Серийный убийца: портрет в интерьере

Глава 12 Литературно-следственные игры

В отношениях следователя и подследственного всегда присутствуют и элементы борьбы, и элементы игры. Это предопределено особенностями самой ситуации. Следователь должен быть убежден в том, что выяснил истину до конца и что ни один из эпизодов дела не будет оспорен, когда его станет рассматривать суд. Это предполагает необходимость убедить подследственного в полезности и желательности для него полного, стопроцентного сотрудничества, вызвать у него такой психологический настрой, при котором он активно и охотно станет помогать следователю в его работе.

Но интересы подследственного, вне зависимости от конкретных обстоятельств дела, принципиально иные. Правила психологической игры предписывают ему роль плута, который, даже сотрудничая со следствием, всегда должен держать в голове определяющую его линию поведения «сверхзадачу» — необходимость во что бы то ни стало отыскать обстоятельства, которые побудили бы следователя истолковать происшедшее не в самом худшем свете. Подследственный всегда надеется на что-то и в самой безнадежной ситуации. Ведь способность надеяться — это общечеловеческое свойство, и даже серийные убийцы не лишены его. Подследственный понимает, что его следователь — тоже человек, и, значит, ничто человеческое ему не чуждо. Его можно разжалобить, у него можно вызвать сочувствие или хотя бы активное желание разобраться во всех психологических нюансах того или иного эпизода. Хотя следователь по профессии и не психолог, он работает с конкретными людьми, и его непременно интересует их психология — хотя бы потому, что, не понимая психологического склада своего собеседника, ты никогда не сумеешь побудить его сообщить то главное, от чего зависит вся концепция дела.

Если следователь — профессионал, то прагматические мотивы не могут быть для него единственными и определяющими, когда он, перевоплотившись в психолога, начинает целенаправленно зондировать человеческую душу, понять которую ему необходимо во имя интересов следствия. Вольно или невольно он неизбежно переходит те формальные рамки, которые существуют по условиям возникшей ролевой игры. Ведь, идя на контакт с преступником, убийцей, насильником, извращенцем, он не может не стремиться постичь истоки того вселенского зла, с которым, как Сизиф, ведет извечную и не имеющую конца борьбу. Даже если следователь и не прирожденный философ, он чувствует определённую тщетность своих усилий, так как зло многолико и неисчерпаемо, и, сколько бы раз он ни одерживал маленькой, скромной победы над ним, оно возрождается вновь и в иных обличьях предстает перед ним на следующий день. Не ставя под сомнение необходимость борьбы, он все равно ищет какое-то объяснение этой неисчерпаемости и многоликости зла.

Готовясь ко встрече с Муханкиным, Яндиев тщательно продумал сложившуюся ситуацию, потому что из опыта общения с серийными убийцами хорошо знал, что один неверный шаг может мгновенно загубить все дело. Если подобного рода преступник не упорствует, не замыкается в себе, начинает рассказывать, проявляет готовность сотрудничать со следствием, то он едва ли утаит хоть сколько-нибудь существенный факт. Как правило, это означает, что по тем или иным причинам стремление выговориться становится нестерпимым, и тогда следователь выступает в своеобразной роли исповедника, психоаналитика-дилетанта и «отца родного», который должен терпеливо выслушивать любые признания, воздерживаясь от каких-либо моральных оценок.

Яндиев знал, насколько мнительны и обидчивы серийные убийцы. Человек, в психике которого годами копилось страшное напряжение, который жил в условном мире фантазийных видений, а потом познал сладковато-жуткую истому от их реализации, становится необычайно чувствителен в условиях следственного изолятора к мельчайшим поступкам, словам и даже жестам, которые может воспринять как признак презрения или даже отвращения. Важно проявить максимальную выдержку и сдержанность, чтобы не травмировать его ранимую душу.

Понимание специфики ситуации явилось залогом успеха. Увидев Муханкина, следователь, не колеблясь, поздоровался с ним за руку и деловым тоном сказал: «Будем знакомы! Нам предстоит поработать. Ведь многое надо выяснить».

Яндиев, однако, не форсировал ситуацию. Он понимал, что контакт будет хорошим лишь в том случае, если он завоюет доверие Владимира и тот поймет, что следователь — это, быть может, первый за всю его жизнь собеседник, который сочувственно и без спешки будет выслушивать любые его признания. И Муханкин говорил, говорил, говорил. Он жаловался на свою судьбу, рассказывал о трудном детстве, о том, как он не был нужен матери, не знал отца, как его систематически унижали и избивали, как болезненно реагировал он на издевательства и жестокость со стороны окружающих.

Его рассказ был предельно эмоциональным, порой он чуть ли не рыдал, вспоминая о том, как лишился в детстве любимой собаки, или о каких-то других давнишних неприятностях. Яндиев не торопил Владимира. Он не спешил переходить к преступлениям серийного убийцы, давал ему возможность обрисовать пережитое. Он выслушал рассказ о спецшколе в Манькове, об обеих исправительно-трудовых колониях, о сексуальных надругательствах, которым Муханкин подвергся там. Иногда Яндиев задавал лаконичные направляющие вопросы, показывавшие, насколько внимательно он следит за повествованием и в то же время придававшие системность рассуждениям собеседника.

Следователь чувствовал, что, сидя в камере, Муханкин о многом уже успел передумать. Яндиева поразили удивительная способность подследственного увлеченно повествовать о пережитом, колоритность его языка, яркие и красочные детали, весьма необычные для такого рода преступника. В свое время Яндиев был одним из активных участников расследования дела Чикатило, ему довелось провести немало бесед с этим печально знаменитым сегодня монстром, часами допрашивать его, и невольно возникало желание сравнивать и сопоставлять. Насколько скучной, ординарной и тусклой была личность Чикатило в сопоставлении с Муханкиным.

Так прошло несколько встреч. Потом они выезжали на местность, и Муханкин с энтузиазмом и даже увлеченностью показывал следственной бригаде, где и как совершались им убийства. Они спускались в глубокий заброшенный овраг под Волгодонском, где закончилась непутевая жизнь Натальи Г., выходили на берег злополучной речки Грушевки, где был закопан труп Сергея У., плутали по лесополосе, где преступник зверски расправился с шахтинской проституткой Галиной М.

И всякий раз Муханкин демонстрировал предельную деловитость, разъясняя и растолковывая мельчайшие детали разворачивавшихся в тех местах драм. Конечно, опытное ухо следователя чутко ловило отдельные умолчания или искажения, но пока все это было неважно, так как требовалось прежде всего уточнить то, что было связано с местами преступлений и принципиально важными обстоятельствами дела.

Однажды, выбрав благоприятный момент, Яндиев, опираясь на принципы разработанной им оригинальной методики работы с серийными убийцами, предложил Муханкину написать о том, что произошло с ним. Он внушал ему, что важно определить истоки, без спешки продумать все случившееся. Ведь если упорядочить свои мысли, зафиксировать их, насколько проще будет изложить на суде свою версию событий и добиться того, чтобы она была должным образом исследована.

Муханкин ухватился за это предложение. Он начал издалека, с самых истоков, писал много и интересно. Таких удивительных текстов Яндиев даже не ожидал увидеть. И другие преступники до Муханкина передавали ему свои письменные рассказы о пережитом, которые были во многом полезны для следствия, позволяли уточнить конкретные обстоятельства дела, раскрывали какие-то стороны их психологических портретов. Но это были очень плохо написанные тексты, пригодные только для конкретных целей следственной работы.

Иное дело Муханкин. Чем дальше он писал, тем увлекательнее и профессиональнее становились его тексты. Сперва появились тетради А и Б. Автор явно волновался, передавая их следователю. Когда, познакомившись с ними, Яндиев похвалил Владимира и показал понимание его мировосприятия и знание деталей, тот воспрял духом, и с этого времени сложился определённый ритуал. Почти к каждому приходу следователя Муханкин готовил какой-то фрагмент своего повествования, вручал ему очередную тетрадь и с напряжением ожидал его реакции. Так постепенно были написаны тетради 1–7 «Мемуаров» и три тетради «Дневника».

Но тут следует отвлечься от истории вопроса и более критично рассмотреть иной аспект возникшей ситуации. Мы уже поняли принципы той игровой роли, которая досталась следователю, но не забудем и о том, что и Муханкин постепенно осознал специфику собственной роли. Он почувствовал, что единственное сильное средство, которым он располагает, является его творчество. Ощущая, в какой мере созданное им интересует следователя, он совершенствовал свое мастерство, достигая иной раз виртуозности, которая сделала бы честь любому профессиональному литератору. Читатель данной книги имел уже немало возможностей убедиться в этом.

Оттачивая мастерство и совершенствуясь на ходу структуру своих записок, Муханкин постигал, неожиданно для самого себя, волшебные свойства литературы. Он временами героизировал свою жизнь, а временами, напротив, акцентирование выписывал выпавшие на его долю невзгоды, стараясь эмоционально затронуть, разжалобить своего читателя. Рассказывая о многочисленных женщинах, с которыми якобы познал плотские наслаждения и любовные утехи, отвлекал его тем самым от представленных трагическими случайностями убийств. Культивируя тему алкоголя и наркотиков (хотя из показаний свидетелей, например, Елены Левченко и его родного отца, известно, что он практически ничего не пил), он, не формулируя этого очень четко, исподволь выдвигал на передний план тезис о бессознательных импульсах, толкавших его на преступные действия в ситуациях, когда разум спит.

Это творчество, возникшее в экстремальной (или, если воспользоваться термином философа-экзистенциалиста Жана-Поля Сартра, «пограничной») ситуации, под уже занесенным дамокловым мечом правосудия, может убедить даже самых закоренелых скептиков, насколько колоссальны внутренние ресурсы личности, а также в том, что именно экстремальная ситуация позволяет особенно точно проверить скрытый творческий потенциал любого — даже патологического — индивида.

Мог ли Муханкин реально добиться чего-нибудь, ведя эту сложную писательскую игру? Конечно же, нет. Каково бы ни было сочувствие к его трудному детству или психологическим травмам, испытанным им, они, разумеется, не могли оправдать его преступления. В конце концов, миллионы детей во всем мире воспитываются в условиях крайней нищеты, или соприкасаются с городским дном, или испытывают потрясения от общения со своими истеричными и деспотичными матерями, но не становятся при этом ни преступниками вообще, ни серийными убийцами в частности. Каков бы ни был интерес, обусловленный его захватывающими текстами, он никогда не помешал бы следователю профессионально провести и завершить дело.

Неужели Муханкин не видел и не понимал этого? Скорее всего, понимал. Но, во-первых, надежда, как известно, так же иррациональна, как и большинство других человеческих чувств. А во-вторых, Владимира, похоже, искренне увлекла, затянула эта ролевая игра. Мы готовы допустить, что ему смертельно не хотелось дописывать свои «Мемуары» и «Дневник», потому что, пока шла работа над ними, игровое пространство сохранялось, и вместе с ним сохранялся и некий стержень, который организовывал его ежедневные творческие усилия и привносил смысл в его абсурдное существование в ожидании суда.

Сама фигура следователя, по-видимому, также обрела в восприятии Муханкина дополнительное измерение. Этот спокойный, уравновешенный, добрый, но строгий и справедливый слушатель бессознательно воспринимался им как воплощение той «отцовской фигуры», которой ему недоставало с детства и которая резко контрастировала с ненавидимой и презираемой «материнской фигурой», борьба с которой активизировала его извращенные фантазии и толкала к жестоким убийствам. Это хорошо видно, например, в том пространном обращении к Яндиеву, которое записано на обложке тетради № 1:

Амурхан Хадрисович!

Хочется верить, что я пишу не слепому и говорю не глухому. Возможно, что Вы меня сможете понять правильно, читая эти тетради, где описана кратенько моя жизнь. А главное — это суть. Жизнь моя — это большая трагедия, в которой проявилась нелогичность моего поведения. Я понимаю, что выше человека ничего нет. Господа Бога трогать не будем и дьявола тоже. Вот человек — странное существо: он же и самый прекрасный, и самый ужасный по своей природе. Человек… он и должен быть прекрасным и в своей умности, правильности, мудрости и т. д. На то он и человек, и таких людей много. Представьте, Амурхан Хадрисович! Как все в человеке меняется, когда он попадает в нелепый или трагический переплет в его жизни! И куда только исчезают сразу умность, правильность, а главное, логика его? Слышали? От тюрьмы, чумы и сумы никто не застрахован. Вот и я наделал беды и ошибок. Сможете теперь меня понять?

Представляю, как полощут там, в управлении, Ваши коллеги мои косточки, не говоря о многих других из милиции. У меня неспроста бывает часто икота и дергалка. Это же как нужно оскорблять, и какими словами, и с какой ненавистью звериной, что так передается через расстояние? Меня аж на наре подбрасывает. Но от этого я лучше не стану. Мне уже все равно, и с нетерпением жду, когда меня убьют. Даже интересно поглядеть, как все будет происходить, ощутить все на себе и отчалить к тому свету, а то уже все так надоело. Духа у меня на десятерых хватит. Я рад за себя, что всегда шёл до конца, вслух говорил, что думал, и мне до лампочки было, какое произведу впечатление. А сейчас, пока я еще есть на земле, это реальность, это праздник. И ни я, ни Вы не придумаем нечто большее, чем есть сама жизнь.

Вы меня извините, Амурхан Хадрисович, но придётся и неприятное прочесть. Ваша прокуратура и милиция мировых проблем не решают. Если десять процентов среди вас наберется работников, соответствующих занимаемому месту, должности, то девяносто процентов — дармоеды, и грош цена их высшим образованиям. Все вы можете красиво рассуждать и правильно, но вся ваша беда в том состоит, что для людей вы не стремитесь что-либо делать, и знаю натуру тех, кто дорвался до власти, до кресла, нацепил мундир, вылупит, как бык, свои глаза на ненавистный ему объект и все равно найдет вышесказанному различные оправдания. А это ведь горькая, но правда, все беды оттуда выходят — из вашей правильности рассуждений. Но Вы не обманывайтесь — человека под свои шаблоны и найденные свои идеи не подгоните. Слишком много хотите. Не забывайте: человек есть человек, какой бы он ни был — со всем своим багажом хорошего и плохого, — и нужно принимать его таким, каков он есть. Вы не сможете переделать ни одного человека, а ваша теория и ваша утопия… — да и здесь вы прекрасно знаете, что это не правомерно. Прежде всего ищите, с чего начинается личность и откуда начинаются её муки, страдания. Не там ли рождается от боли ужасная боль тяжких преступлений? Одинаковых людей нет и не будет.

Лично во мне Вы круто ошибаетесь. Я был человек и останусь им, и то, что я совершил, того я и сам не хотел.

Как откровенно хочется Владимиру, чтобы «отец родной» понял и простил его, пусть он и не отдает себе отчета в происхождении этого желания! А если кто-то сомневается в сказанном, пусть прочтет следующее заявление, написанное Муханкиным в следственном изоляторе:

Прокурору Ростовской области

от подследственного

Муханкина Владимира Анатольевича

ЗАЯВЛЕНИЕ

Я, Муханкин Владимир Анатольевич, 1960 г. рождения, с осени 1994 года по 1 мая 1995 года совершил ряд преступлений, среди них особо тяжкие есть и убийства. Не оправдываю себя сам, что в моменты преступлений я находился в алкогольно-наркотическом опьянении. Я давно покаялся в содеянном, что видно в явке с повинной и… материалах следствия… По моей вине погибли люди, которых уже не вернуть. Прошу Вас разрешить в момент смертной казни моей присутствовать для поддержания духа А. X. Яндиеву, начальнику отдела по борьбе с убийствами и бандитизмом.

Муханкин В. А.

Быть с «отцом родным» до самого конца, чувствовать его моральную поддержку и внутреннюю духовную силу становится для убийцы одним из важнейших факторов, позволяющих хоть как-то сохранять спокойствие и ждать формального разрешения своей судьбы.

Именно мощное психологическое воздействие «отца родного» приводит к тому, что Владимир оказывается не только прозаиком-мемуаристом, но и поэтом. Писать стихи он начал по собственной инициативе и в целом неожиданно. Первым толчком к поэтическим экспериментам стало адресованное Яндиеву поздравление с днём рождения, услышанное им в камере по радио. В результате появилось небольшое неуклюжее стихотворение, единственная очевидная цель которого — закрепить сложившийся контакт со следователем.

Ростов-на-Дону, Радио 103, музыка играет.

Ноябрь 1995 г.

Яндиеву Амурхану Хадрисовичу

от убийцы и вора

Муханкина Владимира Анатольевича

Первый шаг был сделан, и новоявленный поэт заметил, что его незамысловатый текст был встречен с очевидным интересом. В результате появились новые стихотворения, смысловой доминантой которых стала тема покаяния.

Стихотворения такого рода призваны убедить Яндиева в том, что поэт полностью осознает свою вину и со смирением ждет справедливого и сурового приговора. Он досадует на себя самого за то, что не воспользовался шансом достойно прожить ту жизнь, которую определила ему судьба.

Затем в лирику Муханкина начинают внедряться социально-критические ноты, и совершенные им акты садистской жестокости уже соотносятся с принятой в обществе идеологией насилия.

Парадоксальным образом Муханкин-поэт выступает здесь критиком советской эпохи. Именно она, согласно избранной им логике рассуждений, всецело ответственна за то, что ценность человеческой жизни измеряется ничтожно малыми величинами. Так неужели следствие и суд не примут во внимание, что «во всей измученной России царит в сердцах злоба и мрак», что так или иначе, «пока не вымрет поколенье красноидейных дикарей», терпимость и добро не смогут убедительно заявить о себе? Он призывает своих судей умерить пыл и не поддаваться жажде месте, ибо следует помнить: а судьи кто?

Дальше — больше. Выдвигается тезис о том, что все самое худшее, что проявилось в личности поэта, было воспринято им у социума. Сперва общество издевалось над ним, подавляя в нем какие бы то ни было ростки добра, но оно не сумело «добить» его, и меч зла бумерангом вернулся к тем, кто впервые пустил его в ход.

Сперва Муханкин-поэт только обличает больное, затопленное волнами зла общество, но потом он переходит к откровенному поношению ненавидимого им мира «людей-крыс», «шакалья», «гадья». Несколько забывшись, он приоткрывает нам всю глубину отвращения к людям, которых ни во что не ставит, которые, с точки зрения эгоцентриста-садиста, годны лишь для роли объектов жестоких экспериментов. Свои убийства он представляет чуть ли не как акты справедливого протеста против всевластия «гадья».

Я ТОЖЕ РОДОМ ИЗ НАРОДА

В этом стихотворении, помимо всего прочего, обращают на себя внимание два момента. Во-первых, утверждение, что «гадье» не в состоянии «понять больной души серийного убийцы». Следовательно, Муханкин четко отдает себе отчет в том, кто он такой, какова его сущность. Во-вторых, в финале стихотворения автор вводит упоминание о чистейших, мудрейших, простых, о тех драгоценных святых людях, которые противопоставлены «гадью» и прочей мрази. Совершенно очевидно, что исключение он делает для «отца родного», чьи симпатии хочет любыми средствами завоевать.

В некоторых стихотворениях Муханкин стремится комбинировать настроение экзистенциальной тоски, страха и отвращения к окружающему миру, осуждение его бездушия и жестокости, раскаяния и ожидания смерти с попыткой создать у читателя иллюзию, будто он сам искренне выстрадал решение прийти с повинной и поведать миру о тех муках, от которых корчится душа убийцы.

ОДНАЖДЫ Я МОЛЧАНИЕ НАРУШУ

В иных своих стихотворениях Муханкин делает упор на невозможность для бывшего зэка, попавшего на волю, вписаться в привычную человеческую жизнь, мирно устроиться в какой-нибудь ячейке общества, найти себе достойное применение. Он развивает в поэтической форме тот же тезис, который так подробно разрабатывался в его «Мемуарах» (см. главы 6, 8).

НЕТ ЖЕЛАНИЯ В ТЮРЬМУ СЕСТЬ

Читатель уже, безусловно, заметил, что, начав с довольно неуклюжих и примитивных поэтических текстов, Муханкин постепенно явно вошёл во вкус, и он затем пишет все более уверенно, увлеченно, прибегая иной раз к смелой образности и метафоричности. Он придает очевидную значимость своему поэтическому творчеству, даже упивается им. Ему уже недостаточно использовать возможности поэзии в чисто игровых или прагматических целях, он постепенно входит в роль поэта, и ему — отчасти бессознательно, а возможно, даже и сознательно, — приятно предаваться мечтам о том, что даже он, страшный серийный убийца, пытающийся перещеголять Чикатило, сумеет войти в историю не только в качестве одного из самых кровожадных монстров, но и тонкого, изысканного лирика, чьи вирши достойны того, чтобы сохраниться в сознании людей. Парадоксальным образом в его тетрадях в деформированном виде возникает тема «поэта и поэзии».

Я НЕ ПОЭТ

«Я не поэт», — полемически заявляет здесь Муханкин, но тут же опровергает это утверждение, добавив, что стихи его будут жить даже тогда, когда самого его не станет. Ясно, что это возможно лишь потому, что, как намекает автор, значимость их достаточно велика. «Ты», к которому обращается лирический герой, не вполне очевидно: возможно, это Яндиев, а возможно, Муханкин интуитивно прибегает к традиционной поэтической практике, согласно которой поэт обычно апеллирует к своему предполагаемому читателю.

Интересный поворот эта тема получает в другом стихотворении, где она разрабатывается так же.

Я СЖИГАЮ СВОИ СТИХИ

Обратим внимание на то, сколько скорби вызывает условное допущение, что листок со стихотворным муханкинским текстом может истлеть или сгинуть непрочтённым. Тюремный поэт убежден в трагичности такого исхода. И хотя, как мы помним, он написал стихотворение «Я не Пушкин, не Есенин», под приведенным выше текстом он сделал несколько позже такую приписку, свидетельствующую о несомненных творческих амбициях:

Иной раз Муханкин выступает в жанре любовной лирики. А ведь в его положении (не забудем, что даже он сам понимает, что является серийным убийцей) декларация обычных человеческих любовных желаний и пристрастий кажется и неуместной, и даже несколько кощунственной. Однако новоявленный поэт ведет сложную и изощренную игру, ставка в которой — жизнь, и ему кажется, что если его читатель поверит в глубину описываемых им любовных переживаний, то он не сможет быть столь суров при принятии решений, от которых зависит сама возможность его дальнейшего существования. Что может быть выше и привлекательнее искреннего чувства? И кто осмелится поднять руку на того, кто сумеет ярко и выразительно воспеть его?

ВИДНО, ДЕЙСТВУЕТ ТОЖЕ ВЕСНА

Воспетая здесь «малолеточка» не персонифицируется. Автор, возможно, сознательно мистифицирует Яндиева (а заодно и всех нас), побуждая тщетно искать ей соответствия в тех разделах его текстов, которые посвящены «героиням его романов». К сожалению, он не учитывает того, что заверения о его неспособности сломать «ветку хрупкую» вступают в откровенное противоречие не только с рядом трагических эпизодов описанной выше криминальной драмы (см. главы 9-11), но и со стихотворением самого Муханкина «Эх, лучше б не было однажды».

Если в приведенном выше стихотворении юная дева сопоставлена с «черешней скороспелой», то в другом поэт обращается к как бы вполне реальной вишне, и любовная тема представлена здесь более метафорично.

Я ТЕБЯ РОДНУЮ, БОЛЬШЕ НЕ УВИЖУ

Ряд стихотворений написан либо в форме обращения к матери, либо посвящен ей. Именно в них больше всего трогательных и сентиментальных нот, и именно в них больше всего фальши. Читатель, знающий уже, какова была истинная роль матери в жизни убийцы и как преломилось отношение к ней в его страшных деяниях, едва ли поддастся искушению буквально прочитать, например, такое:

ДЛЯ ТЕБЯ, СВЯТОЙ, ПИШУ

Меняя минусы на плюсы и подстраиваясь под предполагаемые этические предпочтения своих читателей, Муханкин во весь голос декларирует свою сыновнюю любовь.

ВСЕХ ДОРОЖЕ — ЭТО МОЯ МАТЬ

Насколько искренне просит он мать о прощении? Кто знает. Не хочется судить однозначно и безапелляционно. Не ясно также, насколько точно формулирует Муханкин то, чего он ждет от матери. Быть может, имея возможность о многом передумать в камере, он и сам ужаснулся от осознания той роли, которую заняла мать в фантазиях, определивших ход его преступной жизни. Вот почему он, возможно, пишет:

НЕ ПЛАЧЬ ПО МНЕ, МАМА

В большинстве своих стихотворений Муханкин лиричен, мечтателен, сентиментален; это влияет на их поэтический строй, на подбор лексики, по преимуществу литературной и даже возвышенной. Но иногда он сознательно впадает в противоположную крайность, начинает кривляться и фиглярничать, становится развязен до предела, и соответственно меняется рисунок его стиха, где появляются даже откровенно бранные слова. Так, в стихотворении «Думаю, поймешь меня» он, обращаясь непосредственно к Яндиеву, заявляет:

ДУМАЮ, ПОЙМЕШЬ МЕНЯ

Возможно, и в таком повороте есть определённый игровой расчет — убедить следователя, что не только сентиментальный, мечтательный поэт-философ Муханкин, но и циничный серийный убийца, который изредка и сейчас убивает людей в своих снах, способен оценить честность и порядочность тех, кто по должности обязан разобраться в его подноготной.

Помимо всего прочего, Муханкин гордился тем, что его дело ведет не кто иной, как сам начальник отдела прокуратуры, — случай в целом не частый. Это повышало его рейтинг среди других заключенных, ставило его до некоторой степени в привилегированное положение. Многие сокамерники уповали на его помощь в доведении до начальства их заявлений и жалоб с просьбами об устранении будто бы допущенных по отношению к ним несправедливостей. Иной раз Муханкин брался выступать в роли ходатая. Возможно, потому, что неизбалованный вниманием к себе в преступном мире, он наслаждался той заметно более выигрышной ролью, которая досталась ему теперь.

Одно из подобных обращений особенно впечатляет, в чем легко может убедиться читатель. Излагая странную историю взаимоотношений Вячеслава Г. и Виктора С., завершившуюся конфликтом, арестом и помещением в следственный изолятор первого, Муханкин настолько увлекается психологическим анализом, что создает по существу не заявление, а эскиз небольшой и яркой новеллы, который, будучи разработан умелой писательской рукой, мог бы развернуться в многоплановое художественное повествование.

Потерпевшие: она — Марина С. (подавала заявление), он — Виктор С. Заявление подано приблизительно 1.01.96. Преступление совершено 1.01.96. Вячеслав Г., ст. 144-2, все вернул, кроме телевизора (оценен в 2 миллиона 200 тысяч); они его друзья с 1985 года, с ней — с 1992 года.

Виктор С. с 1992 года должен Вячеславу Г. 15 тысяч старыми деньгами. Отношения всегда были дружескими. В 1992 году в июне Вячеслав Г. сел в тюрьму. Отсидел до декабря 1993 года. По приезде в г. Ростов навестил семью С-ых. От Марины С., жены Виктора С., Вячеслав Г. узнал, что Виктор С. под следствием в СИЗО-59/1. Вячеслав Г. навещал Марину С. и помогал этой семье, чем мог. После выхода Виктора С. из-под стражи Вячеслав Г. и Виктор С. встретились у родителей Виктора С., но, так как Виктор С. вышел из-под стражи, разговора о долге не было.

С марта 1995 года Вячеслав Г. и Виктор С. периодически встречались в доме С-ых, так как Марина С. зачастую приглашала в гости Вячеслава Г. и его девушку в любое время дня и ночи как желанных гостей-друзей. Чем чаще Вячеслав Г. встречался с Виктором С., тем более вызывающе вёл себя Виктор С. по отношению к Вячеславу Г. Так долг Виктора С. растянулся в долгие месяцы ожидания для Вячеслава Г.

С 13.05.95 и до августа месяца 1995 года Виктор С. и Вячеслав Г. не виделись, так как Вячеслав Г. в это время болел. Ему неизвестными на остановке были нанесены черепно-мозговые травмы. Встретились они в конце августа 1995 года, тогда же и состоялся между ними разговор о долге, который не отдавал Виктор С. Вячеславу Г. Результата это никакого не дало. Отношения оставались между ними прежними, но встречаться они стали реже.

Осенью Вячеслав Г. снял квартиру недалеко от С-ых, так как в том районе жила невеста Вячеслава Г. Виктора С. Вячеслав Г. почти никогда не заставал дома, когда он приходил со своей невестой по приглашению Марины С. к С-ым. В последний визит Вячеслава Г. к С-ым Марины С. пригласила Вячеслава Г. и его невесту на встречу Нового 1996 года. У Вячеслава Г. было тяжелое материальное положение.

За два часа до Нового года Вячеслав Г. пришёл к Виктора С. родителям узнать, помирился ли Виктор С. со своей женой, так как от своей невесты Вячеслав Г. узнал, что где-то за неделю до Нового года С-вы поругались и Виктор С. ушёл к своим родителям. Придя к родителям Виктора С., Вячеслав Г. поздравил Виктора С. с Новым годом, а Виктор С. вышел в неврозе, наговорил Вячеславу Г. всяких гадостей и дал понять, чтоб Вячеслав Г. забыл дорогу к Виктору С.

После этого разговора Вячеслав Г. пошёл к жене Виктора С. домой отметить у неё Новый год, так как Марина С. пригласила Вячеслава Г. на встречу Нового года и заодно поговорить с ней о её муже, о том, что с ним случилось, тем более, что Марина С. знала про долг. В доме горел свет, но никого не было. Вячеслав Г. решил подождать в надежде, что Марина С. скоро подойдет. Примерно до 11:30 ночи Вячеслав Г. ждал на улице Марину С. и, когда совсем замерз, решил зайти во флигель, так как знал, где находятся ключи. Но ключей на месте не оказалось. Тогда Вячеслав Г. выставил разбитое стекло из окна и залез во флигель. Включил свет, разделся. Достал принесенную к празднику бутылку вина, шоколадные конфеты, разложил и сел за стол в ожидании, что с минуты на минуту придёт Марина С. Было уже около двенадцати. Но Марины не было.

Когда наступил Новый год, Вячеслав разлил по стаканам вино и стал в одиночестве праздновать. Так Вячеслав Г. просидел за столом часов до четырех утра. После выпитого вина в голову нахлынули разные мысли про дом, последний разговор с Виктором С., когда Виктор наговорил всяких гадостей. На душе стало муторно и больно за то, что все так получилось. Опьяненный, злой, во гневе, Вячеслав Г., не имея мысли об ограблении, в психическом порыве собрал вещи во флигеле более или менее ценные, вышел с ними, положил на снег, разбил окно в доме, в котором горел свет, залез в дом, забрал денег 150 тысяч и телевизор и так же, через окно, вылез на улицу, положил вещи в тележку, которая во дворе тут же стояла, специально везде наследил, особенно во дворе на снегу, чтобы Виктор С. точно знал, что это был Вячеслав Г. Он взял тележку с вещами Виктора и пошёл с ней в сторону своего дома, но, так как тележку на подъем не смог поднять, Вячеслав Г. понес вещи в руках, а телевизор остался в тележке за углом дома С-ых. Вещи Вячеслав отнес домой-и вернулся за телевизором. На подъеме он неоднократно падал вместе с телевизором, больно ушибся, в горячке бросил телевизор недалеко от тележки и ушёл по месту своего жительства. Хозяйке дома Вячеслав сказал, что вещи эти он перенес со старого места жительства.

До девятого января 1996 года Вячеслав Г. не приходил к С-ым, а хотел приехать к Виктору не один, чтобы выяснить до конца конкретно все, что касается долга. Того, что Марина С. подаст заявление в милицию, Вячеслав Г. не ожидал, и даже близко такой мысли у него не было. Девятого числа Вячеслав находился у своей сестры, собирался на поминки к родственникам. Когда он выходил из дому, его задержали работники милиции. В отделении милиции Вячеслав рассказал о том, что случилось в новогоднюю ночь и почему он это сделал. Ему предъявили статью 144-2. Это же самоуправство, статья 200. Если бы Вячеславу Г. нужно было обокрасть семью Виктора, он бы поступил совсем иначе. А своими действиями Вячеслав хотел просто насолить Виктору С. Обида за обиду. Тем более, что Виктор С. прекрасно знал, с кем он имел дело и что букву закона сюда мешать не надо. Вячеслав Г. мог бы давно из Виктора С. выбить этот долг, но терпел и ждал. Тем более, что они взрослые люди, да и 10 лет знакомства и дружбы кое о чем говорят.

Виновен в своих действиях по отношению к Вячеславу Г., чисто по-человечески говоря, и сам Виктор С. Терпению приходит когда-то конец. И вот результат: Вячеслав Г. находится в СИЗО-59/1, а Виктор С. живет припеваючи, но может выйти так, что до поры до времени — долг есть долг, и это не шутки; не отдаст — пострадает, и долг немалый.

В первую очередь нужно поговорить с Мариной, женой Виктора С., а потом и с Виктором. Вячеслав Г. сидит. Он, конечно, виноват, но и Виктор виновен…

Литературные и психологические игры, в которые оказался вовлечен Владимир, пополнились на последнем этапе следствия еще одним компонентом. Личность Владимира Муханкина привлекла к себе особое внимание известного психиатра, профессора Ростовского государственного медицинского университета и президента лечебно-реабилитационного центра «Феникс» Александра Олимпиевича Бухановского. Специалист с разносторонними научными интересами, профессор Бухановский, помимо всего прочего, увлекся изучением проблемы серийных убийств на сексуальной почве, и в связи с делом Чикатило его имя приобрело известность благодаря многочисленным публикациям в отечественной и, в особенности, в ростовской прессе. Увидев в Муханкине потенциально интересный объект для научного исследования, он вместе с двумя сотрудниками «Феникса» вызвался провести его психолого-сексологическую экспертизу.

По-видимому, ученые даже не догадывались, сколь специфично отреагировал Муханкин на их появление. Дело в том, что имя Бухановского в его восприятии подверглось мифологизации и в течение длительного времени ассоциировалось с воплощением некоего сатанинского, злого начала. Реальные качества профессора Бухановского как ученого, специалиста, психолога, врача имели к этому определённое отношение, но, конечно же, отнюдь не прямое. Создав по газетным публикациям образ демонического манипулятора человеческими душами, способного заставить любого индивида сознаться в самых потаенных своих пристрастиях и отказаться от любых присущих ему ненормативных желаний, Муханкин, как нетрудно понять из его записей, твердо решил занять жесткую оборону и сыграть с исследователями злую шутку. Умелый актер и игрок, он и в данном случае избрал совершенно определённую роль, призванную закамуфлировать многие глубинные пласты его внутреннего мира.

Но самое интересное даже не в этом. Общение с психологами побудило серийного убийцу написать еще один текст, занявший отдельную тетрадь, — развернутый трактат, направленный против профессора Бухановского. (Удобства ради далее мы будем именовать его «Анти-Бухановский».)

О профессоре Бухановском я узнал из нашумевшего дела Чикатило. В общем я о Бухановском знал, что есть такой «предсказатель» — чуть ли не чудо-человек, дающий и описывающий портреты маньяков, убийц и т. д., который по скромности своей создал лечебно-реабилитационный центр «Феникс» и по бедности даже не имеет в кабинете своем кожаного кресла… Бедный чудо-Бухановский достиг небольшой славы, высоты, и его распирает еще дальше, еще шире, и всем своим существом рвется он еще выше, и многие это видят невооруженным глазом. К большой славе и высотам Бухановский уже пошёл по трупам, по чужому горю и несчастьям, по страданиям и слезам. Только мудрые и зрячие смогут увидеть в этом человеке дух зла, которым одержим профессор Бухановский. От рождения Бухановский имеет демона-хранителя, который не покидает его ни на одно мгновение.

Итак, сила зла, достигнув славы и высот, начала через Бухановского действовать… Его цель — губить больные, страдающие души, желающие вырваться из когтей своего греха и болезней. Эти слабые души, с которыми Бухановский поработал и работает, кодируются тьмой и уйдут все в погибель. Обычная история: люди надеются, доверяют, но из-за своей недальновидности, даже слепоты, отдают свои души не Богу, а Дьяволу, а также единомышленникам силы зла. Несчастные не могут знать, к кому они обращаются за помощью и спасением от недугов, и это самое ужасное, если сами себя не к жизни, а к смерти ведут. Бухановский — гордый, надменный себялюб, самовластолюб, завистливый в душе человек, маньяк. Зло его изощренно замаскировано. Его цель — губить… Пусть не мудрый, но внимательный и чуткий человек прочтет его «труды». Он скажет, что это мог написать маньяк по жизни, мнительный, переживающий, с наслаждением описывающий то, что более всего не от фактов, случаев жизни взял, а от своей надуманности и фантазии нечистого духом и всем своим существом человека — служителя тьмы, слуги зла.

Бухановский давно уже знает, кто он есть и чему и кому служит, поэтому страшно боится тех, кто сможет его разоблачить, раскрыть его сущность. Всеми силами он старается и на людях, и дома быть в виде ангела света, что характерно для демона, беса и прочей нечисти.

Не каждый может узреть в Бухановском состояние мучительного томления, в котором он находится, затаенность и неспокойствие его души, его рвение к развлечению, пагубной деятельности. При этом он находится в постоянном страхе.

(«Анти-Бухановский»)

Парадоксальна сама ситуация: ученые-эксперты несколько недель изучают преступника и пишут развернутое заключение, характеризующее различные аспекты его психической и сексуальной конституции, а преступник, как выясняется, проводит тем временем свое автономное исследование, результатом которого становится детализированный трактат. Во избежание недоразумений уточним, что текст Муханкина, переходящий местами в откровенное поношение, важен, конечно же, не теми хлесткими характеристиками, которые получает в них реальный весьма уважаемый многими профессор Бухановский, а теми свойствами, которыми наделяется мифологизированный злодей «бес Бухановский», «служитель тьмы». Осмелимся предположить, что этот трактат может восприниматься профессиональными психологами и психиатрами как бесценное сокровище, и его анализ, вероятно, позволит еще не одному будущему кандидату или доктору наук подтвердить важные наблюдения, касающиеся психологии серийных убийц.

Но читателю, возможно, пока интереснее всего те мотивы, которые способствовали столь бурному сопротивлению Муханкина исследовательскому интересу со стороны президента центра «Феникс». Нам представляется, что таких причин по меньшей мере две. Прежде всего, то, что мифологизированный демонический психиатр обладает в восприятии Муханкина безошибочной способностью устанавливать сексуальную мотивацию поведения серийного убийцы. Но преступник не хочет сознаваться в тех сексуальных мотивах, которые лежат в основе его жестоких действий. Не зря ведь, как уже отмечалось, он всякий раз акцентирует якобы случайный характер каждого из кровавых эпизодов серии. Возможно, главное, что он скрывает даже от самого себя, — это истинный характер своего отношения к матери, и он интуитивно ощущает потребность в сохранении этой тайны.

Однако есть и вторая причина, и она высветится в финальной части трактата. Мифологизированный «чудо бес», как мерещится Муханкину, обладает столь мощной силой индивидуального воздействия, «кодирования», что способен будто бы подавлять патологические наклонности, присущие индивидуальному сознанию сексуального маньяка. Но в том-то и дело, что, несмотря на многочисленные декларации о раскаянии, серийный убийца не хочет расставаться со своими пристрастиями, за которые цепляется изо всех сил, пусть даже удовлетворять их возможно только в сокровенных фантазиях. Остается только перейти в нападение, и в «психобою» объявить самого ученого-исследователя извращенцем и маньяком.

Многообещающий центр «Феникс» и чудо-Бухановский меня заинтересовали еще в 1994 году, когда я находился в колонии строгого режима. Желание у меня было познакомиться с Бухановским, на что были причины… После освобождения, за 8 месяцев кошмарно прожитой мною жизни на воле ввиду различных обстоятельств я не успел выбрать время и съездить в Ростов к «знаменитому» Бухановскому. И вот уже в СИЗО-59/1 судьба свела нас, мы познакомились, и с первых же встреч без видеокамеры я убедился в том, что это не тот человек, за которого себя выдает. Хотя да, он умный, талантливый, хитрый, извилистый, может в психобою быть слишком сдержанным, кротким, с прибеднением, беспредельно скромным и т. д.

Я смотрел ему прямо в глаза и видел, сколько в них лжи и тончайшей изворотливости, всей его нечисти духовной с дрянной физиологией… Гад. Ради эксперимента над выявлением его дьявольского нутра можно было бы Бухановского посадить в СИЗО в общую камеру, вонючую и переполненную людьми с поломанными судьбами. Вот, где бы проявился он сразу во всей своей красе бесовской. Правильно кто-то сказал, что надо не в лицо, а в душу человека смотреть, ибо она бывает уродливой.

Я из своих 36 лет 17 потерял в неволе. С одной стороны, деградировал, с другой — это психика арестантская и психология. В какой-то мере я и психолог поневоле, имею массу недостатков, многому не учен, как вольные нормальные люди. И как бы там ни было, я во всех своих бедах и неприятностях виню только самого себя. Но не снимаю вину за свою поломанную судьбу, жизнь с людей некоторых и многих, на что имею полное право. Я сам себе психолог, сам себе экспертиза. И никаких пятиминуток-экспертиз, и тем более Бухановского со своим «Фениксом», не признаю. Их книжные выдумки, которые лично ко мне не подходят ни по каким параметрам, я категорически отвергаю. Есть независимая экспертиза или институт им. Сербского (стационар), с кем еще можно будет о чем-то говорить и откровенничать, где хотя бы 50 %-е смогут дать данные о личности и вменяемости или невменяемости при различных обстоятельствах, ситуациях в жизни и на моменты преступлений. В мире нет ни одного человека с одинаковой психикой, развитием и мышлением. Ученые всего мира мечтают познать мозг человека, и все тщетно. Тот же Бухановский в своих книгах описывает давно забытое старое: умнее больше ничего лично своего он никогда не напишет — ума не хватит.

(«Анти-Бухановский»)

Мы уже наблюдали, как часто Муханкин берется рассуждать о том негативном воздействии, которое оказало на его личность патологически устроенное советское общество. И это действительно так. Но когда мы анализируем тексты и высказывания Муханкина, то обнаруживаем, что самые худшие свойства образа мысли (ментальности) советского времени раскрываются в них тогда, когда наш повествователь, начав морализировать, разворачивает аргументацию, характерную для идеологического климата предшествующей эпохи. И выясняется, что рассуждения серийного убийцы по сути своей мало отличаются от тех, что характерны для иных политических наследников былого режима. В частности, это происходит тогда, когда Муханкин бросает своему врагу-«бесу» обвинения в сотрудничестве с западными спецслужбами.

Тем же американцам Бухановский нужен не как ученый какой-то, а как экспериментатор над живыми людьми. Нашим спецслужбам российским с их центрами, видно, некогда более внимательно рассмотреть и взвесить все за и против и что из чего может следовать из того, что так резко и оперативно продумывающие на много лет вперед американцы подтянули к себе Бухановского, быстренько перевелись на их язык его «труды», хотя все, о чем Бухановский в них пишет, давно известно и ценности никакой в том нет. Зато им выгодно дать Бухановскому свои установки для реализации зла через него в России, пока никто ничего не понял и не спохватился… В статье «Убийств случайных не бывает» за май или июнь месяц 1995 года Бухановский вначале говорит, что предела нет человеческой подлости и жестокости. Он сам есть то страшное, о чем говорит про других… Проработанные анонимные клиенты «Феникса» уже маловероятно, что попадут за решетку и будут изолированы и к ним примут меры по закону. Кодировка идёт такая, что из 100 % всего 1 % тех же убийц или маньяков сможет попасться на новых преступлениях, но только в том случае будет сделана ошибка преступником, хотя бы убийцей, если недостаточно он был проработан, но это почти исключается. Эти же жертвы кодированные не остановятся в своих грязных ужасах, а будут (и есть) изощреннее, аккуратнее (ни следов, ни свидетелей и никаких улик при полном алиби). Жизнь их, правда, будет лучше, уверенней, смелее, в достатке, без угрызений совести, без святости и покаяния. Они уже подобны своему врачу-бесу, принявшему вид ангела света. Прямо одна невинность! Плоды от деревьев далеко не упадут, каждый психологический срыв аукнется в потомстве — эта зараза идёт только по нарастающей. О какой психиатрии можно говорить, если человеческий мозг и психика ни одним ученым мира, никакой наукой не познаны. Масса книг по психиатрии, масса дискуссий и всего было и будет, а как был человек непредсказуем, так и останется. Самое эффективное средство — это вера и покаяние. Зло в зло, а добро в добро. Добро лечит и стирает зло. Насилие порождает еще большее насилие. Демон, бес Бухановский — авторитет и слава для бесов и слепых.

Спектакль закончен, мы свои роли сыграли, на его заключение наплевать.

(«Анти-Бухановский»)

Обратим особое внимание на последнюю фразу: свои контакты с психологами Муханкин недвусмысленно именует спектаклем и убежден, что «чудо-беса» ему удалось надуть по-крупному. Имеется, кстати, и развернутый стихотворный полемический отклик, тематически связанный с приведенным трактатом. Стихотворение это злое, путаное, скверно написанное, и мы приведем из него лишь небольшой фрагмент, иллюстрирующий доминирующую в нем тенденцию.

Справедливости ради, надо отметить, что к коллеге президента «Феникса», проведшей в общении с ним много часов и проверившей на нем немало специальных методик и тестов, Муханкин относился, скорее, с симпатией. Объяснялось это, по-видимому, тем, что этой интеллигентной дамы и кандидата психологических наук он не боялся, возможно, даже не принимал её всерьез. Во всяком случае, перед ней он представал чаще всего в обличьи галантного кавалера. С ней он вёл себя фамильярно, шутил, заигрывал, а как-то даже сделал шариковой ручкой набросок, где попытался изобразить её такой, какой она выглядела в юные годы. Муханкин адресовал ей и большое любовное стихотворение:

Часто на приходы исследовательницы Муханкин реагировал одним-двумя четверостишиями. Например:

Поэту Муханкину хочется не только признаваться в любви к исследовательнице, но и добиться от неё признания его художественной одаренности.

Иногда реакция на приход «Оленьки» не выходит за рамки конкретного комментария.

Но чаще все же акцентирована эмоциональная окраска.

О точном же смысле другого фрагмента мы предлагаем поразмышлять самим читателям.

Хотя, конечно же, следует учитывать, что сообщения Муханкина (в том числе и поэтические) могут быть очень ненадежными и желаемое в них может выдаваться за действительное.