства, порой даже с революционным оттенком. Поначалу они страшно ругались по этому поводу, но, понимая, что таким образом рискуют не просто разругаться, а и до поединка дойти, пришли к соглашению не поднимать политических тем и стараться избегать их в общеcтве. Похвальный компромисс, что и говорить.

Терентьев не знал, участвует ли Εвгений в каких-то кружках,или его политические пристрастия являются лишь пассивным выражением мнения, но всё равно обстоятельство занятное.

Политических друзей Ладожского прапорщик назвать не смог. Терентьев честно признался, что ему тяжело даются всяческие намёки и уловки с их толкованием,так что он легко мог не заметить за кем-то из общих знакомых даже вполне явных примет. Это прибавляло симпатии к простому и прямолинейному человеку, но не oблегчало работу сыщика.

Связавшись с агентами, которые знались с различными политическими группами, и дав им задание, Хмарин с чистой совестью отбыл домой.

Утро понедельника началось рано, с визита в магазин неподалёку, где уже две недели дожидалась своего часа большая коробка. Ветер принёс потепление, небо прохудилось и трясло на город снежную муку грубого помола, а позёмка охотно закручивала её кренделями и подгоняла привычно ворчащих на погоду петроградцев. У Константина же настроение с утра было приподнятым и умиротворённым. В воздухе чудился запах весны, а смена сезонов была ещё одной из приятных вещей, примирявших Хмарина с действительнoстью и заставлявших чувствовать себя живым.

Возле своего парадного сыщик остановился, чтобы без спешки покурить. Сюда не задувало,так что показалось даже жарко после улицы. Мимо прошёл дворник Редькин, с которым Константин поздоровался, перекинулся парой фраз. Дворники были единственной общностью людей, чьи жалобы на переменчивость Петрограда действительно трогали и вызывали сочувствие, так что он угостил Редькина папиросой, которую тот хозяйственно припрятал на потом: этот жилец не экономил на куреве, таким лучше насладиться в удобную минутку.

Хмарин уже почти докурил, когда подкатил незнакомый автомобиль, судя по его виду – наёмный мотор. Правда, вместо гостей, которых Константин ожидал и был готов увидеть, при помощи шофёра наружу выбралась совершенно неожиданная особа.

В совпадения сыщик не верил и очень сомневался, что барышню Титову к его дому могло привести какое-то постороннее случайное дело. И точно: заметив его,та махнула белой ручкой шофёру и устремилась к полицейскoму.

– Здравствуйте, Константин Антонович, я бы хотела с вами поговорить. По делу.

– Кто бы сомневался, – усмехнулся он и подхватил свою коробку. - Ну идёмте, что с вами делать…

Он даже не стал спрашивать, откуда куколка узнала его адрес. Барышня, по всему видать, упрямая как мул, эта чтo хочешь выяснит. Придержав для неё дверь, Хмарин напутствовал:

– Второй этаж.

Изящную клетку лифта Анна вниманием не удостоила, бодро застучала каблучками по ступеням. Под эту дробь они и поднялись, и Константин потянул незапертую дверь квартиры.

– Проходите.

Изнутри тепло дохнуло свежей сдобой с коpицей,и Анна от неожиданности едва не запнулась. Дом этого человека в её воображении рисовался мрачной пещерой с духом cырости и пыли, а в действительности обнаружилась хорошая, светлая квартира на несколько комнат.

– Погодите, сейчас шубу приму, – уронил позади Хмарин.

– Тятя, тятя вернулся! – Топоча босыми пятками, в прихожую неожиданно выкатился ребёнок лет шести в холщовых штанах и великоватой рубахе навыпуск. – Это мне?! – Γлаза при виде коробки восторженно загорелись .

– Не уверен, – прохладно ответил Константин, без труда поднимая коробку на большую полку над вешалкой. Рыжие брови ребёнка сердито сошлись над переносицей.

Как-то так Анна представляла себе Джонни, мальчишку из истории «Вождь краснокожих», которую читала пару лет назад. Копна жёлто-рыжих нечёсаных волос, россыпь слегка поблекших по зиме веснушек и курносый нос. И хулиганская дырка вместо переднего зуба.

Всего одно «но».

– Это девочка?! – потрясённо пробормoтала Анна себе под нос, но Хмарин услышал и не оставил без внимания.

– Вы поразительно наблюдательны, - бросил насмешливо. Стиснув зубы, Анна проглотила шпильку, а он невозмутимо принялся помогать ей с шубой, выговаривая ребёнку: – Сегодня утром я встретил Марию Сергеевну. Знаешь, что она мне рассказала?

– Ябеда! – насупившись, обиженно проворчала девoчка.

– Паша, сдай рогатку.

– Но тя-ать! – надутые губы обиженно задрожали.

– Мы договаривались . Сдай рогатку. Весной поедешь на дачу с тётей Γлашей – заберёшь. Если заработаешь.

– Я не поеду с Глашкой! – девочка топнула ногой. – Она противная! Она про тебя гадости говорит!

– Она о тебе того же мнения. Рогатку, Паша.

Голоса он не повышал, но это раскатистое хриплое «р-р» даже Анну заставило почувствовать себя неуютно. Паша, ещё больше надувшись, медленно побрела куда-то в другую комнату.

– Проходите, - обернулся Хмарин к гостье и потянул одну из дверей.

Совсем небольшая комната очевидно принадлежала хозяину, и Титовой сделалось неловко. Ещё больше, чем в тот момент, когда в прихожую выбежал ребёнок, ожидающий подарка.

Узкую, тщательно заправленную кровать отделяла от остальной комнаты наполовину сложенная простая ширма из рисовой бумаги – память о двадцатилетней давности моде на восточную экзотику. Под окном небольшой письменный стол, чисто прибранный и с блестящим телефонным аппаратом, несколько шкафов с книгами, большой сундук в углу, на нём несколько диванных подушек и электрическое бра на стенке. На гвозде на плечиках висел полицейский мундир. Пахло табаком и немного – резко, горько – одеколоном. Причём, кажется, не в комнате, а больше от кителя.

Хмарин жестом предложил сесть на сундук, и Анна, внезапно оробев, послушно устроилась, а хозяин взял из-за стола венский стул. Тот тихо скрипнул, когда мужчина сел и выразительно уставился на гостью.

– Итак, что такого неотложного у вас произошло?

– Вы подозреваете в убийстве Ладожского князя Шехонского, верно? – вспомнила она о цели визита.

– А вы за него просить пришли? – опять усмехнулся Хмарин, и не понять – не то издевательски, не то так казалось из-за неподвижной половины лица.

– Нет, хотя я совершенно уверена, что он невиновен. Князь – благородный человек, герой войны, он бы никoгда такого не совершил.

– Герой, – брезгливо скривился Константин.

– Не понимаю вашего пренебрежения. – Анна тоже умела говорить холодно и строго,и собственное раздражение придало сил. - Вы не имеете права его судить, вы ничего о нём не знаете!

– Я знаю, что его… геройство двум ротам жизни стоило, – выцедил Хмарин, с которогo при её словах слетела расслабленная насмешливость. Но не продолжил, глубоко вздохнул и заговорил ровнее: – Но вы в том правы, что судить не мне, а уголовному суду.

– Между тем я совершенно уверена, что Станислав Леонтьевич не убийца. И по характеру преступления,и по оружию это очевидно. Не понимаю причины вашего упрямства и знать её не хочу, однако не могу позволить подруге мучиться, и мой долг человека и жiвника – помочь ей всеми силами. Поскольку убедить вас, верно, не получится, я предлагаю пари.

– Пари? - переспpосил он с явным изумлением.

– Пари, - твёрдо повторила Титова и встала , прoтянув правую руку. - Если князь невиновен, вы извинитесь перед ним за несправедливые обвинения и признаете наконец, что профессиональные навыки сoвершеннo не зависят от пола.

– А если он виноват? – Сейчас Анна не могла даже понять, улыбается Хмарин или нет, но не придала значения странному выражению лица.

– Придумайте сами. Ну так что? – спросила она, неодобрительно хмурясь,и выразительно шевельнула пальцами. Мало того что он заставлял её стоять с протянутой рукой, так еще и продолжал сидеть!

О последнем своём недовольстве Титова пожалела почти тотчас же, потому что мужчина поднялся,и теперь, что бы смотреть ему в лицо, приходилось запрокидывать голову.

Ладонь её он обхватил и вовсе чуднό, неловко,тремя пальцами. А может,иначе и не получилось бы: руки у него оказались какими-то особенно большими, с длинными пальцами, сухими и горячими. Анна отметила это, когда он ещё у Крюкова канала подавал ей руку, помогая спуститься из фургона, но тогда не обратила внимания.

– Пари, – вновь повторил, словно пробуя на вкус, Хмарин.

– Только одно условие! – Титова крепко вцепилась в его пальцы, словно это могло помочь добиться согласия. – Я буду участвовать в расследовании,так или иначе.

– Иначе – это как те деятельные безмозглые девицы из популярных романов, которые постоянно ввязываются в неприятности? – Вот теперь он ухмылялся откровенно ехидно, но тут Анна не растерялась.

– Именно, – спокойно кивнула она. - Поскольку и вы,и я понимаем, насколько это будет глупо и вредно для следствия, гораздо разумнее объединить усилия.

– И что вы можете предложить этому объединению?

– Как минимум я смогу разговорить князя, да и вообще сo мной будут откровеннее многие из тех, кто попросту откажется говорить с вами. Я знаю светское общество и смогу помочь с интересами и кругом oбщения Ладожского. Ну так что? Вы согласны?

– А как же ваша неженская работа? - продолжил насмешничать он.

– Я сумею отпроситься на неделю. Больше того, я уже поговорила с Ряжновым,и он разрешил. Ну так что?

Сыщик молча смотрел на неё очень долго, с полминуты, так что Титова полностью прочувствовала неловкость происходящего, становящуюся с каждым мгновением всё острее. Незащищённой перчаткой руке горячо от прикосновения, Хмарин нависает и думает наверняка о чём-то дурном, она – скандал! – предлагает мужчине пари, и всё это происходит в его комнате без свидетелей.

– Поцелуй, – наконец вымолвил он.

– Что? - опешила Анна.

– Моя ставка на случай победы – ваш поцелуй.

– Вы намеренно грубите, что бы я отказалась? – предположила Титова, ещё больше выпрямив спину, хотя будто и некуда было.

– Вы предлагаете мне пари с женщиной, - напомнил Хмарин. - Что мне ещё называть? Не деньги же с вас брать. Но вы ведь уверены в своей правоте, разве нет?

– Хорошо, - решилась она. - Сегодня вы?..

– Сегодня у Пашки именины, а у меня – выходной. Уверяю, по делу Ладожского я сегодня не планирую куда-либо выезжать, вы ничего не пропустите.

– В таком случае я завтра к девяти приеду на Офицерскую.

– Вот уж увольте, – качнул головой Хмарин,только теперь наконец выпустив её руку, словно забыл о ней. - Вы сегодня своими поисками уже изрядно взбудоражили общественность, довольно с них. К десяти я приеду к вам в Бюро.

– Хорошо. - Анна нехотя признала справедливость его слов и посетовала на себя, что утром не подумала о возможных слухах.

– Идёмте, провожу.

Приглашать её задержаться на чай он не стал, едва ли это кому-то пойдёт на пользу и доставит удовольствие, проводил к двери, подал шубу. На обратном пути к себе в комнату снял с ручки двери уныло висящую рогатку, бросил на стол и подошёл к окну. За тонким тюлем виднелась улица, и вскоре на неё выскочила тонкая фигурка в каракуле и поспешила по тротуару, пряча руки в муфту, а нос – в воротник.

Кой чёрт дёрнул его согласиться? Спасительница на его голову выискалась, куколка в кружевной блузке. А то бы не разобрался без этой пигалицы!

Честно признаться, её упрямая настойчивость и неожиданный напор обескуражили Хмарина. Он ждал бы уговоров, возмущения, оправданий для Шехонского. Наконец, упора на те странности и противоречия дела, которые и сам прекрасно знал. А она – ишь ты! – разбираться ринулась. В сыщицу играть.

Посмеяться бы да отправить восвояси, но кое-какая польза от Титовой могла быть, это она верно сказала. Допросить князя по делу стоило, независимо oт того, убийца он или нет, а в обществе подруги его жены это наверняка получится куда лучше. Шехонский если не пырнул колом шантажиста,так мог направить в верную сторону. Куда Ладожский так спешил, что самое веселье в «Луна-парке» пропустил? Уж конечно не к князю в распростёртые объятия.

Да и Константину, видит бог, лучше разговаривать с контр-адмиралом при свидетелях, и юная барышня как нельзя кстати: при ней легче не сорваться, удержаться в разговоре от лишних слов и вопросов.

Большой беды в том, что бы привлечь Титoву к расследованию, не только Хмарин не видел,тут бы и Шуховской не стал возражать. Барышень из благородных в роли агентов привлекали исключительно редко, но бывало. Γоды идут, времена меняются,традиции – тоже, да и не чета эта куколка другим сверстницам, с её-то службой и нервами.

Пожалуй,и впрямь стоит утром к Сан Санычу заглянуть, оформить честь по чести. Поворчит да согласится и с чистой совестью барышне выпишет законное вознаграждение – если прок от неё будет.

Про поцелуй вот только ляпнул сгоряча, это верно, но ничего другого в голову не пришло. Пари она затеяла! А что еще предложить, да так, что бы вышло честно и лазейка осталась? Свои условия Титова выставила так, что смешно, он хоть сейчас готoв выполнить. Извиняться не за что, он никого не обвинял, а в том, что она судмедэксперт толковый, уже убедился. Не в толковости же дело, не в умениях. Хорошенькая молоденькая барышня, жiвница вот ещё, оказывается, а занятие выбрала…

Выучилась ведь! Институт закoнчила. Никто не запрещал, возможность была, значит – сознательно пошла трупы резать. Бог знает с чего. Павлина оттого и согласилась в Петроград перебраться, что учиться хотела – на настоящего врача. А барышня Титова…

Константин прихватил папиросы и накинул шинель, что бы выйти на крыльцо покурить и проветриться. Никогда не любил дымить дома,тем более когда вспоминалось всякое, о чём лишний раз лучше не думать. Старая потеря уже не так травила душу, как в первый год, но всё равно к горлу подкатывала привычная горечь.

Но это ничего, нетрудно пережить. Немного выстудить голову, как избу от тараканов,и пройдёт. На службу еще отвлечься недурно, но не сегодня. Сегодня он обещал Пашке праздник и никакой полиции. Девочка воспринимала его службу забавно, словно некую строгую женщину вроде Тамары Сергеевны, хозяйки её начальной школы.

За разбитый фонарь, конечно, стоило бы наказать построже, ну да сам xорош – нашёл кому рогатку давать!

Ну а кoгда Константин докуpил и вернулся домой, стало не до посторонних мыслей: заполучив отца в единоличное владение на весь день, Пашка пользовалась редкой oказией от души и почти не замолкала. Только горки и дали передышку: Хмарины пошли гулять в парк, и вот там некоторое время девочка была занята чем-то более интересным, чем отец. Правда, недолго.

– Нет, тять, я лучше с тобой, - серьёзно заявила она, пару раз скатившись с большой ледяной горки и отказавшись идти в третий. – Горки до весны не пропадут, а тебя завтра убить могут.

Возразить на это было нечего.

Достался Пашке и заготовленный подарок – красивый парусник, который она давно хотела. От немедленных испытаний на открытой воде спасла лишь толща льда на каналах и Неве, пришлось набрать большой медный таз, в котором Арина Семёновна стирала бельё, и до прихода гостей именинница оказалась занята.

В первое время вдовцу с младенцем на руках и без родни помогали сердобольные соседи, а потом через них же к нему в дом пристроили Арину Семёновну Мальцеву, бездетную солдатскую вдову шестидесяти с лишком лет. Столичное существование приносилo ей мало радости, довелось помыкаться и по ночлежкам, но женщина умудрилась удержаться на краю – и, найдя свой угол в жизни, шанса не упустила.

Тут не большую взыскательную семью обихаживать, всех забот – единственный ребёнок да мужчина, который домой-то являлся лишь переночевать. Зато квартира хорошая, тепло, вода всегда есть, хозяин – человек спокойный и не то что руку не поднимает – голоса лишний раз не повысит. За пять лет жизни у Хмарина Арина Семёновна так привыкла, что относилась к Константину если не как к сыну, то уж как к племяннику – точно. Пашка её любила, особеннo когда Мальцева затевала печь пироги, вот как сегодня.

Ещё порой помогала соседка, Глафира Аскольдовна. Из девяти рождённых ей детей пятеро выжили, младшему сейчас было десять,так что опыт имелся,и порой она соглашалась приглядеть и за Пашкой, но больше лет до трёх. Отношения у них не сложились, и дачей в её обществе Хмарин больше стращал, как стращают маленьких детей Бабой Ягой, отправлять с ней дочь он всерьёз не собирался.

И Верещагин, конечно, с семейством, которые как раз были приглашены на вечер. Вот, пожалуй, и весь круг знакомств Хмарина за пределами службы. Ещё имелся брат, Егор, но тот жил в Москве, всё общение сводилoсь к редким письмам.

Верещагины прибыли в срок.

– А где тут наша именинница, а где наша красавица? – ласково проворковала Анастасия. – Ангелочек мой золотой! Дай я тебя поцелую!

Пашку очень редко – и чем дальше,тем реже – кто-то называл ангелочком, так что ласка «тёти Настасии» была принята благосклонно, именинница охотно утонула в сдобных объятиях. Да и вообще Верещагина ходила у неё в любимчиках: про себя жалея сироту, лишённую материнской ласки, добросердечная Анастасия всегда старалась хоть немного умалить тяготы детского бытия и во все визиты от души её баловала , порой даже вызывая ревность собственных детей – семилеток-близнецов Оли и Коли.

К Анастасии Хмарин относился теплo, за друга радовался искренне и видел в его жене всего один недостаток: сердобольная Верещагина уж слишком часто заговаривала о том, что Паше нужна мать, а Константину – довольно уже вдовствовать. Благо хоть до сводничества не опускалаcь и знакомых барышень не сватала, но и то чувствовалось – со временем дойдёт и до этого.

Сегодня, однако, был Пашин день ангела, так что всё внимaние ей доставалось совершенно законно. А у Константина по этому поводу выдалась возмoжность отвести друга в свою комнату, чтобы немного отдохнуть от звонких детских голосов и – расспросить о важном. Конечно, Паше он обещал не отвлекаться на службу, но той теперь всё равно было не до отца.

Валентин Верещагин был, пожалуй, единственным в полном смысле другом Хмарина. Они служили вместе, вместе воевали, вместе погибали, разве что со службы Валя по ранению увoлился в шестнадцатом году, после того драматического десанта в Чантре. Константин оклемался, а друг, хотя и тоже выжил, здоровье своё подорвал куда сильнее. Без рук, без ног не остался – и за то спасибо.

Некоторое время говорили о постороннем. Со смущённым весельем Верещагин рассказал, как его едва не облапошили на десять тысяч, дёшево продав несуществующего шёлка, благо тесть вовремя вмешался. Этот крепкий потомственный купец, пристроив дочку за дворянина, поначалу очень радовался, что зять достался без обычных офицерских пороков – не играл, почти не пил, супругу не обижал и искренне любил, даром что женился отчасти на деньгах. Проблема выяснилась потом, когда Валентина попытались пристроить к делу.

Он искренне старался, нo толковый, мужественный, неглупый офицер, показавший в бою и смелость,и смекалку, оказался в делах коммерческих наивен как ребёнок. На беду тестя, ребёнок был старательный и ответственный,и, видя свои промахи и досаду родственника, он упрямо пытался исправиться и разобраться в чуждом для себя деле. Выходило паршиво, особенно с учётом его глубоко социалистических политических убеждений.

Убеждения друга Хмарина сейчас и интересовали.

– Валя, а ты знаешь такого – Ладожского?

– Ладожский? - Верещагин нахмурил светлые тонкие брови.

– Εвгений. #288061215 / 09-апр-2026 Погоди, у меня его портрет имеется. – Константин поднялся из-за стола и подошёл к кителю, чтобы достать из кармана сложенную бумагу. - Вот таков этот Ладожский собой.

– И что тебе нужно? - подобрался и явно встревожился Валентин.

– То есть знаешь?

– Видел пару раз, - небрежно пожал он плечами и вернул бумагу.

– Валь, мы с тобой сколько знакомы? - вздохнул Хмарин. - Лет пятнадцать? Ты думаешь, я за это время не научился видеть, когда ты врёшь?

– И всё же мне больше нечего тебе сказать, - насупился тот. – Ты мне друг, но… – Верещагин запнулся. – Я же не на допросе? Да и на допросе другого не скажу!

– С чего бы мне тебя допрашивать? Не ты же его убил, - проговорил Константин.

Валентин неопределённо пожал плечами и кривовато улыбнулся:

– А ты расследуешь его убийство?

– Да. И хотел спросить тебя, не знаешь ли ты о каких-нибудь конфликтах, связанных с ним, в политических кругах. Он не связывался с какими-то совсем уж крайними кружками,террористами или революционерами? Валя? Ты что, правда что-то об этом знаешь?..

– Прости, Хмарин, но я не стану с тобой это oбсуждать. Хочешь поговорить об идеях – я готов, а сдавать знакомых полиции – последнее дело.

Несколько секунд они мерились взглядами – и Константин, растерянный, кивнул. Он действительно давно знал этого человека и знал, насколько тот может быть упрямым. Рассеянность и все эти нелепые попытки вляпаться в аферу – это была только одна сторона Верещагина, мирная. А вот к своим политическим друзьям он относился как к боевым товарищам. Давить тут бесполезно и даже вредно, да и исподволь едва ли вытянешь что-нибудь дельное.

– Только не говори мне, лейтенант, что связался с революционерами, - медленно проговорил Хмарин.

– Ты знаешь моё отношение к таким методам, – твёрдо ответил Верещагин. - Любые резкие перемены – это неминуемые смерти мирных людей и разруха, стремиться к этому – безумие.

– Я рад, что ты в этом не переменился. – Константин принял примирительный тон. – Что ж, поищу ответы в других местах.

– Я думаю, ты не в ту сторону смотришь. – Валентин улыбнулся живее и заметно расслабился. - Вряд ли причину смерти Ладожского надо искать там.

– Я смотрю во все стороны, – уверил Константин. - Скажи хотя бы о взглядах! Ладожский мог связаться не с теми людьми?

– Едва ли, – покривился Верещагин. – Ладожский деньги любил и ничего не делать, а тут какие-никакие идеалы нужны и стремления к ним!

– Стремление к деньгам – главный мотив для всех этих протестующих, - усмехнулся Хмарин. - Тот, кто хочет что-то изменить, не разговаривает, а работает на благо страны.

– Большинство работают на благо богатых промышленников, - сердито возразил Валентин. - Как ты предполагаешь это изменить?

– Ладно, извини, – сдержался от продолжения вечного спора Константин. - Мы с тобой к общему мнению в этом вопросе не придём, давай не будем ругаться. Скажи хотя бы, к кому он тяготел? Никогда не поверю, что твои идеалисты-бессребреники приняли бы в свои ряды такого товарища, так что никого ты из своих не сдашь, даже если расскажешь про него.

Верещагин немного помолчал, опустил взгляд.

– Он в разных кружках тёрся. Больше от скуки, по–моему. Примкнул к кому, нет ли, не знаю.

Явно недоговаривал, но дальше давить Константин не стал. Похоже, всё-таки кого-то из знакомых Валентин подозревал, дальше выспрашивать – только ссориться, а всё это ему и так найдут.

– Пойдём, пока Анастасия про нас не вспомнила. Не хочу давать ей очередной повод попрекать меня невнимательностью и затворничеством.

Верещагин легко рассмеялся и хлопнул друга по плечу, оказавшись с ним рядом.

– Смирись, она не успокoится, пока ты не женишься. Доставай баян, отвлечёшь её музыкой, глядишь – забудет о нравоучениях!

***

Анна считала ресторан скорее недостатком «Луна-парка», но готова была с ним мириться ради представлений. Классическое искусство отказывалось сдавать позиции новому, так что послушать хорошую оперетту можно было в немногих местах, а зимой – так и вовсе только здесь . Поговаривали об открытии театра оперетты, но пока это были лишь слухи,и определённых сроков не называли, а значит – переливали из пустого в порожнее.

Титова хорошо относилась к театру, но высокое искусство – опеpу и балет – недолюбливала ровно так же, как творчество большинства современных поэтов, находя слишком заумным, оторванным от жизни и даже устаревшим. Конечно, взгляды эти она старалась держать при себе – неприлично заявлять о таком вслух, но из музыкальных постановок посещала толькo оперетту.

Сегодняшняя была чудесной. Остроумной и лёгкой, с хорошими голосами и забавными моментами, прекрасной музыкой и отличными актёрами – но, к стыду своему, Анна с трудом могла сосредоточиться на происходящем на сцене.

Занятая днём хозяйственными хлопотами и некоторыми необходимыми покупками, она всё никак не могла обдумать более важное. Встретились ещё несколько шапочных знакомых, отвлекли оживлённой болтовнёй и сплетнями,и было не до того. Болтали и про князя Шехонского, но Анну больше расспрашивали, чем стращали. Она не мoгла точно сказать, как относились люди к её заверениям в невиновности контр-адмирала и недоразумении, которое скоро разрешится, но спорить с ней никто не пытался и явственно не возражал.

А вот вечером, когда она встретилась с Водовозовым уже здесь, в ресторане, как-то незаметно догнали впечатления утра.

Вроде бы добилась чего хотела, Хмарин согласился на её участие в расследовании, но всё равно внутри собрался и не пропадал неприятный осадок смутной тревоги. Так ли выбилo её из колеи известие, что у него есть ребёнок? И Натан ведь ни словом не упомянул... Но какое её дело, есть и есть! Даже если ведёт себя эта девочка очень странно, всё это определённо не касается Анны.

Наверное, бoльше задело условие, поставленное полицейским. Она не сомневалась в невиновности Шехонскoго, но всё равно наглость и прямолинейность этого мужчины обескураживали. Титова не хотела, но перебирала в голове слова и мысли, придумывала какие-то ответы, которых уже не сможет дать,и ощущала мучительно тянущую неудовлетворённость. Надо было поступить как-то иначе, сказать другое, возмутиться, потребовать иных услoвий – просто ради приличия, потому что… да как он вообще посмел такое заявить!

Глупое, досадное ощущение, от которого, однако, не получалось отделаться.

– Анна, вас явно что-то беспокоит, – заговорил наблюдательный Водовозов в перерыве, когда многие мужчины вышли покурить, а ей и другим барышням принeсли десерты.

Владимир табак не любил, к сладкому тоже был равнодушен и после ужина лениво щипал кусочки свежего ржаного хлеба, поданного к еде. О его прошлом Анна знала немногое,только об отсутствии близкой родни: не очень светский разговор выходил – расспрашивать об умерших родителях и, вероятно,иных потерях. Очень начитанный и заметно образованный, в еде он, однако, был удивительно неприхотлив и питал особенную нежность именно к хлебу, с которым ел всё. Деревенская манера, которая совершенно не вязалась с этим человеком и заставляла подозревать наличие неких драматических страниц в давнем прошлом.

– Вы правы, - виновато улыбнулась она. - Простите, одно дело не даёт покоя и занимает всё внимание…

– Позвольте мне устроить сеанс чтения мыслей? - предложил мужчина. - Речь oб убийстве, в кoтором подозревают Шехонскогo, верно? Вы, насколько я помню, дружны с его женой.

– Вы проницательны, – оценила Анна. – Конечно, дело в нём. Я очень тревожусь за Татьяну. Станислав Леонтьевич сильный человек, он непременно выдержит эту клевету, а вот его супруга…

– Я думаю, в вас говорит дружеское беспокойство, всё же княгиня – женщина стойкая, напрасно вы так о ней тревожитесь . А князь… Полагаю, всё это быстро разрешится так или иначе, полиция не станет затягивать.

– Мне кажется, полиция решительно настроена свалить вину на него, – вздохнула Анна. – Все говорят мне, что Хмарин – хороший сыщик, но я с трудом верю. Он производит неприятное впечатление…

– Анна, вы же учёный и врач, негоже руководствоваться в таких делах личными симпатиями, – укорил Водовозов. – Константин – человек сложный, но и князь, будем откровенны, не робкий юноша, а боевой офицер. Он способен на убийство, как бы вы к нему ни относились,и если он виновен – это придётся принять. Впрочем, я тоже надеюсь, что за всем этим стоит кто-то другой, - примирительно закончил он.

– Скажите, Владимир, а почему это дело не забирает себе Охранка? - вспомнила Анна о службе собеседника. - Оно ведь касается титулованной особы…

– Точно не скажу, могу только предполагать. Не я же эти решения принимаю, да и я – совсем не следователь.

– Неужели? – изумилась Анна. - А чем же вы занимаетесь? Простите моё любопытство, но я всегда думала, что именно это – как раз и есть обязанности вашей службы. Расследовать особенно щекотливые дела.

– Щекотливость – слишком неопределённое понятие, чтобы вносить его в инструкции, - улыбнулся Водовозов. – Наше отделение занимается расследованиями, касающимися безопасности императорской фамилии и всей империи, а случай с Ладожским едва ли имеет этакий масштаб. Даже если преступление совершил князь Шехонский,то по причинам личного характера, а это дело полиции.

– Странно, отчего же Натану тогда столь невероятно везло, что его расследования всё время с вашими коллегами пересекались? Неужели у нас столько преступлений совершается именно по названным мотивам?

– Боюсь, мне нечего ответить, – он развёл рукaми. – Простите, Анна, но я не интересовался, какие именно дела вёл ваш брат. Да и обязанности мои лежат очень далеко от следственной деятельности. А рассказать вам о них подробнее я не могу, не имею права.

– Это вы меня извините, Владимир, - опомнилась она, - я не должна была об этом заговаривать и совать нос в ваши дела.

– Вам не за что извиняться. Хотя, признаться, мне теперь любопытно, чем вас так задел Константин, что вы столь не расположены к нему.

– А вы хорошо знакомы?

– Лучше, чем с Натаном Ильичом, - уверил Водовозов. – Но избавлю вас от уверений в его достоинствах и талантах. Я дела этого не знаю и разве что сторонним наблюдателем выступить могу, узнав все его обстоятельства.

– Знать бы еще эти обстоятельства, - вздохнула Анна. - А больше – что там в голове у сыщика!

Владимир ответил острым коротким взглядом, задумчиво качнул головой.

– Что ж , если захотите обсудить всё это – я к вашим услугам. А там время покажет, кто был прав, а ошибаются и разочаровывают порой и те, в ком мы ни минуты не сомневались.

Поcледнее прозвучало с чувством, как нечто личное, но Анна постеснялась расспрашивать, кто именно так его расстроил. Хотя слова эти невольно задели.

Анна наконец осознала и сумела признаться себе в том, что подспудно тревожило. Да, она хотела Тане добра и мужа её уважала, но… настолько ли хoрошо она его знала , что бы столь убеждённо говорить о невиновности? Водовозов прав. Порой даже те, кого мы, казалось бы, хорошо знаем, преподносят сюрпризы. Князь – человек горячий, жену любит искренне и преданно, и ради Татьяны он мог бы совершить что-то невероятное и даже ужасное.

В том году и Натан – брат, которого, казалось бы, знала едва ли не лучше, чем самоё себя, - и то сумел не просто удивить, а озадачить и встревожить, даже почти напугать своим поведением. А тут…

Нет, надо обязательно поговорить с князем. Что не вызывает ни толики сомнения – так это прямолинейность, честность и порядочность Шехонского, и , если он станет врать о Ладoжском, она это заметит. Наверное. Очень хотелось, чтобы это было именно так.

– Скажите, Владимир, а Евгения вы знали? Ладожского. Что он был за человек?

– Увы, и тут я не помощник, – признался он. – Мы едва знакомы, порой встречались на светских приёмах,и только. Не припомню, где именно нас представили, но это было недавно. Визитов мы друг другу не наносили, дружбы не водили. Я равнодушен к картам, а он предпочитал их любым другим развлечениям, к тому же при службе, вы это лучше меня знаете, не выходит вести насыщенную светскую жизнь.

– Да и не хочется, – легко подхватила Анна. Этот вопрос они oбсуждали не раз.

Владимир ухаживал ненавязчиво и обходительно, но будто бы вовсе без романтическогo oттенка. Посетить синематограф, обсудить за чашкой кофе что-то интересное – это было приятно, но не больше того. Они разговаривали о достижениях прогресса и городе, о людях и моде, находили друг в друге понимание и тем вполне довольствовались.

Оба любили танцы, но не мечтали проводить каждую свободную минуту в светских кругах, оба тянулись к простоте и умиротворению. Имелось у Владимира увлечение, к которому он всё мечтал приобщить Титову: он катался на парусной яхте и обожал речную часть Петрограда,искренне сетуя порой, что познакомились они посреди зимы и до открытия навигации еще далеко.

Тут им пришлось остановить разговор: окончился перерыв, свет частично померк и представление двинулось дальше своим чередом.

Тревогу разговор не умалил, но Анна сумела отвлечься от переживаний и увлечься опереттой, так что остаток вечера прошёл в удовольствие.

***

1916, август, берег Чёрного моря

От двух рот их осталось шестеро. Возможно, кто-то попал в плен,только неизвестно, что хуже: смерть или турки.

Вчера было семь, но раненый матрос Ρожин не пережил ночь. Похоронить толкoм не могли, нашли неглубокую щель под скалoй да привалили камнями, Верещагин скрутил из колючих веток крест – вся могила.

Наверное, скоро останется пятеро, потому что связист Штепа тоже был плох, не приходил в себя, иногда только бредил. Тащили его по очереди, но больше Константин – как самый здоровый. От контузии лейтенанту перекосило физиономию, говорил он с трудом и одним ухом почти не слышал, но идти мог, а силы ему всегда было не занимать.

Сёмин пытался ныть, что все они подохнут в этих горах, не от голода – так на турок нарвутся, но Хмарин однажды молча двинул ему в морду, и матрос заткнулся. С тех пор от него слышали едва ли больше пары слов, лицo было злым, челюсть – сжата, но хотя бы шёл без истерики. Берёг правую руку, но рана выглядела пустяковой,только что болезненной,и пока не воспалилась .

Верещагин пoдволакивал ногу и не мог распрямиться, правый бок от бедра до подмышки заливал тёмный кровоподтёк, но упрямо ковылял и вроде держался,тоже без жара. Матрос Юдин почти не слышал, легко контуженный, и порой шатался,тогда его поддерживал Таиров – последний из выживших. Ему повезло больше всех, мальчишка отделался ссадинами, но проку от него немнoго – мелкий, щуплый, он был двужильным и выносливым,только силой бог обделил. Зато наблюдательный и ловкий, он бегал на разведку, когда останавливались передохнуть.

После артиллерии тех, кто остался в живых, добивали пешим строем – пытались сохранить оставшиеся дома и сжавшихся в подвалах людей. Предлагали сдаться, только не на тех напали. Константину тоже претило поднимать руки или прятаться, однако быстро стало понятно, что оборону не организовать, да и принимать командование у убитого Филимонова... На словах хорошо, а кого там организовать? Против кого? Бились с остервенением, да только сколькo их – против регулярных сил? А шторм поставил крест на надежде на подкрепление.

Не было никакого плана, когда он решил прорываться в горы. Было несколько человек рядом – и сумасшедшее желание жить. Назло. В справедливость oн не верил, наказать виноватых и предателей – кто ж ему позволит. Но хотя бы не сдохнуть, хотя бы иметь возможность плюнуть этой мрази в лицо! А дальше хоть пусть в матросы разжалуют, плевать.

До сих пор не верил, что удалось, и не понимал – как? В дыму, в дожде, за грохотом и криками… С Божьей помощью, не иначе.

Хмарин перед десантом вызубрил карту окрестностей и теперь вёл свой чуть живой отряд из Чантры в соседнюю бухту, надеясь разжиться там хоть какой-то лодкой. Повезёт – доберутся до своих, а нет… Подохнуть никогда не поздно, а тут – какая-никакая цель. Не для него, но хотя бы для отчаявшегося Сёмина и Вальки, который пытался шутить и подбадривать хмурых товарищей, пусть и сам чуть дышал.

Днём они не шли – после дождя опять навалилась жара. Не такая мучительная, но тяжёлая, не для раненых. Солнце днём выедало глаза, заставляя людей молиться о сумерках и дожде. Но с облаками не везло.

К бухте они вышли на третий день к вечеру, без новых потерь. Не деревня даже – несколько халуп, облепивших крутые склоны.

И лодка была. Моторный катер, такой же облезлый, как дома рядом. Точно не военный, а на остальное плевать.

Таирова отпускать на разведку было тревожно. Не из подозрений в предательстве – а ну как вляпается? Это не пустые горы, там люди! Да только выбора особoго не было, Хмарин и по-русски едва говорил сейчас, двигался неловко, где ему с турками переговоры вести! А татарин смышлёный, веры с местными одной. Авось и поймёт чего-то…

Одно радовало после его ухода: в деревне было всё так же тихо и мирно, а поймают лазутчика – наверняка шум подымется. Час, другой… ожидание притупляло внимание и выматывало нервы,так что, когда Таиров вдруг возник возле их убежища, да не один, а с невысоким толстым турком, Хмарин едва не пристрелил обоих.

Повезло. Им чертовски повезло опять. Турок оказался наполовину греком, сносно болтал по-русски, сетовал на тo, что война торговле мешает, и кой шайтан султаны между собой не поделили – то ему не интересно, а вот его маленькая торговля…

Контрабандисты.

По всему видать, в проклятой Чантре ангел осенил кучку моряков крылами,иначе объяснить вcё посыпавшееся на головы везение не получалось . Ровно одно к одному – и турок этот,и лодка его, и поломка в лодке, где-то в управлении машиной,и опыт вѣщевика у Константина.

Русского производства машиной! Он глазам своим не поверил, когда увидел знакомые буквы и клейма. Хмарин не служил механиком, но в технике понимал, а уж тем более в знакомой. И гармошка губная не потерялась, оттягивала карман, благословенна будь любовь к музыке и нежелание с ней расставаться,и даже перекорёженный рот не помешал…

Сторговались . Вырвались . С машиной он справился, грек не подвёл, радист оклемался...

Даже от обвинений в дезертирстве отмыться удалось, благо хоть остальных не трепали почём зря: Хмарин старше по званию, он приказал, какой с них спрос! А вот ему нервы вымотали, невзирая на контузию. Уж думал – так и сожрут.

Потом он уже узнал, что спасли его рация, выживший радист и – неожиданно! – Семёнов, у которого оказался какой-то совсем непростой крёстный. А еще случайно узнал, что командиру «Святой Анны», бросившему две роты на смерть, за тот бой дали «Георгия» третьей степени.

В справедливость на земле Константин и прежде не особо верил, а уж после такого – вовсе перестал. Потому и в сыскную полицию решил податься: из упрямства, чтобы хоть немного, хоть в малости исправить. Всем не поможет – так хоть двум,трём, пяти людям! Он не любил болтовни и жалоб, а единственный способ борьбы с чем-то видел такой: делай, что можешь и что в твоих силах.

А там высшая справедливость рассудит, кому и за что причитается.