Серийный убийца: портрет в интерьере

Глава 10 Жуткая парочка

Трудно сказать, как бы развивалась дальше история Муханкина, если бы судьба не свела его с Еленой Левченко. Произошло это вскоре после того, как погибла Л.И. и чудом избежала смерти Т.Ш. Он пребывал в состоянии предельной психической несбалансированности. Чем чаще пробовал он реализовывать свои потаенные многолетние фантазии, тем более заманчивым и неудержимым был импульс, подталкивавший его к дальнейшим опытам. Маньяку хотелось какой-то радикальной ломки всей устоявшейся жизни, возможно, отринуть от себя отвратительную, убогую избу тети Шуры и дяди Саши.

То ли в тете Шуре что-то его по той или иной причине не полностью устраивало, то ли сыграло свою роль её непредвиденное внезапное переселение от одного собутыльника и любовника к другому (второе кажется более вероятным), так или иначе, что-то подвигло Муханкина (который был не в том расположении духа, чтобы спокойно сидеть на одном месте) к поиску. И этот поиск оказался не столь уж длительным, потому что в малых шахтерских и промышленных городках Ростовской области нет недостатка в деклассированных пьяницах и люмпенах, завязать знакомство с которыми, как говорится, проще пареной репы.

О том, где и при каких обстоятельствах Муханкин встретил Сергея У., нам известно только со слов самого Муханкина. В его изложении история знакомства представлена так:

Примерно с неделю я прожил у дяди Саши с тетей Шурой, но меня не устраивала такая жизнь у этих людей, мне нужно было каждый день покупать водки одну-две бутылки и поесть что-нибудь, а ели они много, без меры. Я искал другое место жительства, и в один из последних дней февраля утром на улице Халтурина ко мне подошёл парень и попросил закурить. Я тогда не курил и, соответственно, ответил, что у меня курить нет, я не курю. И задал ему, этому парню, тоже вопрос, не подскажет ли он, где найти флигель, дом или кухню, где мне можно пожить как квартиранту. Этот парень ответил, что не знает, и показал на женщину, которая стояла на другой стороне улицы около дома. Это, говорит, моя бывшая жена стоит, к которой я иногда прихожу по старой памяти сексом позаниматься; у неё хата пустая осталась после смерти бабушки, так что спроси у нее, может, пустит или что подскажет. Я подошёл к этой женщине и заговорил с нею на тему о том, что мне нужна квартира. Женщину эту звали Лена, а того парня, что подходил ко мне, звали Сергеем. Эта Лена охотно предложила мне жить у неё с того же дня. О цене за жилье не говорили, так как я ей сразу сказал, что с продуктами проблем не будет. Судя по её внешности, она была грязновата, да и Сергей на порядочного не походил. Особенно поэтому я этой Лене ничего не обещал.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Таким образом, выходит, что Муханкин познакомился с Левченко до прихода в её дом и явился туда с её ведома. Но не исключено, что все могло происходить и иначе, что со случайно подвернувшимся ему пьяницей Сергеем Муханкин быстро поладил, и именно тот привёл Муханкина к себе домой, где проживал вместе с Еленой Левченко.

27-летняя Левченко родилась на Украине, где в одном из сел Луганской области прошло её детство. Там она вышла замуж, родила в 17 лет, в 1984 году, дочь и вскоре, через год после вступления в брак, развелась. Сами по себе известные нам факты не столь уж значительны, хотя можно предположить, что в девичестве образ жизни Левченко не был образцовым и умеренным. Дальнейшие события в её изложении выглядят так:

С Сергеем У. я познакомилась на Украине в 1988 году. Он приезжал работать в колхоз, в котором я жила. Мы стали с Сергеем У. сожительствовать, и в 1989 году у нас родился сын. Затем у меня умерла мать, и мы решили поехать в Шахты к матери Сергея У., так как было уже двое детей и нужна была помощь. В Шахтах Сергей У. сначала снимал квартиру на Красина (адрес я не помню), потом жили примерно год на Пролетарке, затем меняли еще много адресов в связи с тем, что Сергей У. много пил, не уживался с хозяевами…

С ноября 1994 года мы стали жить по Халтурина, 51. Мы смотрели за бабушкой, которая умерла в декабре 1994 года. Когда мы приехали в Шахты, то Сергей У. поменял очень много мест работы только из-за пьянки. Очень часто он попадал пьяным в милицию. И я, и его мать неоднократно писали заявления на него в милицию, про его систематические пьянки и про то, что он меня избивал.

(Протокол допроса от 3 мая 1995 г.)

Хорошая, видно, была семейка, если и любовница, и мать решали свои взаимоотношения с Сергеем У. при посредничестве милиции, хотя в промежутках, похоже, были не прочь опрокинуть рюмку все вместе. В начале 1995 года Елена была безработной, хотя раньше, до декабря 1994 года, некоторое время работала кондуктором в троллейбусном депо.

Встреча с Муханкиным и её непосредственные последствия в ходе первого после ареста допроса 3 мая 1995 года выглядели так:

С 20 по 23 февраля Сергей У. пил запоем, а 24 февраля он привёл домой какого-то мужчину, сказал, что это его знакомый, зовут его Володя и что этот человек поживет у нас пару недель. Володя принес свои вещи. Сергея дома не было, он пришёл примерно между 11 и 13 часами, а Володя пришёл минут за 30 до этого. Придя домой и увидя этого Володю в доме, Сергей стал на него выступать и его прогонять. Он был сильно пьян, выступал и на меня, говоря, что это я завела себе хахаля. Володя стал его успокаивать, говоря, что ведь он сам разрешил ему пожить у нас. Говорил, чтобы Сергей пошёл проспался, а потом они поговорят на трезвую голову. Сергей схватил со стола нож и бросился на Володю. Володя мне сказал, чтобы я ушла, что он, мол, разберется с ним сам. Мой сын гулял на улице, я вышла, нашла сына, стояла и смотрела, как играет детвора. Отсутствовала я примерно от 40 минут до часа. Когда я зашла домой, то увидела только Володю, и спросила у него, где Сергей, а он мне ответил, что убил его. Сказал, что он сам виноват, что если бы он с ножом не кинулся на него, то ничего бы не было. Затем Володя вытащил за ноги тело Сергея. Когда он его тащил, то оставались следы крови на полу. Мне он сказал, что бил его в затылок, проколов ему шею сзади. Со слов Володи я поняла, что он нанес Сергею не один удар. Затем он показал мне предмет, каким убил Сергея. Это выглядит следующим образом: труба длиной примерно сантиметров 50, внутри неё находится лезвие, которое выкручивается, переворачивается и вкручивается вновь уже лезвием наружу. Тело Сергея он вытащил в сарай. Мне сказал, что ночью его уберет сам. Убил Володя Сергея примерно часа в два дня, вытащил его не в сарай, а в другую комнату. Потом он оделся и ушёл по своим делам. Вернулся часов примерно в 21 или 22. Насколько я знаю, Володя не пьет вообще. Легли спать, спали в одной комнате, но на разных постелях, я спала с сыном. Сын труп не видел, так как труп лежал в нежилой комнате. Часа в 2–3 ночи Володя меня разбудил и попросил выйти на улицу и посмотреть, чтобы никого не было, а он пока вытащит труп в сарай. Я вышла на улицу и стояла там не менее 30 минут. Затем он подошёл ко мне, дал мне мешок, в котором находилась какая-то часть тела Сергея, а сам нес завернутую в тряпку другую часть тела. Сказал, чтобы я ему помогла, и мы все понесли на Грушевский мост. Там он показал место, которое он выбрал, мешок я положила возле камышей. Затем мы вернулись с ним домой, он взял лопату и оставшуюся часть тела Сергея, ноги, которые также были завернуты в тряпку. Мне он сказал, чтобы я оставалась дома. Домой он вернулся часа через два, сказал, что тело закопал. На улице была грязь. Я стала у него спрашивать, что же будет дальше. Он сказал, что уедет и что его больше ничего не интересует, чтобы я выкручивалась сама, как знаю. Я стала говорить ему, что интересно получается: он убил человека, а я должна выкручиваться, на что он ответил мне, что если я кому-нибудь расскажу, то он уберет моего пацана… Поэтому я и молчала. Реально его боялась и боялась за жизнь своего ребенка.

Нетрудно заметить, что главная проблема, от разрешения которой во многом зависит понимание произошедших событий, сводится к тому, чтобы разобраться в роли, отведенной Елене Левченко в этой истории. Кто она — соучастница преступления, его главный организатор и вдохновитель или жертва, подысканная маньяком и необходимая для усовершенствования разработанной им модели поведения? Разобраться в этом не так просто, так как Муханкин недвусмысленно подсовывает нам версию активной вовлеченности Левченко в события, в то время как она настаивает, что её следует считать несчастной, жалкой и безвольной жертвой. Попробуй скажи, кто из них прав, коль скоро не вызывает сомнения, что любовник Елены был убит Муханкиным у неё на глазах, а его расчлененный на части труп они под покровом ночи по частям вынесли из дому и захоронили в потаённом месте. Впрочем, нам представляется, что сопоставление рассказов главных действующих лиц этой истории позволяет вычленить истину. Пока же дадим слово обоим и позволим им высказаться до конца. Версию Левченко мы в общих чертах уже знаем. Посмотрим теперь, какое видение произошедшего предлагает Муханкин.

В тот же день я перешёл от тети Шуры к этой Лене со своими вещами на квартиру. Соответственно, выпивка началась по «кому случаю, да у Лены стояла десятилитровая банка вина самодельного. Отметили мой переезд мы с Леной на пару. Я тогда на прощание у тети Шуры пил водку, прежде чем перейти к Лене. Плюс к спиртному можно добавить снотворное в виде таблеток, летом перемолотых в порошок: я время от времени понемногу принимал их для успокоения нервов, и уже к вечеру мне было хорошо по моим, так сказать, меркам.

Вдруг нежданно-незванно в доме появился Сережа, с которым я утром встречался на улице по поводу курева. Началась перебранка его с Леной. Сережа был изрядно пьяный, грязный, помятый. Я в их разборки не лез, а вышел на улицу. Вышла и Лена, начала меня уговаривать не уходить и потащила меня в дом. Я ей сказал, что меня их разборки не интересуют и вся эта комедия мне очень не нравится. Зайдя в коридор, Лена начала говорить, что он будет бить её и издеваться, а «при тебе Сергей побоится меня тронуть».

Тут дверь из дома в коридор резко отворилась и появился Сергей. С насыщенной русской бранью накинулся он на меня, кричал, что мы, мол, уже сговорились, трахнулись и т. д. и т. п. Я с Сергеем не разговаривал, лишь попросил его отдать мои вещи, чтобы я ушёл. Какой-то кошмар творился вокруг меня: с одной стороны, Лена истерически толкает меня в дом, а из дома Сергей впереди меня разоряется с угрозами и оскорблениями. Почему-то Сергей сказал: «Иди и забери свои монатки и уе…», — а я ему сказал, что в дом не пойду, пропади вы пропадом с этой Леной и вашей хатой.

Около помойного ведра справа от меня, впереди, стоял мой пакет, в котором лежал штык (или, можно сказать, заточка). Я нагнулся, поднял пакет и попросил Сергея отдать мои вещи, а Лена втолкнула меня на пару шагов вперед в дом и закрыла за собой дверь. «Никуда этот парень отсюда не пойдет, — сказала она Сергею и спряталась за мной. — Это ты пошёл на х… Ты здесь никто, и с тобой я не живу с декабря месяца, так что вали отсюда».

Меня уже начало накрывать от их криков, и я уже хотел сам забрать свою сумку с вещами, как вдруг Лена закричала. Я повернулся и увидел, как на меня уже обрушивается Сергей с ножом в руке. Я успел как-то увернуться и подставил моментально вперед себя пакет со штыком. Сергей отпрыгнул к стене около печки и как-то неестественно сказал, что он пошутил, а тем временем уже нож полетел на пол из его руки. Лена кричала, как истеричка: «Дай ему! Дай ему!» — и толкала меня вперед, а я уже был в невменяемом состоянии. Насколько помню, дальше я бил его в разные части тела плашмя или торцом этого штыка, и потом куда-то мы этого Сергея тащили, но потом выяснилось, что он лежал всего лишь в соседней комнате. Под утро, помню, я просыпался, выпил две-три капли нашатыря, горсть витаминов разных и пару глотков хлористого. Через силу поел, и через некоторое время мне стало легче.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Мы видим, что себе Муханкин отводит совершенно пассивную роль. Он попросился пожить к какой-то замарашке за просто так, пообещав краденых продуктов. Её пьяница-сожитель (будто бы уже выгнанный из дома) явился и начал дебоширить. Муханкин, невменяемый от выпитого спиртного и «снотворного», попытался, тихо взяв вещи, уйти, но хозяйка квартиры провоцировала обострение, и Муханкин, не владеющий собой и практически не понимающий, что происходит, выглядит инструментом в её руках. Но дальше больше:

Выпил я валидола и лег на постель, на которой спал. Конечно, когда проснулся, то не понял, где нахожусь, но через некоторое время определился. Все было убрано и стояло на своих местах. Я думал, что бред какой-то, то ли сон, то ли нет. Я обратил внимание, что Лена не спит и смотрит, что я делаю. Потом я разделся и лег, если не спать, то хоть лежать и размышлять о жизни. Тут Лена встала и легла со своей кровати ко мне, запустила руки ко мне в трусы, шептала, что хочет меня, удивлялась, что у меня много везде наколок на теле и что в общем-то сделано красиво, и слово за слово — вступила со мной в половую связь.

(Протокол допроса от 20 июля 1995 г.)

Итак, за стеной лежит труп убитого любовника, а хозяйка дома, если верить Муханкину, уже не только навела полный порядок, но и совершает нечто вроде сексуального насилия, оторвав его от философских рассуждений о жизни.

Такая картина событий выглядит совершенно недостоверной. Каждому, кому приходилось сталкиваться с проблемой серийных убийств на сексуальной почве, известно, что маньяки, садисты, извращенцы, некрофилы несостоятельны как мужчины и не способны, как правило, к традиционным формам половой близости. Не всегда они приходят к пониманию этого сразу. Иной раз требуется накапливание достаточно длительного негативного опыта, прежде чем преступник начинает осознавать, что он не такой, как все, и что ему нужно искать более соответствующие особенностям его психофизиологического устройства формы удовлетворения. Вспомним, что Чикатило, например, неоднократно пытался сперва насиловать своих жертв, но, убедившись в своей неспособности совершить с ними половой акт, стал поступать иначе: сперва убивал жертву, а потом уже совершал сексуальные действия с трупом.

В иных случаях сексуальные маньяки в какой-то мере совмещают более или менее традиционные отношения с женщинами с убийствами на сексуальной почве. Так вёл себя, скажем, один из самых страшных маньяков США Тед Банди, и то же наблюдается у Владимира Муханкина. Но истинным призванием маньяка, конечно же, является убийство. Только оно дает совершенно особенный и по интенсивности и мощности импульс к чувственным переживаниям, и никакой реальной женщине не дано конкурировать ни с трупами жертв, ни с их фантазийными двойниками в видениях и снах преступника. Известно, что последние подруги Теда Банди отзывались о нем как о весьма посредственном любовнике, и мы не сомневаемся, что те женщины Муханкина, которые (в отличие от фантастических «героинь его романов») состояли с ним в тех или иных формах половой близости, сказали бы о нем то же самое. Достаточно упомянуть, что половой акт с Левченко в ночь после убийства был единственным в своем роде за всю историю их длившейся чуть более двух месяцев связи.

Очевидно, возбуждение, пережитое во время и в результате убийства, а также соседство с трупом Сергея У., которым еще предстояло распорядиться, действовали на Муханкина как сильнейший психологический допинг, и он временно преодолел границы своих возможностей. Вряд ли само по себе это было для него так уж важно, но он мог рассматривать обычные сексуальные действия с женщиной как средство самоутверждения. Тем более, что в этой ситуации налицо и очевидный садистский компонент. Шутка ли принудить женщину к физической близости, когда за стеной лежит еще не остывший труп её любовника?

Можно также предположить, что у Муханкина к этому времени уже имелся известный опыт сексуальных подвигов, совершенных после предшествующих убийств. Внимательно проанализировав его записки, дневники и показания, мы по множеству его оговорок и высказываний пришли к выводу, что всякий раз, совершив убийство, он устремлялся в квартиру женщины, с которой поддерживал в то время некую видимость стабильной любовной близости: сперва к Людмиле Б., а затем к Марине Б. Можно представить себе, с каким выражением, весь пребывая в иной плоскости бытия, представляя себе терзаемую, рассекаемую и расчленяемую женскую плоть, он овладевал то ли Людмилой, то ли Мариной. Вряд ли он был при этом добрым или ласковым любовником. Более вероятно, что под влиянием темных, скрытых дум его пальцы впивались в их тела, заставляя взвизгивать от боли и страха, и на следующий день многочисленные ссадины и кровоподтеки напоминали об этих, мягко говоря, своеобразных взрывах страсти.

Вряд ли Муханкин при таком поведении мог надолго задерживаться у своих любовниц. Те должны были проникаться чувством бессознательного ужаса, побуждавшим их прогонять его прочь. Но и самому маньяку они быстро становились в тягость, потому что убивал он все-таки не каждый день, и потому неимоверно трудно (если не сказать невозможно) было имитировать регулярно позывы к не очень сущностно ему нужной страсти.

Итак, убийца довёл до полукоматозного состояния психологически подавленную им женщину и потешил свое тщеславие. Теперь нужно было разобраться с трупом. В его версии событий он выглядит подручным, в то время как Левченко отведена роль умелого мясника и захоронителя.

Может быть, часов в десять дня следующего я ушёл в центр города. Там я пил пиво вперемешку с водкой и, может быть, вечером (точно не помню) я пришёл домой к Лене. Был разговор о том, что случилось, и надо было решать, что делать с трупом Сергея. Для меня все происшедшее было ужасно. Было плохо на душе. С Леной мы пили, помню, водку и вино самодельное её. На другой день, помню, Лена говорила, что мы его, Сергея, перетащили в сарай и что он там лежит, накрытый тряпками, а сарай под замком. Потом Лена куда-то ходила, спрашивала тачку якобы для её нужд (ей, мол, что-то нужно перевезти), но никто не дал. А труп Сергея все еще лежал в сарае. Наступил вечер, я уже пришёл из города, как всегда, подвыпивший. Лена не находила себе места, все нервничала и психовала и меня нервировала своим психом и поведением. Я ей, правда, говорил, что это не мои проблемы насчет Сергея, пусть что хочет, то и делает с ним. Тогда, уже где-то после полуночи, Лена мне велела идти в сарай и откинуть с трупа Сергея тряпки. Я так и сделал, как она сказала. Зашла Лена в сарай, как-то неожиданно появилась в дверях с топором в руках. Я хоть и был пьян, но её лицо не внушало мне доверия, и я взялся за штыковую лопату, рядом стоявшую, и начал вроде как подгребать к печке уголь. Лена топором разрезала всю одежду Сергея и рубанула топором по плечу трупа, потом еще и еще, пока не отрубила сначала одну руку, потом другую. Я стоял и смотрел на то, что она делает, и, как мне показалось, она делала это довольно хладнокровно. Этого я не ожидал, и самому стало жутко от такого зрелища.

Далее все было так. Лена отрубила голову Сергея и положила её рядом с руками. Раздвигая ноги трупа, Лена попросила, чтобы я поддержал одну из ног, так как ноги не расходились и были как деревянные. Я поддержал одну ногу, Лена её отрубила, отложила в сторону и затем отрубила вторую, и тоже её отложила к остальным отрубленным частям. Затем она ушла в дом и возвратилась с тряпьем старым и мешками. Крови вокруг не было, так как труп Сергея сутки пролежал и застыл. Уложив туловище в тряпье и засунув его в мешок, Лена мне сказала: «Это ты будешь нести, а руки, голову и ноги я понесу». Руки, ноги и голову она положила в тряпье, засунула в мешок. Я понял, что мы куда-то пойдем зарывать эти рубленые части. Лена дала мне лопату и сказала, что знает, где это все можно зарыть.

Оказалось так, что мы пришли к заболоченной части речки Грушевка. Лена из мешков вытряхнула все части трупа, сложила тряпье отдельно, взяла лопату и пошла рыть грязь. Я сидел и присыпал, так как был пьян да еще и снотворное днём принимал. Руки, ноги и голову трупа, как я понял, Лена зарыла в разных местах. Часть каких-то тряпок она спалила там же, около речки Грушевки, а часть тряпок или одежды Сергея Лена забрала с собой, уложив их в мешки. Она мне оставила лопату, сказала, что идёт домой. «Ты, — говорит, — смотри, не усни, давай зарывай быстрее и возвращайся домой». Я кое-как вырыл ямку, бросил туда туловище трупа и засыпал все землей. Когда я вернулся домой, Лена не спала. Предложила мне выпить по такому случаю за упокой души Сергея. Что и сколько мы пили, не помню.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Кратко, но очень эмоционально та же версия представлена и в муханкинском «Дневнике».

Я убил еще одного человека, Ленкиного сожителя. Мы оба виноваты — и я, и он. Если б он не кинулся на меня с ножом, я бы все же ушёл из этой хаты и искал бы другую. Все так нелепо и дурно получилось. Если б знал, что так получится, ни за что не переступил бы порог этого дома. Я и без них под колпаком ходил и живу в постоянном страхе, а тут еще их разборки, скандал. Я не мог понять сам, как все быстро получилось между нами: он меня, я его — и уже не смог остановиться, бил куда попало и сколько, не помню. Вот дурак, нарвался на свою голову! Теперь уже все, мы его зарыли у Грушевки. Лена тоже не подарок, не нашла тачку, чтобы вывезти его. Взяла и порубила его на части. Мне аж жутко стало от такого зрелища. Вот баба дает! Никогда бы не подумал, что так может быть. Хорошо, хоть пацан ничего не видел. Уже третий труп на мне, как закон подлости. Какая-то сила ведет меня в гроб. Мне так тяжело. Я был на другой стороне Грушевки, смотрел, где мы зарыли части от Сергея с той стороны, а над камышом показалось, как будто он стоит и последние свои слова говорит: «Я пошутил, я пошутил, я пошутил…» Аж жутко становится от этого. Я посидел на берегу, помянул его, а он все равно из головы не выходит, и во сне опять Ленка появляется в дверях сарая с топором, со звериным, дьявольским лицом и начинает рубить труп, а я опешил, и хочется что-то сказать и передвинуться, а не могу. Одни кошмары.

Никто не присутствовал, конечно же, при том, как орудовала эта жуткая парочка, но нам кажется, что, зная обоих, относительно легко можно восстановить реальную картину той ночи. Мы представляем себе Муханкина, остервенело рубящего одеревеневшее тело топором, матерящегося, поносящего и убитого и его сожительницу. Видим, как пот ручьями льется по лицу этого маленького тщедушного человечка, его влажную, прилипшую к телу рубаху, чувствуем, как ощущение приятного тепла распространяется по всему его телу. Также представляем себе и жалкую, не по годам старообразную, полупьяную женщину с перекошенным лицом, которая замедленными движениями, как лунатик, передвигается вокруг кромсаемого трупа. Это не женщина, не человек, а некий человекоподобный автомат, который четко и безмолвно выполняет дикие команды, поступающие от опьяневшего от запаха крови зверя.

Какому-то психологу или социологу еще, возможно, предстоит дать объяснение странной роли речки Грушевки в тех кровавых драмах, которые разыгрывались в последние десятилетия на её берегах. Чем объяснить, что эти места оказались столь притягательными для самых страшных и жестоких маньяков нашего времени? Почему в непосредственной близости отсюда обосновался в купленном им домике Андрей Чикатило, совершил там первое свое убийство и именно к этой речке направился хоронить убиенную девочку? Почему и в дальнейшем он возвращался к Грушевке? Почему и Муханкина потянуло сюда? Потому ли, что он стремился следовать по стопам Чикатило, желая превзойти его? Это вполне возможно, если учесть высказывания самого Муханкина. Но, может быть, в самой этой местности есть нечто такое, что стимулирует её криминогенный характер?

Встреча с Левченко дала новое направление планам Муханкина, хотя это, наверное, стало очевидно для него не сразу. Не забудем, что в происшедшем был немалый элемент случайного. Он не мог знать заранее, что на улице ему попадется пьяница Сергей и тот приведет его в дом своей любовницы Елены, что там они выпьют все вместе и возникнет пьяная ссора, которая вызовет такой приступ агрессии, что произойдет убийство.

Быть может, убийство Сергея У. было единственно реально непредумышленным во всей серии. Само по себе оно не было нужно Муханкину, но когда все произошло — и так, что он понял, в какой мере Елена Левченко находится в его власти, то даже ненужная смерть задним числом обрела немалый сущностный смысл. Никогда он, наверное, не чувствовал такого сладострастного желания совершить половой акт с женщиной, как в ту страшную ночь, когда труп Сергея лежал за запертой дверью. Это было новое для него ощущение. Подумать только: он убил человека, его только что остывшее тело совсем рядом, а его дрожащая от ужаса, почти лишившаяся дара речи женщина в одной постели с тобой, и можно делать с ней что угодно: она все выдержит, все стерпит, разве что задрожит еще сильнее мелкой дрожью, потому что знает, насколько человеческая жизнь ничего для тебя не значит и как легко тебе будет, если что, подвести под ней жирную финальную черту. А рядом, в соседней кроватке, безмятежно посапывает её маленький сын, и она нет-нет да и стрельнет глазом в его сторону и, наверное, мысленно повторяет: «Нет, нет! Боже, только не его!»

Подобное соединение воедино нескольких факторов: стимулирующе действующего мертвеца (за которым нет нужды отправляться на кладбище), ребенка, чья судьба, можно сказать, реально оказалась в его руках, и насмерть перепуганной женщины, еще не оправившейся от шока, боящейся и за собственную жизнь, и — особенно — за жизнь сына, позволило маньяку испытать то чувство беспредельной власти, о каком он даже не смог бы помыслить прежде. Чувство власти было даже более пьянящим, чем половой акт с этой «замарашкой». Не случайно он оказался единственным в своем роде. Важнее казалось другое: заставить её стать непосредственным соучастником и свидетелем последующих актов насилия, убивать и, убивая, наблюдать за тем, как поведет себя она, как задергается её лицо, затрясутся руки, как она начнет нервически дрожать, примеряя ситуацию на себя, подставляя себя на место очередной жертвы, как подумает: «А ведь в следующий раз он и со мной может так», — и, подумав, покроется от ужаса холодным потом и, отогнав неприятную мысль, станет прислуживать — смиренно, подобострастно, ретиво, надеясь, что зверя можно ублажить, убаюкать, успокоить. Она станет подольщаться к нему всеми мысленными способами. И всякий раз, когда он с заметной брезгливостью оттолкнет её от себя, показывая тем самым, что как сексуальный объект она более его не интересует, она, не понимая подлинных мотивов его отвращения к возможной близости, будет мысленно трястись от страшного предположения, что, может быть, уже сейчас, вот сейчас…

Не следует думать, что план вызрел сразу, Муханкинская жизнь шла своим чередом, и общение с Еленой Левченко было, видимо, лишь одним из её элементов. Он по-прежнему сновал между различными городами Ростовской области, бродил по ночным улицам, вспоминая о тех жертвах, которые оказались на его пути за последние недели, подыскивал новых (хотя и без прежнего энтузиазма) и, конечно же, воровал все, что подворачивалось под руку.

Особенно дерзким было нападение на шахтинский комок в ночь с 9 на 10 марта. Наивны все же до чертиков наши отечественные торгаши! Думают, что если у них стоит сигнализация, или решетки мощные на окнах, или двери бронированные, то можно расслабиться, безмятежно резвиться с девочками или находить себе еще какие-нибудь симпатичные увеселения. Так ведь только последний дурак пойдет крушить металлические двери и решетки! Вы нас за лохов не держите!

И Муханкин взялся за дело нетрадиционно. Проведя заранее разведку, он обнаружил, что к интересующему его объекту можно подобраться сзади, где никогда никого нет, где условия, можно сказать, идеальные. Правда, никаких тебе окон и дверей, да и кому они нужны?! И вот, вернувшись сюда ночью, при помощи своего верного штыка, который уже не раз пускался в дело и которому еще предстояло сослужить ему службу, он умелыми движениями стал выцарапывать застывший раствор из цементной кладки.

Труднее всего было выбить первый кирпич. Стена попалась упрямая, раствор кто-то замешал отменный, и, казалось, ничего не выйдет. Но он приналег, вложил в это дело все присущее ему упорство, и, в конце концов, сатанинское прилежание принесло ожидаемые плоды. Кусок кладки провалился вовнутрь, и скоро в стене уже зиял неправильной формы проем. А дальше дело техники, и — гуляй, Вася!

Выставил [ограбил] магазин: есть и водка, и конфеты, и печенье, и супы, и консервы, и даже томаты. Лена рада и хоть бы спасибо сказала. Еще не знаю, чего ей надо. С восьмым марта перед этим поздравил всех подряд, кого знал, и даже сходил алкашку тетю Шуру поздравил. И соседку тетю Фаю. А Ленке принес большой букет разных цветов с кладбища. Наде на кладбище отнес живые цветы в баночке. Они, наверное, замерзнут. Ну ничего страшного, главное — это внимание. Я ей все рассказал, что произошло со мной. Она мне сочувствует. Но помочь ничем не может.

(Из «Дневника»)

Муханкин унес с собой все, что смог, причем, можно сказать, на глазах у милиции. Похищенное (на сумму более 5 миллионов) он сперва спрятал в яме поблизости, а потом возил частями на велосипеде в дом сообщницы поневоле. Причем всякий раз он проезжал мимо милиционеров, расследовавших обстоятельства совершенной им кражи.

И все-таки вся эта суета происходила лишь потому, что надо было, во-первых, чем-то заполнить свое существование, а во-вторых, иметь время, чтобы продумать все в деталях. Потому что на этот раз, впервые после Натальи Г., чьи косточки были обглоданы, как мы помним, грызунами в волгодонском овраге, у маньяка была возможность заблаговременно присмотреть себе жертву и, возможно, психологически подготовиться к общению с ней. Ею стала подружка Елены Левченко Галина М.

Обстоятельства своего знакомства с Галиной М. Елена Левченко описывает так:

Мы познакомились в конце весны — начале лета 1994 года в городе Шахты на квартире моего знакомого (его имя Виктор)… Проживает этот Виктор в многоэтажном доме по улице Стеклова. Дом его находится рядом с домом Галины М. Я тогда вместе со своим сыном стояла на квартире у этого Виктора. Галина М. приходила в гости к Виктору почти каждый день, там мы познакомились и подружились. Я знала, что у Галины есть дочь Елена, которая училась в школе. Я неоднократно бывала в гостях у Галины М. Там мы выпивали. Галина любила выпить. Также мне с её слов было известно, что она работала в психиатрической больнице. Жила Галина с дочерью. Я видела, что Галина часто меняла мужчин, можно сказать, что она была женщиной легкого поведения. Но, несмотря на это, отношения у меня с Галиной были отличные. Родных Галины я не знаю. Мне было известно со слов Галины, что она живет без мужа, с которым развелась, бывший муж уже живет с другой семьей и Галине больше не помогал материально.

(Из протокола допроса от 11 мая 1995 г.)

Итак, мы получаем совершенно определённое представление о Галине М. Деклассированная женщина, проститутка и, по-видимому, алкоголичка, она, как показывают исследования о серийных убийцах, логически попадает в группу риска, поскольку маньяк, планирующий свои действия, можно сказать, заранее знает, что едва ли кто-то когда-нибудь её хватится и станет искать. Кстати, именно к этой категории относилось значительное число жертв Чикатило.

Эту акцию Муханкин впервые детально планировал. И в эти планы была вовлечена Елена Левченко. А преступник ожидал, предчувствовал удвоенное наслаждение: от того, как предстояло обойтись с Галиной М., и от того предугадываемого ужаса, который должна была испытывать в его присутствии Елена Левченко. Учтем, — скорее всего, не от самих совершаемых действий (для Левченко едва ли столь важны были моральные и нравственные принципы), а от мысли, что такая же судьба может быть уготована ей самой.

Кровавая драма разыгралась 18 марта 1995 года, и в описании Елены Левченко она выглядит так:

В пятницу я вместе со своим знакомым по имени Володя была в гостях у Галины. Тогда же мы договорились встретиться с Галиной на следующий день — в субботу — в 17 часов. Я так поняла, что у Галины М. и у Володи были взаимные симпатии друг к другу. Встретиться мы решили у Галины — просто посидеть, поговорить. На следующий день, как я уже говорила, в субботу, я вместе с Владимиром пришла домой к Галине. Мы посидели у Галины примерно полчаса. Дочь её также была дома. В доме у Галины спиртного не оказалось, поэтому Владимир предложил прийти к нам… Галина согласилась, и мы пошли. Когда мы выходили из подъезда дома, то я видела, что рядом стояла легковая машина и с Галиной поздоровался какой-то мужчина. Галина шла под руку с Владимиром, а я вела под руку дочь Елену. По дороге мы пошли в сторону школы. В районе, где уже были постройки в виде частных домиков, Галина встретила женщину лет 40, с которой поздоровалась. Эта женщина несла сумку и пожаловалась Галине, что ей некому помочь и она даже сумки сама таскает. Из знакомых больше по дороге никого не видела… Когда мы пришли домой к нам, то дети пошли играть в другую комнату. Галина помогала Владимиру накрывать на стол. Затем мы поужинали, выпивали спиртное. Было заметно, что Галина опьянела. Просидели мы в доме около полутора часов. Дети — мой сын шести лет Дмитрий и Елена — играли в доме. Затем Владимир предложил нам пойти прогуляться. Я и Галина согласились. Дети остались дома. Мы ушли. На улице уже было темно. На Галине М. тогда были надеты черные «лосины», сапоги коричневого цвета на каблуке, свитер темного цвета, капор синего цвета, пальто на синтепоне. Владимир был одет в коричневые брюки (насколько я помню), черную куртку типа ветровки. Был ли у него головной убор, я не помню…

Мы пошли по улице в сторону автовокзала. Шли мы по тротуару вдоль асфальтированной дороги, которая ведет из города Шахты в сторону поселка Каменоломни. Затем свернули с асфальта и пошли по грунтовой дороге в сторону частных доллов. Галина даже постучалась в какой-то дом, но я не поняла, в какой. Вышел какой-то пожилой мужчина и обругал нас за это. Володя отстал от нас. Затем Галина сказала, что она пьяная и хочет спать. Мы решили пойти домой. Галина предложила выйти на асфальтированную дорогу через овражек. Я шла с Галиной под руку. Когда мы спустились в овражек, то Галина шла от меня по левую руку. Вдруг Галина упала. Я подумала, что она споткнулась, но тут увидела сзади Владимира. У него в руке была металлическая труба сантиметров 50. Владимир оттолкнул меня в сторону. Я испугалась, но продолжала стоять рядом. Я боялась закричать, потому что думала, что Владимир может убить меня, а затем моего сына. Владимир наклонился к лежащей на земле Галине. Я видела, что Владимир снял с Галины пальто и дал его держать мне. Я взяла пальто. Затем Владимир задрал кверху свитер Галины и начал колоть её в грудь. Колол Владимир Галину трубой, которую держал в руках. С одного конца трубы в неё было вкручено лезвие примерно сантиметров 15. Я раньше видела дома у Владимира эту трубу с выкручивающимся лезвием. Но я не видела, чтобы Владимир брал эту трубу с собой, когда мы шли гулять. После этого Владимир снял с Галины серьги и обручальное кольцо, а также серебряные кольца. Все это он положил себе в карман брюк. После этого я сразу спустилась к асфальтированной дороге. Я была испугана и стала ждать Владимира на дороге, поскольку он мне сказал, чтобы я его подождала. Минут 10–15 Владимира не было. Когда он спустился ко мне, то сказал, что оттащил Галину в кусты и бросил её там, а также сообщил, что разорвал ей влагалище трубой. Трубу, которой Владимир колол Галину, он забрал с собой.

Когда мы пришли домой, дети уже спали. Владимир затем вышел из дома и отсутствовал минут 40. Когда Владимир пришёл, то сказал, что ходил за ключами от квартиры, которые оказались у Галины М. в сапогах. Владимир сказал мне, чтобы я с ним пошла на квартиру к Галине, чтобы взять оттуда какие-нибудь вещи. Я согласилась, и мы пошли. Дети остались спать дома. В квартире Галины мы взяли хрусталь, фарфоровую посуду, набор вилок, ложек, ножей из нержавеющей стали и другой набор из металла желтого цвета. Также Владимир взял там одежду, чистые простые. Все это мы погрузили в черную и коричневую большие сумки. Эти сумки мы принесли к нам в дом…

(Из протокола допроса от 11 мая 1995 г.)

Хотя в интерпретации Елены Левченко ей отведена в целом пассивная роль, необходимо отметить, что, несмотря на это, она достаточно наглядно раскрывает уготованные ей в муханкинском плане функции помощницы и соучастницы. Мы можем также представить себе, что она должна была испытывать, когда у неё на глазах Муханкин заколол Галину М. ударами штыка (в общей сложности он нанес более 30 ударов).

Наверное можно поверить Левченко, когда она утверждает, что Муханкин отослал её подальше, к дороге, прежде чем приступить к наиболее «интимным» действиям с трупом. В этом овражке не было никого, кроме них троих, и потому любые утверждения в равной мере недоказуемы, но внутренняя логика психологической установки маньяка, проанализированная нами ранее, свидетельствует, что он вряд ли захотел бы иметь свидетеля в момент удовлетворения своих патологических некрофильских позывов.

Симптоматично упоминание Левченко о том, что Муханкин сообщил ей, как он распорядился с трупом Галины и как разорвал её влагалище трубой. Очевидно, что Муханкин совершенно сознательно, из садистских соображений, описывал детали своих действий, стремясь затерроризировать женщину, и он, несомненно, ощущал особое извращенное наслаждение, наблюдая за её реакцией.

Версия самого Муханкина, как нетрудно догадаться, меняет роли участников событий на прямо противоположные, и в ней именно он становится послушной марионеткой матерой, безжалостной и хладнокровной убийцы.

После убийства Сергея я до 18 апреля проживал у Лены. В начале апреля Лена мне предложила сходить в гости к её подруге Галине, у которой мы уже как-то раз были и распивали спиртные напитки. Я заметил, что у них шли разборки между собой из-за каких-то вещей Лены, которые якобы не отдает какой-то парень из соседнего дома, где Лена когда-то жила на квартире. Мне показалось, что между Галой и Леной не очень хорошие отношения, так как Лена наезжала на Галу на повышенных тонах и требовала от нее, чтобы та все забрала от какого-то парня и возвратила ей, а то хуже будет и тому парню, и Гале.

И вот мы пришли к Гале, и оказалось, что в тот день Лена с Галой договорились встретиться у Галы дома. Я в их женские разговоры не лез. Как всегда, я был подвыпивший и толченых транквилизаторов типа тазепама принял, по-своему кайфовал, и мне было хорошо да и ладно. А то, что всегда творилось вокруг, мне было до лампочки, если я под этим делом. У Галы было немного выпить водки и кое-что закусить. Лену это, по-видимому, не устроило, и она предложила Гале сходить в гости к нам домой, так как там была и выпивка, и закуска, и водки было много. Гала, видно, падкая до спиртного, согласилась пойти погулять, повыпивать.

И вот я, Лена, Гала и её дочь пошли к Лене домой. Часов, может быть, до одиннадцати ночи мы втроем выпивали. Пили водку. Потом Лена предложила нам куда-то пойти продолжить праздник — то ли к подруге какой-то, то ли к друзьям, у которых есть машина, и сказала, что после гуляния она скажет, чтобы Галу с дочкой отвезли на машине домой. Мы вышли в город и пошли по большой улице в сторону вокзала. Я, как всегда, принял снотворного порошка, который у меня был в пузырьке из-под витамина, и мне было хорошо: все в разных тонах и красках, как говорится. Лена и Гала шли впереди, а я шёл сзади них. Около вокзала Лена с Галой заспорили о чем-то. Тут что-то им приспичило. Пока Галы не было, Лена начала мне навязывать свою волю, стала настаивать, что Гале нужно дать по башке и так дать, чтобы ничего не вспомнила. Мол, тебе какая разница. Или слабо? Я отказался, сказав, что это её проблемы. Чего ради я должен её бить?

Не помню, что Лена еще говорила, потому как я по-своему балдел от спиртного и снотворного. Когда вернулась Гала, мы пошли мимо каких-то домов в сторону Каменоломен. Помню, какой-то скандал, что ли, между Леной и Галой произошёл. Кто-то из них стучался в какие-то ворота и кого-то вызывал, а я сидел на лавочке и присыпал. Какой-то мужской голос, слышал, что-то кричал и посылал их на х…. Потом Лена и Гала забрали меня с лавочки, и мы пошли, как я понял, в сторону автотрассы. По дороге Лена отдала мне сумку тряпочную с моим штыком и говорила: «Давай, давай её!» Меня уже и без того начинало накрывать, а тут она еще тормозит меня, на нервы действует.

Помню, мы вниз с бугра спустились, а Лена, как собака, догавкалась, дотолкалась, что я действительно Галу этим штыком плашмя, кажется, ударил. Помню, Гала лежит на земле, Лена что-то из одежды с неё стаскивает, а я рядом сижу, ничего не пойму, зачем, что и почему. Вижу, Лена забрала у меня штык, и слышно было, как под ним что-то скрежещет, а Лена его крутит, корпусом своим навалившись сверху, в разные стороны. Помню, что я выхватил из её рук этот штык и, кажется, упал в обратную сторону. Не помню, то ли тащил Галу куда с того места, то ли нет. Помню, что я сижу на каких-то плитах бетонных и Лена бегает, меня ищет. Когда она меня нашла, что-то говорила, и мы куда-то пошли.

Как оказалось, пошли мы домой. Она откуда-то вытащила тачку на резиновом ходу, и мы опять куда-то пошли. Я помню, что оказался в какой-то квартире. Это была квартира Галы. Лена что-то упаковывала, а я сидел на кухне и, помню, пил водку. Что она мне там говорила, уже не помню. Какие-то таблетки и шприцы с солутаном перебирал. Потом Лена меня грузила какими-то узлами, что ли, и мы выносили все на улицу к тачке. И помню: я тяну эту тачку по улицам и каким-то проулкам. Я останавливался, может быть, не раз, не понимая, что к чему и что за тачку тяну, как ишак. И когда я останавливался, откуда-то появлялась Лена и заставляла идти и идти.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Хладнокровно планирующий свои действия убийца хочет, однако, представить себя чуть ли не невменяемым. Постоянно упоминаются спиртное и транквилизаторы, а все его сообщения и утверждения имеют некий предположительный, гипотетический характер, поскольку имитируют мировосприятие человека, у которого весьма смутное и неадекватное представление об окружающем его мире. Он, правда, из тактических соображений признается, что оглушил Галину. М. ударом рукоятки штыка по голове, но все остальные действия приписываются им в основном сообщнице.

Еще более прямо обвинения в адрес Елены Левченко высказаны в псевдодневнике, где, в характерной для этого текста предельно развязной манере, он предлагает своему основному читателю Яндиеву и мотив, объясняющий её действия, — предельное корыстолюбие, которое побуждает Елену из-за каких-то «шмоток» лишить жизни свою подругу.

Вот и еще один кошмар на голову! Когда же это кончится? Опять убийство, и опять ужасы. Я почти ничего не помню. Почему так? Я не пойму, что со мной происходит, сколько их еще будет. Ну что за б… такое? Какая все же Лена гадина жестокая! Вонзила мою швайку своей подруге в сердце и крутила там, пока я не вырвал швайку из её рук. Ну что она с этого поимела? Пальто и фентеля? Шмотки из хаты? И это стоило жизни подруги и её дочки? Она говорит, что мы её подругу Галю на спуске бросили, говорит, что мы её убили, а я почти ничего не помню. Пойду как-нибудь гляну на то место. Но я ж её подругу, кажется, ударил не насмерть. Все равно: насмерть — не насмерть, меня уже много раз расстрелять надо.

(Из «Дневника»)

Небезынтересно отметить, что наш повествователь, забывшись, невольно выдает здесь свои глубинные психопатологические пристрастия; именно они, конечно же, побуждают его, как всякого серийного убийцу, возвращаться на место преступления, чтобы еще раз пережить в уме чувственно-эротический аспект связанных с ним воспоминаний.

Однако Муханкин не ограничился убийством Галины М., он также лишил жизни её 8-летнюю дочь Лену. Левченко утверждает, что не принимала в этом участия, и о гибели девочки высказывается весьма лаконично.

Пришли мы домой утром часов в семь. По дороге Владимир сказал, чтобы я одела сына Дмитрия и ушла из дома, что я и сделала. Назад с сыном я пришла часа через полтора. Когда мы пришли, то я увидела, что пол чисто вымыт, а дочери Галины, Елены, уже нет. Я спросила у Владимира, где девочка, и он мне сказал, что «убрал» её. Также он сказал, что закопал Лену на каком-то терриконе. Владимир попросил меня постирать наволочку и покрывало, где были небольшие капли крови. Я постирала эти вещи. Владимир меня припугнул, что убьет меня и моего ребенка, если я расскажу о случившемся. Я испугалась и не стала никому ничего говорить.

(Из протокола допроса от 11 мая 1995 г.)

Но мы располагаем и устрашающим описанием Муханкина. Это, конечно же, жуткий, пугающий текст. Читать его очень и очень неприятно. Но беда состоит в том, что едва ли кто-нибудь, кроме самого маньяка, способен с такой степенью достоверности воспроизвести все факты, связанные со зверским убийством ребенка, виновного всего лишь в том, что он родился и вырос в условиях социального дна. В этом описании обращает на себя внимание то обстоятельство, что, хотя маньяк и пытается лукавить в отдельных деталях, в целом он, как никогда достоверно, воспроизводит свои действия.

Как мы оказались с Леной дома, не помню, все в памяти идёт наплывами и вспышками. Тем более, сутки не спать да плюс ко всему столько выпивать в наложение к снотворному сверху. Конечно, поневоле будешь чумной. Мне хотелось спать. Помню, что лопатой по ставням окна бью. Какая-то вода, в доме сырость. Лена кричит что-то на своего сына и на дочь убитой Галы. На меня этот крик и ругань нервозно действовали. Кажется, я выпил водки, что-то ел. Помню, что Лена выпроводила своего сына на улицу, что-то ему кричала, кажется, мол, я так хочу, то есть он, наверное, не хотел идти на улицу. Как я после понял со слов Лены, она его выпроводила на улицу и говорила, что пойдут к бабушке, а к бабушке он идти не хотел. Потом, помню, я лежу на диване, Лена меня тормошит, мне плохо, а меня бесит вся эта сцена. Открываю глаза, а Лена надо мной, как ведьма, повисла и лезет ко мне своими вроде как не руками, а костями. Я, кажется, вскочил, ни черта не понимая, в чем дело, а она мне то ли дает, то ли держит в руках мой штык без острия. Напротив, на кровати лежит дочь Галы. Лена, кажется, кричит ей: «Отвернись!» Мне в руки сунула этот прут, что-то как-то неестественно кричит: «Делай! Давай!» Не знаю, какое время, сколько времени это длилось, не понятное и кошмарное состояние. Мне кажется, что я видел её, Лену, как-то не одну, а две или три в тот момент. Глянул на кровать: вроде она лежит, как перевоплощенная, а в дверях её нет. И наоборот, их две — и там в дверях, и на кровати, только вроде как ролями при этом поменялись. Меня начало накрывать, как я понимаю, и после вспоминал происшедшее, но как-то смутно. Помню, что я ударил по шее лежавшую на кровати Лену, и хотелось её разорвать на части. По сути, я уже был в бешенстве, и ограничения никакого и предела не было. Конечно, я понял после, на другой день, что это была дочь Галы. Когда я ударил её прутом по шее, она как-то неестественно, как мне примерно помнится, начала поворачиваться в мою сторону. Кажется, рот был открыт, и зубы меня, наверное, напугали. Из-под импортных конфет на подоконнике стоял пузырек, я его схватил и засунул в рот своей жертве, если можно так сказать. Мне показалось, что в животе у неё что-то зашевелилось. Мне нужно было убить то, что было внутри жертвы, и, как мне кажется, я засунул, забил между ног ей какой-то предмет, лежавший на подоконнике.

Вдруг я увидел Лену. Она стояла в дверном проеме. Я кинулся на нее, но как-то сквозь неё прошёл и наткнулся на печку и стол. На столе я ловил стакан то ли с водкой, то ли с водой. Далее ничего не помню, что было. Помню, была ночь, и Лена меня будит, я не пойму, в чем дело, она мне что-то говорит, но понимаю, что мне нужно встать для чего-то. Мне этот подъем был как серпом по сердцу. Кажется, через силу мы с ней выпили. Я понемногу отходил, но слать хотелось сильно. Лена мне сказала, что она уже уложила и связала девчонку в тряпье и что надо её куда-то вывезти и зарыть. Я даже не понял, что она говорит, и спрашивал, что случилось. Лена смеялась надо мной и спрашивала: «А ты что, ничего не понимаешь?» Я ей говорил, что вообще ничего не соображаю. Лена мне сказала, что я убил и Галу, и её дочь, и, пока темно, нужно девчонку куда-то отвезти и зарыть, и идти нужно сейчас же. Она сказала, что девчонка уже в тачке лежит упакованная.

Я был в ужасе. И верилось, и не верилось, что опять трупы. Я с собой взял выпить и запить что-то, и мы вышли с Леной на улицу. Около забора в тачке что-то лежало, как бы квадратом завернутое, а сбоку лежала лопата. Мы вышли на улицу: Лена впереди, а я за ней с тачкой. Шли мы в сторону шахты Красина. Я почти дороги не помню и был ли какой разговор по дороге с Леной. Бутылку водки я выпил по дороге. Дальше помню моментами, что было. Какие-то деревья, мусор, красинский терриконник. Какие-то камни Лена заставляет меня передвигать, и не пойму: то ли что-то роем с Леной, то ли засыпаем. Потом, помню, тяну эту тачку по дороге, а она очень тяжелая. Когда я сбивался с дороги, Лена неизвестно откуда появлялась и направляла меня на путь, показывала, куда идти.

Как пришли домой, не помню. На улице, помню, было светло. На другой день я отошёл, кажется, ходил к пивточке в город пиво пить. Был на базаре, что-то покупал. Потом через день мне нужно было перешить молнию на джинсах, я полез в вазу за иголкой с нитками и обнаружил там серьги и кольца золотые и из белого металла. Конечно, с Леной насчет убийства говорили, но мне было противно с ней разговаривать. Лене я сказал, что золото я заберу и пойду на базар.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Сексуальные посягательства на несовершеннолетних, на первый взгляд, выпадают из общей линии поведения Муханкина как серийного убийцы, тяготеющего в основном к различным воплощениям «материнской фигуры». Но вместе с тем мы выделяли и наиболее очевидные психологические мотивы, обуславливающие подобные отклонения: стремление получить дополнительное подтверждение правильности своего основного выбора, бунт против всесилия авторитета Матери и потребность в эксперименте. В случае с Леной М. эти мотивы могли сливаться с прагматическими: так или иначе после убийства матери девочку — реального свидетеля того, что в городе Шахты жила некая непутевая Галина М. — нельзя было оставлять в живых. Кроме того, втягивая Елену Левченко в убийство ребенка, Муханкин в еще большей мере подчинял её себе, так как показывал ей, что и детская жизнь для него отнюдь не священна. Тем сильнее та должна была трепетать из-за своего сына.

Уже в следственном изоляторе Муханкин сочинил стихотворение «Эх, лучше б не было однажды…», обманчиво датированное мартом 1995 года, в котором он задним числом пытается имитировать свое раскаяние в этом преступлении, одном из самых страшных, им совершенных. Стихотворение также примечательно тем, что это единственный муханкинский поэтический текст, непосредственно вдохновленный убийством.

ЭХ, ЛУЧШЕ Б НЕ БЫЛО ОДНАЖДЫ …

На фоне описанных ранее событий, связанных с убийствами Галины М. и её дочери Лены, а также долгосрочных планов маньяка относительно случайным кажется жестокое убийство продавщицы из магазина «Универсам» поселка Каменоломни Натальи Т., совершенное им 4 апреля 1995 года.

Возможно, это был один из немногих случаев, когда Муханкин действительно был сильно пьян и поступки его были малопредсказуемы. В протоколах его допросов и в «Дневнике» постоянно мелькают упоминания о том, как он проснулся около Вечного огня, плохо соображая, что с ним происходит.

Проснулся я среди елок около звезды, и в звезде горел огонь. Меня кто-то будил: то ли Лена, то ли какая другая женщина. Я был, можно сказать, никакой. Дело в том, что в предыдущий день я выпивал в городе на базаре и дома с дядей Жорой, хозяином того дома, где жили я и Лена со своим сыном. И пили допоздна. Я еще употреблял свое изобретение — самодельное вино, подваренное на таблетках нозепама. У меня было много снотворного и транквилизаторов. И время от времени я варил себе свое зелье, варево. Мне было хорошо, да и ладно, балдел втихаря от людского глаза по-своему.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Все остальное предстает в изложении Муханкина как в тумане. Возможно, им владело сильное и неудержимое желание опохмелиться, и, увидев, что дверь в магазин открыта, он проник туда с чисто воровскими намерениями. В таком случае Наталья Т., оказавшаяся на пути маньяка по воле злой судьбы, могла погибнуть то ли потому, что он испугался разоблачения, то ли потому, что она мешала осуществлению сформировавшегося у него воровского намерения, то ли потому, что всякая персонификация его врага — женщины в благоприятных обстоятельствах заслуживала, вследствие его бессознательной установки, уничтожения. Не исключена и версия, согласно которой сердобольная продавщица подобрала показавшегося ей симпатичным пьянчужку неподалеку от входа и решила дать ему опохмелиться, за что и поплатилась. Когда следственная группа районной прокуратуры прибыла на место преступления, она обнаружила в подсобном помещении труп женщины, лежавшей на левом боку, вниз животом, с повернутой вправо головой и почему то оголенными ягодицами. Своим привычным орудием — остро заточенным штыком Муханкин нанес своей жертве более 20 мощных ударов в грудную клетку, плечо, живот, её смерть наступила, конечно же, от обильной кровопотери.

Но отметим такую деталь: если не считать уже упомянутых оголенных ягодиц, Муханкин в данном случае не совершал с телом жертвы привычных для него гнусных манипуляций, что, вероятно, можно рассматривать как подтверждение гипотезы о случайности и незапланированности этого убийства.

В своих описаниях очередного зверства убийца пытается подключать к событиям эпизода Елену Левченко, хотя, как мы увидим, не слишком успешно.

Опять я убил кого-то, наверное, бабу, продавщицу. Лена говорит, что еще какого-то мужика, но я почти ничего не помню. Но откуда-то взялись водка, шампанское, шоколад. Я почти ничего не помню. Мы же с ней куда-то уходили вместе, у неё сумки были. А потом она исчезает в памяти и появляется в памяти. Или мне уже мерещится? Не пойму, где сон, а где явь. Лена говорит, что по телевизору об этом говорили. Просят всех, кто что видел или знает, сообщить в отдел милиции. Откуда она это знает? Может, она мной в этом кошмарном состоянии руководит? А почему я спал у Вечного огня? Как я там оказался? Кто меня тогда вёл в этот магазин? Лена? Или продавец? Или продавщица? Кажется, воевал с кем-то одним, и если продавщица убита, то где же в памяти мужик? Нужно разложить лестницу в воспоминаниях. А почему тогда пакет с водкой, шоколадом и шампанским у Лены под кроватью? И пацаненок уже насорил по кухне, и двору, и хате обертками от шоколадок. И кошелек новый у неё появился откуда? И деньги откуда? Ладно, выясню постепенно. Жаль, что ужасы продолжаются. Я уже слов не нахожу и не знаю, что происходит просто дьявольщина какая-то. Я, наверное, действительно порождение дьявола. Человек такое делать не может. Я даже хуже. Сколько беды и горя я уже наделал! Легче покончить с собой, и пойду вечером повешусь. Все, я уже дошёл до черты невозможности. Это уже предел. Я себя не оправдываю, я себя казню. Мне уже так все надоело! И такая жизнь мне не нужна.

(Из «Дневника»)

Читатель, конечно же, догадывается, что убийца не мог никуда взять с собой написанную задним числом тетрадь своего псевдодневника и что вешаться не входило в его текущие планы.

Еще более туманное, нарочито недостоверное и иллюзорное описание данного эпизода мы обнаруживаем в протоколе одного из первых после ареста преступника допросов.

Помню, далее мы куда-то идем то ли с Леной, то ли с какой-то женщиной. Помню какое-то здание и ступеньки, и я на них сижу. Потом меня кто-то заводит в это стеклянное здание, помню, большую пустую площадь и какие-то проходы и комнаты. Было светло. Помню, много полок, и на них что-то стояло и лежало. Помню, что-то типа шума или крика и якобы то ли Лена, то ли не Лена меня потом бьет, толкает куда-то, выпихивает. Я, наверное, не понимая, в чем дело, что-то неправильное предпринимал: ведь голова не соображала ни черта. Помню, что-то типа трупа монстра-женщины, без лица естественного, резко повернулось ко мне, и я имевшимся у меня в руках штыком куда-то стал её бить. По обе стороны от меня что-то стояло, и было, как мне показалось, тесно. Это существо, видимо, затаилось или замерло, оно лежало на полу. Откуда-то Лена появилась, и куда-то мы этого монстра тащили. Вижу, внутри этой женщины что-то зашевелилось, вроде как в животе, и, чтобы оно не вылезло, я в него бил штыком. Лена куда-то исчезла, я, кажется, искал её по каким-то комнатам. Потом вижу: она стоит в центре этого здания с сумками и зовет, что ли, меня, а я не могу выйти из проходов. Кажется, я что-то беру с полок и кладу в сумку что-то и куда-то иду. Куда делась Лена, не знаю. И как вышел из здания, тоже не помню. Деревья вокруг большие, железная дорога, и я куда-то иду.

Проснулся я в какой-то яме около бугра, с другой стороны железная дорога и, как мне кажется, я укрывался от дождя то ли простыней, то ли халатом, потому что это, кажется, белого цвета было. Мне было холодно, и я пытался развести костер на том же месте, но костер, как мне кажется, не получился, но огня немного было. Около себя я обнаружил какой-то пакет полный, он лежал на земле и из него выкатилась бутылка с водкой. Я её выпил и чем-то закусывал.

Как я дошёл домой, не помню. Но на следующий день я обнаружил у Лены под кроватью два целлофановых пакета с водкой, шампанским, шоколадками и палкой колбасы. Я вспоминал, где я мог быть и что могло случиться. А она, Лена, мне говорила, что я магазин выставил. «Неужели, — спросила она, — ты ничего не помнишь?» И сказала, что я там убил женщину и мужчину.

Где-то через день или два Лена сказала, что убийство в магазине в Каменоломнях по телевизору показывали и просили жителей, если кто что видел или знает, чтобы сообщили в милицию. «Так что, — говорит, — тебя ищут, а я, если что, делов твоих не знаю и никуда с тобой не хожу и не ходила». Я тогда у Лены спросил: «Ведь ты же была со мной. Неужели не могла остановить? Я же и без убийства мог разобрать стену в магазине в Каменоломнях, и много чего набрали бы, а из-за пакета с водкой, шоколадом, шампанским жизни людей лишил». Лена не стала со мной разговаривать и ушла на кухню к дяде Жоре, хозяину дома. Я пришёл к ним и сказал, что если её сын или она дотронутся до тех пакетов, что стоят под кроватью, то я ей голову разобью до самой задницы. Также её еще раз предупредил, чтобы она меня не нервировала, и не грубила, и не наглела. Я уже не человек и не животное, и у меня в голове нездоровая обстановка. Делаю то, чего и сам не желаю, о чем не думаю и не гадаю. Я ей также говорил, что если она хочет, то пусть убьет меня. Штык, мол, у тебя, можешь хоть сейчас меня проколоть, мне все равно, я смерти не боюсь, все равно меня расстреляют рано или поздно. Также я Лене говорил неоднократно, что я её убивать не собираюсь, скорее, она меня уберет.

(Из протокола допроса от 20 июля 1995 г.)

Впрочем, несмотря на свое не вполне адекватное состояние в момент непродуманного, похоже, заранее убийства, Муханкин не забыл прихватить с собой кое-какую снедь: шампанское, колбасу, конфеты, шоколадки и еще кое-что, попавшееся ему под руку.

Мы уже заметили, что о Елене Левченко Муханкин высказывается, как правило, резко и презрительно. Скажем, так:

Стараюсь меньше пить, но не всегда это удается. Лена пьет со всеми подряд. Шаблается, где попало.

(Из «Дневника»)

Чтобы подчеркнуть, что дело вовсе не в его субъективных пристрастиях, наш специфичный повествователь привлекает иной раз и суждения третьих лиц, которые, в соответствии с его замыслом, должны подкрепить его оценки. Так, в «Дневнике» возникает порой некая «тетя Фая».

Тетя Фая, соседка, говорит, что я зря связался с Леной. Она говорит, что Лена — сволочь. Я-то в этом убедился. Если б знала тетя Фая, кто я такой! Я сказал, что живу на Красина и что я женат, а с Леной просто дружу.

Елену Левченко рассказчик стремится изобразить еще худшим монстром, чем он сам.

И девчонку убили. Шакалы позорные, справились. Ну ладно, я гад, но это же женщина, она же тоже мать. Она, крыса, не знает, что я вешался ночью в парке, да люди сняли. Видать, пока не судьба, а она еще улыбается и живет как ни в чем не бывало. А эти трупы вокруг меня уже ходят, и руки их тянутся ко мне. Они ни дня покоя мне не дают. Ей бы это, а она еще шутить изволит. Курит, как мужичка. Терпеть не могу. Еще и лезет ко мне своей прокуренной рожей. Коблиха [активная лесбиянка] воркутинская чище, чем она. Нужно будет съехать хоть на время от тебя, курва. Прошу, чтоб убила меня. Не убивает. Может, потом убьет, и за то спасибо — хоть одно доброе дело сделает. А девчонку она задушила. Я её не убивал. У меня не хватило бы силы и ума в таком состоянии. Свое мне внушает, навязывает. Чёрт с тобой, делай из меня дурака! Все равно уже ни Галы, ни её дочки не вернуть.

(Из «Дневника»)

Отметим явную странность в процитированном фрагменте. Муханкин без всякой видимой причины заявляет, что он будто бы просил Елену Левченко убить его. Значит, она в принципе на такое способна. Правда, в силу своих отвратительных личностных свойств, она отказывается помочь ему подвести черту и закончить счеты с нашим грешным миром. Но, может, все-таки когда-нибудь смилостивится?

Зафиксируем в памяти данный пассаж. Мы к нему еще вернемся.

Левченко Муханкин стремится представить инициатором убийств. Именно она, настаивает он, подталкивала его к самым жестоким деяниям.

Сегодня Лена предложила убить почтальоншу. Говорит, что должна разносить пенсию и сумма будет большая. Я этого не хочу делать и отказался, за что Лена на меня окрысилась и что-то, видно, задумала сделать, но что у неё на уме, не пойму. Я тогда в марте отказался убить её подругу с Артема, которая живет с бабушкой, а сама торгует на базаре артемовском. Лена говорила, что она «полная» [богатая]. Когда я отказался, она сказала, что я не мужик, а тряпка. В Соцгородке у неё другая подруга глуповатая. Мы ходили к ней с Леной домой, но я не пошёл в квартиру. Когда мы шли по улице в сторону базара, Лена подругу эту зазывала к себе домой. Я у неё спросил: «Зачем это все?» Она мне ответила уже тогда, когда подруга эта ушла от нас по своим делам. Говорила, что в хате у них можно многое взять. Надо было убить эту дуру, а затем её мать и забрать все, что есть у них дома. Я тогда Ленку о… трехэтажным матом и попросил меня на это не толкать. Сказал, что если будет этим доставать, я её изуродую как Бог черепаху.

(Из «Дневника»)

В более поздних записях Муханкин начинает подчеркивать будто бы исходящую от Елены Левченко опасность.

Нашёл в вазе у Лены фентеля и серьги, пошёл и продал их скупщику золота нерусскому, а он еще меня умудрился к ювелиру затянуть, проверить, золото это или подделка, триста тысяч, гад, за все дал. Ну и пусть. Все равно я их пропью и нищим раздам. Пусть помянут Галку с дочкой. И меня, наверное, тоже. Уже и жить не хочу. Может, меня уже ищут и на след вышли. Быстрей бы! А эта крыса говорит, что она с собой покончит, если её посадят. Говорит, что будет меня грузить [обвинять], а я, говорит, скажу, что ничего не знаю. Да и говори, что хочешь, мне какая разница! Пусть, что хотят со мной, то и делают! Поеду, наверное, к Марине в Зерноград. Нужно как-то от Лены сваливать. Что-нибудь придумаю для отмазки и поеду.

(Из «Дневника»)

Муханкин чувствует, что Елена представляет для него значительную опасность. Он пока терпит её, так как имеет на неё определённые виды, но вместе с тем воображение иной раз играет с ним дурные шутки, и в загнанной им в угол «замарашке» ему мерещится иной раз милицейский осведомитель.

Я уже в Шахтах. С той хаты перешли к соседу через огород, дяде Жоре. Участковый хочет продать тот дом. Не пойму, что может Лену связывать с участковым? В милиции у неё какой-то там друг, е… или не пойму кто. И почему он ей рассказывает о моих преступлениях? Сегодня Лена предупредила меня, что по мою душу действует то ли спецгруппа, то ли спецлюди даны из Ростова управы. Почему она это говорит? Почему предупреждает? Если б что, то меня арестовали бы. Ничего не пойму. Про тот магазин она мне тоже все в цвет [точно] сказала. Но они там думают, что какой-то неопытный, случайный поработал.

Предупредила, что менты уже усиленно пасут [следят] за магазинами, на стены смотрят на вечерних объездах.

(Из «Дневника»)

Есть такая психологическая закономерность: когда хочешь совершить какой-либо подлый поступок по отношению к ближнему, ты приписываешь ему свои порочные или мерзкие намерения. И часто это сходит с рук. Даже в масштабах большой политики. Сколько агрессоров обвиняло жертв агрессии в желании напасть на них, чтобы обосновать в глазах если не мирового общественного мнения, то хотя бы собственного населения праведность и справедливость вооруженного насилия. Стоит ли удивляться, что и Муханкин, явно готовившийся к убийству Елены Левченко, настойчиво и упорно бросает тень на нее.

Вчера около проулка к дому встретили меня трое парней. Видать, ждали меня. Попросили закурить. Я сказал, что не курю. Меня начали избивать, что-то сказали о Лене. Понял, что она подговорила их, чтобы меня побили или покалечили. Я смог вырваться и забежать во двор. Зашёл в кухню: там стояла Лена, а за столом сидел дядя Жора, уже хороню вдатый. Я Лене сказал, что это так не делается. Если хочешь меня убить, бери и убей, я даже руки не подниму, а она сразу засмеялась и сказала, что это не её рук дело, и предложила мне помощь, так как у меня были разбиты нос, борода с переносицей, глаз затек и заплыл большим синяком, шишкой, и все было в крови. Я её послал на х… и ушёл из кухни.

(Из «Дневника»)

Происшедшее принимает в описании Муханкина контуры покушения, после которого долго приходится зализывать раны.

Отлеживаюсь после побоев, левая сторона лица сильно заплыла. Теперь без темных очков не выйти в город. Лежу, прикладываю компрессы к опухоли, а лекарство народное — это Ленкиного пацана моча.

(Из «Дневника»)

Воображение нашего повествователя рисует неконкретизированные образы наемных убийц с Кавказа, нанятых жестокой и двуличной Женщиной для его истребления.

Перед отъездом из Шахт я решил сделать еще одну запись. Вчера пришли к Лене азербайджанцы. Сосед, что живет через дорогу на квартире, а на базаре наворачивает цитрусовыми. Лена у него немного торгует сейчас. Пришёл еще один азербайджанец из дома, где ранее жила Лена. Это дом участкового. Участковый этого азербайджанца поселил в дом неизвестно по каким причинам. Для меня это странно. Еще был какой-то неизвестный азер. Я его впервые видел, он себя странно вёл. С вечера мы вчера выпивали. Я днём сварил борщ, сделал пюре, нажарил колбасы с яичницей. Я всех угощал. Пили водку, вино, шампанское. Когда стемнело, я пошёл спать, хотя в душе была какая-то тревога. Я заметил, что этот приход к Лене азербонов неспроста, во всяком случае, двоих из них. Того, что живет через дорогу, я не беру во внимание: он мне должен достать пистолет. Сегодня я видел его на базаре, и он обещал достать мне его в конце апреля — начале мая. Ночью в дом пришёл тот азербон, что живет в доме участкового. Говорил, чтобы я дал ему и Ленке вина или водки. Я сказал, что у меня больше нет. Он ушёл, пришла Лена, сказала, что мне сейчас же нужно выйти за двор и уйти куда-нибудь, что это так надо. Я ей сказал, что я буду спать, а завтра уеду из Шахт. Опять пришла Лена и сказала, что мне нужно сегодня же исчезнуть отсюда и желательно сейчас, ночью. Я ей сказал, что уеду завтра, а сейчас буду спать; будешь надоедать, я за себя не ручаюсь.

(Из «Дневника»)

Не ясно только, зачем самому Муханкину будто бы понадобилось приобретать пистолет у другого кавказца. К тому же он сбивается с темы грозящей ему самому опасности и сам недвусмысленно грозит своей помощнице («будешь надоедать, я за себя не ручаюсь»).

В конце концов Муханкин прямо обвиняет сообщницу в намерении убить его.

За окном слышались какие-то разговоры непонятные. Я лежал, прислушивался, а в руке под подушкой держал нож, которым можно сразу двоих пронзить. Потом я уснул и, когда проснулся и вышел в коридор, то увидел, что на входе сидит дядя Жора, хозяин этого дома. Он рассказал, что меня должны были ночью избить и переломать все кости. Лена за это обещала нерусским много водки и денег. Не знаю, откуда бы она их взяла. Мне кажется, что в марте она ту водку попрятала куда-то, а деньги у меня потихоньку тащила из карманов. А я все думал, почему это они так быстро исчезают. Теперь я все понимаю. Предполагаю, если бы меня поломали, то она добила бы меня уже сама и на тачке, что стоит около дома, вывезла бы меня частями, как и своего сожителя, к Грушевке и выбросила или закопала бы там где-нибудь. Она прекрасно знала, что меня никто не кинется искать и на этом бы все и кончилось. Тем более, я ей уже даже очень опасен. Ей выгодно убрать меня. Ну что ж, приеду — разберемся. Дядя Жора сказал: «Как приедешь, я тебе еще большее расскажу», — но пока говорить ничего не хочет. До начала мая или в начале мая я обещал ему приехать сюда. У меня из кармана исчезли почти все деньги, но дядя Жора около ста тысяч дал мне по-дружески без возврата. Ходил еще раз в тот дом, на базар, но нигде Лену и этих азербов не нашёл. Вещи свои собрал, на крышу спрятал швайку, рис, фасоль, две фуфайки, зеркала и магнитолу из того гаража, из машины и около трубы поставил два мешка с сухофруктами (один с шиповником) и рядом пакет с таблетками, а смесь вина с нозепамом положил за дровами в банке. Все остальное лежит в сарае и в подвале, погребе под кухней. Сейчас я ухожу на вокзал. Поеду в Зерноград к Маринке.

(Из «Дневника»)

Итак, маньяк довольно основательно избрал тактику планомерного подыскивания новых жертв. Сперва он присмотрел себе старушку-алкоголичку тетю Шуру, за которой продолжал следить и после того, как в основном съехал из принадлежавшей ей избушки. Затем, установив психологический контроль над Еленой Левченко и полностью подчинив её себе, он остановил свой выбор на её подружке, проститутке Галине М., и, хорошо подготовившись, сумел при идеальных для себя обстоятельствах подвергнуть чудовищным и страшным издевательствам сперва её, а затем её малолетнюю дочь Лену. Он целенаправленно «выпасал» и саму Елену Левченко, которой была уготована та же участь. Но в числе потенциальных жертв Муханкина была, по-видимому, еще одна — мать убитого сожителя Елены Левченко Сергея.

Упоминания о ней мы обнаруживаем в муханкинском «Дневнике». Например:

Приходила мать Сергея тетя Света и спрашивала про него. Ленка сказала, что она его выгнала и он больше не приходил. Мне пришлось сказать, как она меня науськала, что я живу с родителями на Красина и что я пришёл спросить о долге, что он занимал у нас дома якобы.

По отдельным записям складывается впечатление о постоянном общении Муханкина с «тетей Светой». Он утверждает даже, будто рассказал обо всем матери убитого.

Откровенно разговаривал с тетей Светой. Я ей все рассказал. Теперь чувствую, что я в зависимости у нее. Чёрт его знает, что дальше будет. Она сказала, что раз пере плачет и все. Сергей, видать, тоже её доставал до бешенства. Что-то она о нем не очень отзывается. Сказала, чтоб я пришёл к ней на работу. Деньги, что были у меня, я ей почти все отдал. Она сказала, чтобы я теперь её не забывал. Хочет видеть фото моих родственников, а за фото надо ехать в Волгодонск.

(Из «Дневника»)

Разумеется, якобы имевшее место признание не следует воспринимать всерьез. Даже на дне общества, где обитают все фигурирующие здесь персонажи, маловероятно, чтобы мать жертвы задружила с убийцей и реагировала на его сообщение так, как это представляет Муханкин. Предлагая подобную версию, он, конечно же, преследует определённые прагматические цели, так как пытается убедить нас в том, что даже мать Сергея считала его отвратительным человеком, и к тому же изобразить её чуть ли не своей сообщницей. Но, с точки зрения анализа, на самом деле важнее другое: постоянно фигурирующие упоминания о будто бы имевших место сексуальных отношениях с нею.

Муханкин выдает себя, напирая на будто бы поступившее от «тети Светы» приглашение прийти к ней на работу. Хотя он и не рассказывает о той второй, скрытой части своего существования, которую заботливо прячет от окружающих, нам не так уж сложно умозрительно реконструировать его мотивы. Ведь, действительно, он уже испытал неслыханное наслаждение, переспав с женщиной в двух шагах от трупа её мужа, потом сделал эту женщину соучастницей и свидетельницей своих сексуальных преступлений и упивался видом этой дрожащей, подавленной, ничтожной в сопоставлении с ним — властным, сильным, всемогущим — особи. Пусть он даже и совершал свои самые упоительные некрофильские действия в одиночку (не хотелось, наверное, лишать себя того несказанно сладостного чувства разрядки, которое никогда не наступало в присутствии третьих лиц), но зато потом он долго и планомерно описывал ей все, что делал со столь ненавистным женским телом, и становилось вдвойне хорошо: от повторного переживания уже испытанного и от того ужаса, который не мог не читаться в её глазах. И постепенно складывалась устойчивая и архизаманчивая фантазия: а не привести ли ситуацию к её логической кульминации? А что, если следующей жертвой станет мать убитого им человека, которую он мог бы истязать, мучить, насиловать на глазах любовницы сына своей жертвы, а возможно, и при её содействии? Быть может, именно такого поворота до сих пор недоставало, чтобы выразить все свое отвращение, всю свою ненависть к «материнской фигуре»?

Различного рода умозрительные манипуляции с этой условной «тетей Светой», конструктом его больного воображения, стали для Муханкина довольно привычным делом. Во всяком случае, в своем «Дневнике» он начинает ссылаться на якобы регулярный характер своих интимных отношений с ней.

Теперь я в Шахтах у Лены. Приходила мать Сергея тетя Света. Я показывал ей фотографии, но опять не сказал, что я не шахтинский. Она думает, что я с Красина. Говорит, что где-то видела мою мать и отца, и начала фантазировать о том, где могла их видеть. Пока Лена вышла куда-то, она мне сказала прийти вечером к ней на работу. Опять выпивка и поебушки-пососушки будут. Дура тоже ненормальная. Какая-то и брехливая. Димка, её же внук, её ненавидит и боится. Он говорит, что она его бьет. Замечаю, что пацанчик растет вороватый и брехливый. Лена куда-то все подевала, что я украл из магазина, и говорит, что её три дня не было дома и её обокрали. Ну и скотина ненасытная!

Заметна предельная неприязнь Муханкина к этому очередному воплощению «материнской фигуры». Муханкин отзывается о «тете Свете» с неменьшим отвращением, чем о Елене Левченко. Если последняя «скотина ненасытная», то первая «дура ненормальная». В «Дневнике» мелькает, например, такое высказывание:

Вот тварь еб…! И никуда не денешься от нее. А тут еще эта тетя Света доит и высасывает через х… мозги.

У нас нет, конечно же, никаких реальных оснований ни обелять мать Сергея, ни защищать, условно говоря, её «честь и достоинство», но очевидно, что отношение к ней Муханкина реально не зависит от каких-либо её конкретных чёрт и свойств. Ситуационно, в результате стечения обстоятельств, она оказалась самой желанной потенциальной жертвой, и поэтому он бессознательно стремится найти какое-либо внешнее обоснование для жесточайшего наказания, целесообразность и заманчивость которого уже четко уловил.

Тетя Света, наверное, замылила мои перчатки. Знает, стерва, что я на неё наезжать не буду, и до сих пор под дуру гонит, косит на парней, а они, наверное, не при делах. Сколько уже от нас понатащила всего, и все мало. Думает, у меня нервы железные, а ведь когда-то не выдержу. Тогда берегитесь, б…. Я вам, суки, устрою, что вы меня всю жизнь помнить будете. Договорился с азербоном насчет пистолета и патронов к нему, теперь буду ждать, когда появится.

(Из «Дневника»)

Желание обвинить «тетю Свету» в чем угодно так сильно, что Муханкин забывается и сам себе противоречит. Женщина, по его словам, «столько уже от нас понатащила всего»! Невольно он объединяет себя с Еленой, и можно подумать, что он живет с ней в некоем подобии семейных отношений, как с уже описанными «героинями его романов». Но в другом месте нам попадается запись, в которой, напротив, Елена обвиняется в том, что уносит «семейное» имущество к «тете Свете».

Вымолотил гараж на Артеме. Взял много картошки и других продуктов. Пусть жрут, давятся, хрен когда поправятся. Лена уже тащит всего понемногу к тете Свете. Друг друга ненавидят, а делают вид, что любят. Тетю Свету зависть давит, что я Лену приодел. Теперь хоть, кобыла, в хороших одеждах ходит, а то была в калошах и болоньевой грязной куртке и гамаши между ног разорваны. И ты же гляди, уже так обнаглела, сволота! С нерусскими крутиться стала на базаре и голос повышает.

(Из «Дневника»)

Ясно, что «нервы» Муханкина на пределе, и обе потенциальные жертвы, которым уже были подысканы соответствующие роли в его фантазийном сценарии, вот-вот должны были узнать то, что определило им его воображение. Не исключено, впрочем, что и другие не слишком разборчивые женщины из окружения Муханкина также играли определённые рискованные роли в его некрофильских фантазиях. Наши гипотезы были бы совершенно умозрительными, если бы не тексты, которые маньяк сочинял с такой скоростью и в столь громадных количествах, что, вопреки своему тактическому чутью и хитроумию, предоставил нам немало предельно значимых свидетельств. Чего стоит, например, такое:

Я опять в Волгодонске у матери. Ничего не радует. Я у брата спросил, приходила Наташа или нет. До сих пор не верится, что я её убил. И ехать на то место не хочу, боюсь. Мне они уже во снах мерещатся, не могу спокойно спать. Уже и сон потерял. С Людмилой разбежался. Я сам виноват. Наелся успокоительных, пришёл к ней, а голова не варит. Позвонил. Она в глазок посмотрела, а я лучевой фонарик в него наставил и включил. И все. Моя глупость её вывела из себя, и я повернулся и ушёл от нее, чтоб беды не случилось. Я уже всего боюсь: а вдруг опять «заклинит» и опять убью кого-нибудь? Как тяжко носить этот груз в душе! Кому-то все до лампочки, а я не могу — слишком болит душа и сердце. Уже валидола таскаю по две пачки с собой. Мать сказала, что письмо от Марины лежит давно уже, а я его видел и не решаюсь открыть. Не могу и все.

(Из «Дневника»)

Хотя «они» и «в снах мерещатся» убийце, хотя он и «ехать на то место» не хочет, «боится», но все же он едет, и в глубоком безлюдном овраге в очередной раз повторно переживает уже не однажды испытанную некрофильско-садистскую истому. «Эх, если б не было однажды…» написал поэт Муханкин в приведенном выше стихотворении, но мы, разумеется, не можем ему поверить, потому что именно эти страшные душераздирающие мгновения составляют доминанту внутреннего мира серийного убийцы и к ним он готов — не то что готов, а даже стремится! — возвращаться мысленно десятки и десятки раз.

Сны о муках жертв теснятся фантазиями, в которых душегуб-экспериментатор моделирует доставляющие ему наслаждение сценки. И персонажами его грез наяву могут становиться все те, кто, так или иначе соприкасаясь с ним, продолжают как ни в чем не бывало безмятежно существовать в двух шагах от смертельной опасности, как, например, Людмила Б. А возможно, и Марина Б., новая в текстах (и, по-видимому, в жизни) Муханкина женщина, которая начинает фигурировать на последних листах его «Дневника». Но им повезло. Маньяк не успел реализовать все свои планы.