Сердце-озеро

На экране лопаты мелькают.

Стройка — в штурме ударных атак.

— Это техника съемки такая, —

Поясняет какой-то чудак.

Да вглядитесь вы зорче в эпоху,

Что легенды живые таит,

У грабарки побудьте немного —

Та телега в музее стоит.

Отскребли с нее глину и деготь,

Натянули на стойках канат,

Под табличкой «Руками не трогать!»

Уникальный застыл экспонат.

Нет, не все они глухи и немы —

Вещи, снимки, да грамот листы,

Да на блеклых страничках поэмы —

К нашим дням голубые мосты.

Вот один. Протянулся в полвека.

Он надежен, пройдем по нему

К той площадке, к началу разбега,

К первым факелам, срезавшим тьму.

Каждый пламень особенным светом

Человека труда одарил —

Землекоп становился поэтом,

Потому что он чудо творил.

И сквозь ленту из Госфильмофонда

К нам горячие тянут лучи

Чудотворцы великого фронта —

Запевалы, бойцы, трубачи.

Туча грозовая

Над Магнит-горой

Саньку вызывает

На веселый бой.

Шлет бригаду ладную

К майской той грозе

Сталинградский тракторный

С маркой СТЗ.

Батька — цех кузнечный —

Обнялся с сынком,

Машет мать Донетчина

Издали платком.

— До свиданья, тракторный!

Парень говорит. —

Сварим сталь с ребятами,

Коль башка сварит,

И тебя, как родича,

Наградим металлом,

Только вот заводище

Выстроим сначала.

У моста над Волгой

Свистнул паровоз,

Сто ребят бедовых

Далеко повез.

Жмет он до Урала,

Чубом шевеля.

Поминай как звали

Саньку-коваля!

То станции, то села,

То степь, то городьба.

Стоит «пятьсот веселый»

У каждого столба.

Трясись на третьей полке —

Куда тебе спешить!

Успеешь память толком

До дна разворошить:

Сиротство и подвалы,

Трущобы и вокзал.

Лохмотья и облавы,

Объедки и базар.

Шпанята, как волчата,

Но Санька, хоть и мал,

Задумывался чаще,

Побольше понимал.

Ему бы в руку шашку,

Ему бы скакуна —

Тогда б узнала Саньку

Родная сторона!

Он справа бы — по Ангелу,

А слева — по Махно,

Деникина и Врангеля

С Петлюрой заодно —

Всю сволочь порешил бы,

А сам бы жил да жил…

И лично б Ворошилов

Трубу ему вручил

И дал еще в награду

За мужество в бою,

Как названному брату,

Фамилию свою…

И скачут, скачут кони

За поездом вослед.

Опять, как на ладони,

Легли странички лет…

Где ночи беспризорные,

Вокзальные торцы?

Пророс он травкой сорною,

А вышел в кузнецы.

Не мчался с эскадроном

В атаку, в полный мах —

Всех белых да зеленых

Давно разбили в прах,

А выпало мальчишке

Ученье, детский дом

Да книжки, только книжки

О времени крутом.

А может, будет круто

И там, в степи другой,

Где ждут тебя редуты,

Товарищ дорогой,

Неистовые схватки

Невиданной поры,

Холодные палатки

И жаркие костры!..

Стучит «пятьсот веселый»,

Ведет минутам счет,

Трясется в изголовье

Фанерный сундучок,

А в нем все те же книжки,

Да шапка, да порты,

Да трубачи на крышке

С картины, как с мечты.

Пора была другая!

Другая? Ну и что ж?

Трубач, который с краю,

На Саньку так похож!

…То кручи, то озера,

То елок хоровод.

Стучит «пятьсот веселый»,

Труба в поход зовет.

В тамбуре шатко,

И холод, и мгла.

Вспомнил про шапку,

Проверил — цела.

Жаль потерять —

Не ценой дорога:

В ней землячок

Уходил на врага.

Как-то с получки

Забрался коваль

В гущу толкучки,

Где злыдни да шваль.

Санька глядит

На развалку с тоской —

Хоть бы бушлат

Продавался морской!

Хоть бы тельняшка

Да пара сапог!..

— Добрую шапку

Не надо ль, сынок?

— Панскую?

— Что ты! —

Старуха скорбит. —

Сын, партизан,

В этой шапке убит.

В память о сыне

Досталась она,

Только в дому

Ни муки, ни пшена.

Отдал червонцы,

Обновку прижал.

Вешнее солнце

Раздуло пожар.

В шапке до ночи

За книжкой сидит,

Сны боевые

Под шапкой глядит.

Утром

Глаза в стенгазету

Скосил:

Хлопцы Магнитку

Берут на буксир!

Саньке поручен

Листок боевой.

Пишет:

«Построим

гигант мировой!»

Полозит поезд полозом,

На степь метет пары,

Обматывает поясом

Безлюдные бугры.

У станции Буранная —

Не вьюги белизна,

А в жаворонках ранняя

Уральская весна.

Вагончики качает

Раскатное «ура!»

Рабочих привечает

Магнитная гора.

Двумя горбами круто

Вдавилась в облака,

И распирают руды

Ковыльные бока.

Шипит «пятьсот веселый»,

Придерживает ход.

— Ну, вот вам, новоселы,

И город, и завод!

Завод уже размечен

Квадратами траншей,

А город засекречен

В рулонах чертежей.

Сегодня, комсомолия,

Иди на штурм реки,

Пускай взыграет море

Природе вопреки.

Стяни покрепче жилы,

Минут не растеряй.

Вот, Саня Ворошилов,

И твой передний край!

Чайки серые — мартыны

Летом небо стригли,

Да у будущей плотины

Их ветра настигли.

Поглядели из-под крыльев —

Нет внизу покоя!

Люди землю перерыли

За Урал-рекою.

Где качался между веток

Белорогий месяц,

Что-то крутят, что-то вертят

Да машиной месят,

Да бегом, как по канату,

Возят по настилам,

И гремят ковши-лопаты

По каменьям стылым.

Растревожились мартыны,

Разметали тучи,

Улетели на чужбину

От нежданной бучи.

Даже сердцу вольной птицы

Без отчизны больно —

Потянуло воротиться

На родную пойму.

Берег левый дыбит горы,

Правый степи гладит,

Между ними сине море

Тихо волны катит.

У плотины вьют мартыны

На бетоне гнезда,

Белый город у плотины

Зажигает звезды.

В окошко рокот ломится,

Гремит гора Атач.

Вдоль бараков — конница,

Впереди — трубач.

Ребята сном подкошены,

Один из них не спит:

И песня растревожила,

И цоканье копыт.

Тетрадь на подоконнике,

На строчках лунный свет…

Запевают конники,

А припева нет.

А ну, проснись, Володин,

Бери мой карандаш,

Расписывай по нотам

Комсомольский марш!

С гудками у бригады

На губах вскипел

Яростный, крылатый

Боевой припев:

«Пролетим мы с песней

Пыла и побед

Конницей Буденного

В битвах лет!»

Берег схвачен первым настом,

Хоть бы черт его побрал!

Батальон энтузиастов

Вызван снова на аврал.

За два дня четыре смены:

Две авральных, две свои.

Все сраженья, как поэмы,

Все поэмы, как бои.

Что тут голову морочить,

Дергать рифмы из ума?

Поспевай бетон ворочать —

Песня сложится сама.

— Говорите, до морозов

Не закончить водосброс?

Так ведь нет еще заносов!

— А мороз?

— Какой мороз!

От работы небу жарко.

Есть плотина!

Вся видна,

И стоят за аркой арка,

Как литые,

сто одна.

Эта первая победа

Велика, да не легка.

Если выстроили с лета

То, что строить бы века,

Если в численнике числа

Спрессовали до минут,

Если мост к социализму

Сообща возводим тут.

Ночь ноябрьская глазаста,

Звезды колют первый лед.

Батальон энтузиастов

Ворошилов в бой ведет.

А был он поэт. И рожден как поэт

Под самой счастливой звездой.

И жизнью дышал его ранний расцвет,

И строгой мужской красотой.

Казалось, когда из-под черных бровей

Горячие вспыхнут глаза,

Вот-вот на леса залетит соловей,

И ветви раскинут леса.

Он девичьи вздохи невольно ловил,

В их сны заходил не стучась,

И самую тихую вдруг полюбил,

Как любят единственный раз.

Он рядом с любимой в атаки ходил

И ночью и днем на флютбет,

Но ей хоть бы строчку одну посвятил,

Хотел бы, да времени нет!

И не было в тысяче яростных дней

Такой передышки в бою,

Чтоб смог прошептать он единственной, ей,

Заветное слово «люблю»…

Не смел перебраться к рябинушке дуб,

К другому спешил рубежу.

«Уложим в плотину последний куб, —

Решил он, — тогда скажу».

От берега к берегу — встречный путь.

Поэт, как всегда, в строю.

Европу и Азию первым сомкнуть

Он в этом хотел бою.

То стерлинг водил, то щебень дробил,

Как в том беготливом кино.

Любил! Но и думать о том, что любил,

Минуты ему не дано.

И тихая девушка все поняла,

Глазами просила: взгляни!

Гремели атаки, пороша мела,

И счастливы были они.

Поэму, как песню, слагал на бегу,

А ночью записывал он.

Алела звезда на одном берегу —

К другому летел батальон.

О первой победе читала страна

Во славу строителей гимн,

А с новой площадки ушла тишина —

Народ поднимал Коксохим.

Штурмуя и ночи и дни напролет

И вытряхнув лунные сны,

Поэт поднимал за рекордом рекорд

На песенный гребень волны.

Не время с гитарой

По улице шастать,

Когда ни гитары,

Ни улицы нет.

В тесовый барак

На четвертом участке

Магнитом вечерний

Притягивал свет.

И здесь, под крылом

Комсомольской газеты,

На первом горячем

Ее рубеже,

Рождались, росли

И мужали поэты

С рабочей Магниткой

В судьбе и в душе.

Сегодня ребята

Отмыты, побриты,

Стихи переписаны

Трижды в тетрадь.

Их будет не кто-нибудь —

Критик маститый

Читать

И строку за строкой

Разбирать.

Вот это — поддержка

Талантам рабочим.

(Ударный призыв —

От станка, не от книг!)

В барак стихотворцев

Набилось, как в бочку,

И критик,

Слегка ошарашенный, сник.

Он слышал легенды

О Магнитострое,

Где люди растут

Не по дням — по часам,

Но к пробе пера

Тяготенье такое?!

Невиданно,

Трудно поверить глазам!

С волнением начал.

Давал разъясненья,

Вскрывал волшебство

Поэтических строк.

Повеяло грустью,

Дохнуло сиренью.

Но взрыв динамита

Качнул потолок —

И парни легонько

Своих подтолкнули

Поближе к столу,

На огонь кумача.

Взлетали слова,

Как горячие пули,

Обоймами строчек

По сердцу стуча.

Люгарин, бетонщик,

На вид простоватый,

Ручьев, синеглазый,

С душой огневой,

Василий Макаров,

Вожак литбригады, —

Настроили голос

На марш боевой.

Потом объявили:

— Поэт Ворошилов.

(С приметным нажимом

На слове поэт).

И встал Ворошилов.

И время прошил он

С вершины своих

Девятнадцати лет.

Читал он уверенно,

Радостно, броско,

Как будто на площадь

Выбрасывал клич…

— Простите, товарищ,

На вас Маяковский

Влияет, — заметил

С укором москвич.

— А что — Маяковский?

— Да это же — глыба!

— Но я иногда

И его… браковал.

— И зря!

Литбригада

На критика — дыбом

И в споре сразила

Его наповал.

Гость кверху ладони:

— Сдаюсь. Убедили.

Да, трудно с Магниткой

Не быть заодно!

Сквозь щели барака

Цигарки чадили,

И звездами сыпала

Сварка в окно.

— Нет тебе покоя, —

Бригадир ворчал. —

Что ты там такое

Пишешь по ночам?

Письма, что ли, мамке?

Так ведь мамки нет…

— Письма эти, Майков,

В честь твоих побед.

С песней ты, как витязь

В сказке наяву,

А без песни сытость

Чавкает в хлеву.

Без нее не слепим,

Как мы ни спешим,

На пластах столетий

Солнечных вершин.

— Ладно, Саша, ладно,

Пишешь, так пиши,

Если это надо

Людям для души…

Вплыл барачный город

В мартовские сны,

Месяцем проколот

Холодок весны.

Всхрапывает Майков,

За окном — серо,

Бьет в непроливайку

Школьное перо.

На стекляшку донца

В капельку чернил

Первый Город Солнца

Искру заронил.

Опахнул весною

Летописный свод.

Март, двадцать восьмое,

Тридцать первый год.

От работы жарко,

Снова прет зима.

Бетономешалка

Спятила с ума.

Стужа зубы скалит,

Куролесит норд.

Галиуллин ставит

Мировой рекорд.

Стужа в душу лезет,

В медный зев трубы —

Норовит отрезать

Песню от судьбы.

Опять рукопашный…

Два года атак!

Ну что же ты, Саша!

Ну что же ты так?

Потоками пота,

Как в бане, облит…

— Такая работа —

Дохнуть не велит,

Индустрия стала

На кромку беды:

Зима! А металлу

Нельзя без воды…

По скальному грунту,

Хоть по лбу, хоть в лоб,

Гранитную груду

Гвоздит землекоп.

Грохочет кувалда,

Скрежещет кирка,

И дня не хватает,

И ночь коротка.

Распахнуты плечи,

Отброшен бушлат.

Ну, вот и полегче

Работа пошла.

Железо с размаху

Врубается в пласт,

Кольчугой рубаха

В лопатки впилась.

Долой и рубашку —

Такие дела!

Душа нараспашку

И — наша взяла!

Он сталь в рукавицы,

Как в зубы, зажал.

Ползет под ключицы

Предательский жар.

На воздухе сорок,

И сорок в груди.

Проклятый термометр!

Постой, погоди!

Железная койка,

Больничный барак.

— Ребята! На стройку

Прорвался беляк!

По коням, братишки!

Вперед, батальон!

Термометр под мышкой,

Как штык, накален,

Багряною мальвой

Расцвечен платок…

— Вот, в Крым тебе дали

Путевку, браток.

Над Ялтою горы,

Да только не те.

Уральское море

Синеет в мечте,

И манит, и снится

У моря завод,

И сварок зарницы

Над зеркалом вод.

— Сестричка!

Труба накреняется

Вниз!

— Не бойся,

То ветер

Качнул кипарис…

— Тревога! Тревога!

В плотине пробой!

— То плещет на пляже

Вечерний прибой…

— Пусти!

На Магнитной

Взрывают руду!

— Усни,

То лебедки

Грохочут в порту.

Сестричка страдает,

С больным говоря,

Как будто листает

«Лесного царя»:

«Кто едет, кто мчится…»

Нет-нет, не враги!

Сестричка страшится

Последней строки.

Туча грозовая

Над Магнит-горой

Сашу вызывает

На последний бой.

Тишина палаты

Память бередит,

Ночь вторую кряду

Он свое твердит:

— Мне стоять на старте

В боевом строю,

Мне папаху дайте

Серую мою!

Мне трубить под флаги

Конников лихих!..

— Может, телеграфом

Вызовем родных?

— У меня их тысяча,

Долго вызывать.

Ночь глухая тычется

Звездами в кровать.

— «Нас бросала молодость

На Кронштадтский лед…»

— Уберите волосы.

Положите лед.

— Это — из Багрицкого,

Это — не в бреду…

Ничего, я выстою,

Я домой приду…

. . . . . . . . . . . . . .

Первая плотина

На глубоком дне.

А трубач поныне

На лихом коне.

К полю первой битвы

Улица сошла.

Трубача не видно,

А труба слышна.

Ты от моря синя

Сколько отмахал

Поперек России,

Через весь Урал!

С песней недопетой

Первым принял бой.

Первая победа

Вечно за тобой.

Медью солнечной не блещет

На заре твоя труба,

Но несет багряный светоч

Беспокойная судьба.

Путь ее не укорочен,

Не обрезан в двадцать лет,

Не потерян, не просрочен

Комсомольский твой билет.

Ты идешь Магнитоградом

Мимо доменных печей

С нестареющим отрядом

Самых первых трубачей.

С новым племенем на марше

У огней горы Магнит

Ты, как прежде, поднимаешь

Слово жаркое в зенит:

«Завеса дымовая,

Гудков пальба,

Вторая

Трудовая

Военная

Борьба!»[1]