Серийный убийца: портрет в интерьере

Глава 6 В поисках Господа Бога

Муханкин много написал и рассказало себе, и все же в его истории мы обнаруживаем странные пробелы. Так, мы почти ничего не знаем о его втором, шестилетнем сроке.

Наш «мемуарист» очень скуп на подробности, он не дает нам почти никакой информации, и о многом мы можем судить лишь на основании тех или иных косвенных свидетельств. Очевидно, в колонии с ним происходило нечто такое, о чем рассказывать не хочется.

Что именно, догадаться нетрудно. Читатель помнит, что в главе 3, комментируя «Мемуары» нашего повествователя в связи с его первым, семилетним сроком, мы выделили место, в котором он со значительными подробностями описывает поведение находящихся в зоне пассивных гомосексуалистов. Не зная вообще ничего о том, как развивалась жизнь Муханкина в зоне, мы и то не могли бы пройти мимо данного эпизода, настолько авторская интонация выдает в нем лишь слегка замаскированную скрытую боль, не стершуюся даже по прошествии значительного времени. Впрочем, нет необходимости гадать, потому что в материалах следствия мы обнаруживаем такое признание:

Когда я находился в местах лишения свободы, меня с применением физического насилия изнасиловали, совершили со мной половой акт через задний проход и делали это регулярно до освобождения т. е. до марта 1986 года. Лично я никакого удовольствия от актов мужеложства в отношении меня не получал. Я лично не совершал ни с кем актов мужеложства.

(Из протокола допроса от 26 августа 1988 г.)

Общеизвестно, что тот, кто был «опущен», то есть изнасилован, превращен в пассивную жертву сексуальных домогательств уголовников, никогда не освободится в зоне от последствий этого факта: к «петухах», или «пидорам», отношение всегда однозначное и крайне презрительное, а информация о неформальном статусе зэков удивительно оперативно циркулирует по каналам связи зоны, и здесь о каждом известно все. Тот, кого «опустили», никогда уже не будет оставлен в покое, сколь ко бы времени он ни находился в заключении и какие бы усилия ни пытался предпринять.

Жестоко? Конечно. Но зверские сексуальные нравы зоны лишь в гипертрофированном виде представляют общую жестокость и озверение нашего социума. Почему должен гуманно относиться к «петуху» урка с 15-летним стажем, если социологические опросы свидетельствуют о крайне нетерпимом отношении к сексуальным меньшинствам и наших более благополучных, разгуливающих на свободе сограждан.

Хотя Муханкин и не описал в своих «Мемуарах» «петушиное» житье-бытье, кое-что он все-таки рассказал о нем и Яндиеву, и психологам, работавшим с ним во время следствия, и корреспондентам различных периодических изданий, посещавшим его в тюрьме уже после суда. Из его рассказов можно понять, что спал он, отгороженный специальной «петушиной ширмой», что ему сделали соответствующую «наколку» (татуировку), выдали ложку с дыркой. Если верить Владимиру, он постоянно сопротивлялся сексуальному насилию, однажды будто бы чуть не заколол «бугра» (бригадира), обозвавшего его «петухом». Однако в конечном счете он притерпелся к своей судьбе, заручившись покровительством одного из «авторитетов», и стал его постоянным любовником. В одной из бесед Муханкин даже утверждал, будто перед самым своим освобождением в свою очередь «опустил» молодого зэка. Последнее, скорее всего, результат того, что рассказчика несколько занесло и ему захотелось показать, какой он «крутой парень». Впрочем, не исключено, что он мог и фантазировать в заключении на эту тему, беря таким образом реванш за переносимое насилие.

По-видимому, в течение всего второго срока призрак сексуального насилия витал над Муханкиным. И более стабильная личность могла бы быть травмирована такой ситуацией. К тому же насилие, как известно, порождает насилие, и нетрудно представить, что аз свои постоянные унижения он мстил в тех головокружительных фантазиях, которые по-прежнему оставались основной отдушиной для бушевавших в нем страстей.

Одно обстоятельство благоприятствовало, как нам известно, фантазированию. Как и все изгои в местах лишения свободы, Муханкин, естественно, как мы помним, занимался уборкой туалетов. В его распоряжении оказался небольшой закуток, где хранились веники, метлы, тряпки и прочий инвентарь. А закуток этот примыкал к женскому туалету. Муханкин имел обыкновение, когда обстоятельства позволяли, запираться там. Он устраивался на полу, прильнув глазом к небольшому отверстию, просверленному им в стенной перегородке, и, предаваясь мастурбации, подглядывал за женщинами, посещавшими соседнюю кабинку. Иной раз это длилось часами, и можно легко домыслить, что рисовалось его воображению в такие моменты.

Впрочем, всем этим не исчерпывался опыт пребывания Муханкина в колонии. Кое-что мы узнаем об этом из сочиненных им текстов, причем не только прозаических, но и стихотворных. В тетради, где собраны почти все написанные Владимиром стихотворения (их там 41), есть несколько, отражающих те настроения, что владели им в момент освобождения.

Так, в стихотворении «Я не Пушкин, не Есенин…» он признается в том, что сочинение стихов стало одним из самых излюбленных его занятий в годы заключения:

Родившийся в столь чтимый прежде день, 2 апреля, «вечный зэк по кличке «Ленин», Владимир Муханкин стремится передать в своих стихах то настроение восторга, которое, по-видимому, охватило его после освобождення.

Показательно в этом отношении стихотворение» Это вольный мой день второй», датированное 10 августа 1994 года:

Возвращаться в большой мир было, впрочем, очень и очень нелегко:

В колонии я получил развод от жены. Меня стало время от времени накрывать, и странности появились в поведении. Я стал конченной тварью. И вот я отсидел срок наказания в шесть лет от звонка до звонка. Освобождаться было жутковато. Неизвестно, что меня ждало впереди. В стране произошли громадные перемены. К новой жизни я не приспособлен, с деньгами новыми не знаком и не знал, что такое «новое мышление», демократия, работодатели, безработица и т. д. и т. п.

Конечно, мы понимаем, что Муханкин постоянно подыскивает себе оправдания и ему хочется нас растрогать. Нам также ясно, что никакие трудности, связанные с переходом от тоталитаризма к демократии, не оправдывают совершенных им зверств. И все же учтем, что, с точки зрения человека, выключенного волей обстоятельств из привычных рамок бытия и вновь вернувшегося в российский социум, мир действительно неузнаваемо изменился с 1988 по 1994 год.

Незадолго до освобождения я стал ходить на встречи к верующим разных сект: адвентистам, баптистам и пятидесятникам. Шестилетний срок наказания на строгом режиме сказался по-своему на всем и на психике особенно. Верующие приходили каждые выходные дни и приобретали новые души для своих сект. В конце концов, решил остаться после освобождения в секте адвентистов седьмого дня, вёл переписку с ними. Матери написал, что остаюсь жить, городе Шахты.

Почему Муханкина потянуло к протестантам, не понятно. Даже его «Мемуары», как заметит читатель, не до конца проясняют этот вопрос. Попробуем же высказать в этой связи кое-какие собственные предположения.

Прежде всего нельзя отметать и искренние побуждения. Адвентисты и баптисты с их просветленной и активной верой в христианские идеалы могли привлечь, показаться оплотом чистоты, нравственности, добропорядочности. Общение с ними, знающими, похоже, как и во имя чего жить, обещало, возможно, избавление от внутренних терзаний и мучающих изо дня в день мерзких помыслов. Быть может, желание раствориться в их среде, стать одним из приобщенных, отодвинуло временно все остальные. Но эти допустимые альтруистические мотивы могли сочетаться и с прагматикой. Члены общин обещали помощь и поддержку. А разве не ценно это для человека, не знающего, куда податься, не имеющего пристанища и не очень ориентирующегося в новых зыбких реалиях радикально изменившейся действительности?

Впрочем, следует с осторожностью относиться ко всему тому, что нам известно о нескольких месяцах, которые отделяют освобождение Муханкина из колонии от первого из совершенных им чудовищных преступлений. Авторы этой книги не располагают практически ника кой объективной информацией, позволяющей подтвердить или опровергнуть те или иные конкретные его утверждения, и наш повествователь, в силу свойственного ему природного, интуитивного чутья, тоже улавливает и учитывает эти трудности. Вот почему при чтении его записок, выдержки из которых вошли в главы 6 и 7 настоящей книги, присутствует ощущение, что мы знакомимся с чем-то вроде романного повествования, жанровые свойства которого видоизменяются у нас на глазах. У людей, фигурирующих здесь, имеются, вероятно, реальные прототипы, но фантазия автора постоянно уносит его далеко-далеко от подлинных фактов, принося их в жертву чисто писательским установкам. Попытка повествователя обрести веру и душевное успокоение, её провал и связанное с ним разочарование — вот в чем суть её идейного содержания.

Встречал меня на свободе верующий брат Василий, адвентист, который жил недалеко от колонии. Август месяц, еще не осень, красивая природа, люди ярко одетые, все куда-то спешат, снуют какие-то озабоченные, в ларьке во все окна журналы сексуальные с голыми парнями и девушками, которые между ног себе суют протезы в виде членов. В газетах описывают, как сосать, лизать, пихать в зад, мазохизм, лесбиянство, гомосексуализм. Море адресов: кто-то кого-то хочет, ищет, тут же продают иконы, крестики и всякую духовную, религиозную литературу разномастную. Православие разоблачает сектную общинную закордонную жизнь и направление их в Россию, а секты разоблачают православие и их блуждание во тьме и т. д. Открытая продажа садистских, сексуальных, маньячных и т. п. книг и брошюр, газет и журналов и даже книжек для детей по детскому сексу. Какой-то СПИД загулял по России и масса всякой заразы. В политике сам чёрт голову сломит. На рынках и в магазинах бешеные цены.

Мы прогулялись с Василием по городу, и я попросил его быстрей пойти домой. Мне, говорю, страшно, я не смогу так жить.»Ну, — говорю, — Василий, нужно мне жизнь заново начинать и, как дитю, делать первые шаги по этой новой жизни. А сначала нужно мне съездить в Волгодонск с родителями повидаться».

Вечером я уже был в Волгодонске. Вышел из автобуса, огляделся: все вроде бы знакомо вокруг, и все какое-то чужое, настораживающее, не внушающее доверия. Частники тянут за рукав и предлагают, куда угодно отвезти, кто-то предлагает на ночь девицу любого возраста за много рублей или немного долларов. Кто-то презервативы заграничные недорого навязывает, не хочешь это — бери жвачки, поролоновые испражнения, блевотину, влагалище с подогревом или сосущую женскую голову. В переходе проститутки и гомики предлагают себя недорого, и возрастом мал-мала меньше. Пока шёл домой, рассматривая новых людей, забегаловки, магазины и т. д., пару раз останавливали неизвестно кто — то ли милиция с казаками, то ли омоновцы с солдатами, все в защитной форме с пятнами, справку разглядывали об освобождении, разных угроз наговорил Напугать решили волка мясом. Но все равно неприятно.

За обзорным знакомством с некоторыми гримасами новой российской жизни последовали визит в Волгодонск к матери и первая во взрослой жизни нашего повествователя встреча с родным отцом.

Встречали меня дома застольем, в доме гости были. Пить я спиртного не стал даже за встречу, поблагодарил за внимание родственников, но зато ел всего в волю. Немного погостил у матери и уехал обратно к верующим в Шахты. Перед тем, как убыть в Шахты, мы с матерью на пару дней съездили в колхоз, где я родился; там живет матери мать, моя бабушка. А я в колонии незадолго до освобождения писал письмо родному отцу, который живет в том же колхозе и с которым я не общался 34 года. Отец был не против встретиться со мной, и жена его тоже не возражала. В письмах я описывал свою жизнь и детство, да и сам он немного знал, как мне жилось: частые перемены жительства по земле русской, срывы с места на место и перемены отцов. К учебе у меня было отбито всякое желание, школьной программы я не знал, меня, соответственно, били как собаку дома и требовали хороших оценок, а где знаний взять, если с переездами громадное упущение? И стал я убегать из дома, воровать, бродяжничать, но меня ловили, били. Школа готовила документы, чтобы изолировать меня от общества, и упекли меня, в конце концов, в спецшколу для малолетних преступников, где я пробыл до 16 с лишним лет. Потом тюрьма, колония. А что отцу родному? Он, когда я родился, уже создал новую семью, а я остался незаконнорожденным на дедовской, матери отца, фамилии.

Мать свою жизнь налаживала, а я чужим папам нужен не был, ну а в молодые годы… молодые увлечены были только друг-другом, а я на каком-то там заднем плане был.

Встреча с отцом была, можно сказать, нормальной. Хорошо встретили. Самое удивительное — это эпизод сих собакой, которая во двор, кроме хозяев, никого не впускала и была сильно злая. Яне знал этого и зашёл в отцовский двор как в свой. Увидев меня, собака вскочила, потом попятилась назад и заныла, как дите. Из-под ступенек крыльца торчала её голова, челюсти вздрагивали, а из глаз текли крупные слезы. Она не сводила с меня глаз. И когда я постучал в дверь, собака аж взвизгнула. Вышел из дома отец, особых представлений не было, мы друг друга узнали, обнялись, и отец пригласил меня в дом. В доме, на кухне хлопотала его жена, мы поприветствовали друг друга и заговорили. Отец и его жена спохватились, как я смог зайти во двор, — ведь собака злющая, могла бы разорвать меня, покусать. А я им сказал, что собака спряталась от меня под крыльцо и плачет. Когда вышли на улицу, то все убедились, что это так и есть. Собака кинулась к нам ласкаться, а мне руку лизала и обнюхивала. И тут же кто-то проходил мимо двора, собака кинулась на забор, показывая всю свою грозность и ярость, рыча и лая, пока человек не исчез за домами.

Странная и загадочная история о плачущей собаке, умилившейся виду Владимира, настраивает нас на мистический лад. Почему из глаз её текли крупные слезы? Не потому ли, хочет внушить нам повествователь, что животное интуитивно почувствовало те страшные испытания, что выпали на долю блудного сына, вернувшегося домой спустя 34 года? Быть может, она смогла лучше понять Муханкина, чем все те истовые приверженцы христианской веры, что взялись подробно излагать ему суть исповедуемой ими религиозной доктрины.

Приехав в Шахты, я пришёл к брату Василию. Мы поговорили о Боге, о вероисповеданиях, о церкви Божией, о молитвах в течение всех суток, когда и как нужно молиться и что можно в молитвах просить у Господа. В день субботний вся его семья и я с утра поехали в их адвентистский дом молитвы. Там уже было много народа. Все были набожными, простенькими, сверхспокойные голоса, у всех в руках Библии и песенники. Женщины без каких-либо украшений, не накрашены, все естественные. Обращение родственное — брат такой-то или сестра такая-то. Брат брату должен давать целование и также сестра сестре, но брат с сестрой целованием не приветствуются, разве что устно или рукопожатием. Все сестры в платках или косынках, чтобы ангелы могли отличать мужчин от женщин. Мужчины и женщины в собрании занимают места отдельно друг от друга дети отдельно. Много в общине молодежи. Некоторых верующих я знал, и они меня знали по собраниям в колонии. Слышно было, как рядом говорили обо мне, что вот еще одна овца пришла в дом, стадо свое, была потеряна и нашлась, и хвалили в молитве краткой Господа Бога за находку.

Потом началось служение первой части и потом второй — после небольшого перерыва. Много рассказывалось и об Иисусе Христе, огрехе, апостолах и силе Дьявола, Сатаны, Люцифера — эти три одно и тоже. По завершении служения все запели один из псалмов, и корзина пожертвований для церковных нужд ходила по рукам, в которую каждый прихожанин добровольные пожертвования денежные клал. Как мне заранее объяснили, это пожертвование Богу, и каждый должен дать, сколько совесть позволяет, но желательно больше, и Господь воздаст тебе щедростью своей.

Деньги у меня были, достал не глядя несколько бумажек — не знаю, на какую сумму, — и положил в корзину на кучу других денег. После собрания члены церкви (братья) решали отдельно какие-то вопросы, приближенные к церкви, а новенькие входа в братский совет не имели. Нужно было быть членом церкви. Со мной отдельно беседовали разные братья по их должностям и обязанностям. Я открыто им рассказывало себе и о своей жизни. Все советовали больше молиться и просить Господа, чтобы он избавлял меня от сетей дьявола и его силы зла и тьмы. «Дьявол ходит, как рыкающий зверь, ища, кого поглотить, убить, обмануть, опутать своими сетями. А ты еще слабая овца, и сила тьмы и зла сатанинская теперь будет тебя как никогда преследовать, ходить по пятам и при удобных случаях, ошибках, нужде и т. д. будет тебя направлять на дорогу тьмы, неверия. Но Люцифер — это падший ангел, второй был после Бога, и может принимать вид ангела света, и тогда будет трудно тебе разобраться в истине. Нои сам Господь Бог может испытывать страданиями, муками, лишениями всевозможными, бедствиями свою овцу. Но он этим лишь испытывает, но не искушает. Как можно меньше общайся с мирскими вдень субботний, и не делай в этот день никаких дел, ешь чистую пищу, как сказано в Библии, и не ешь нечистую, например, сало, ну и т. д., не пей даже «пепси-колы», чай, кофе и прочее. Запомни, что врагами твоими могут быть домашние твои. Великий за тобой грех, что ты был женат и теперь разведен. Это от дьявола. Среди наших сестер, даже если станешь членом церкви, жену не ищи, это бесполезно. Ищи по себе из бывших грешниц, и если они тоже станут членами церкви. Вот ты смотришь на женщин, и если с вожделением, то это страшный грех, это сатана в тебе сидит и толкает тебя на прелюбодеяние. Ты еще не вырвался из рабства греха, это дьявол в тебе говорит и тобой руководит, поэтому неустанно молись, и читай Библию, и опять молись, и он отойдет.

Ты всю жизнь был на службе у дьявола, и просто так он тебя не отпустит. Власть и сила сатаны велика, он тебя будет мучить, бросит в лишения и страдания, будет строить тебе разные козни и будет тебе открывать широкую дорогу к легкой жизни, даст тебе все прелести мирской жизни, только бы удержать тебя злом греха сладостного в своей власти, но это дорога в ад, в преисподнюю, огненную геенну. А Божья дорога узка и терниста, она ведет к Господу в рай. И выбирать тебе одну из двух дорог нужно сейчас, не откладывая назавтра. Завтра может уже и не быть. В любой момент может быть второе пришествие Иисуса Христа, который придёт судить мир, и мы, верующие, верим и ждем второго пришествия и всегда к нему готовы. Если нет у тебя Библии, а у нас сейчас в продаже тоже нет Библий, то покупай Новый Завет с псалтырем и другую нашу литературу, читай и вникай в наше учение, заучивай наизусть многие стихи из «Благой вести», учи наши духовные песни, стихи, молись и проси Господа, чтобы открывал тебе смысл Писания, и с каждым разом ты будешь больше и больше познавать Бога. Но главное — это то, что у тебя должна быть вера в Священное Писание и наше учение. В миру день седьмой воскресенье, у нас день седьмой Суббота, и четвертая заповедь из «Десятизакония» это подтверждает и утверждает. Не пропускай собраний, молись, вникай, учись и не будь многословны. Знай, что ты великий и наипервейший грешник, потому что Библия говорит о тебе и всех: все согрешили и лишены слова божьего, и нет ни одного праведного, все до одного негодны»

«А как же, — говорю, — мне жить начинать, если прописываться надо идти к мирским, работу у мирских просить, жилье тоже где-то в Шахтах искать надо». «Если веришь в нашего Господа и будешь молиться и просить его о своих нуждах, то Господь все усмотрит и все приведет в порядок. Господь всех нас любит, но дает каждому свое и то, что ему угодно, а не нам. Не ищи себе богатства на земле, а ищи на небе. И благ здесь и правды не ищи: правды не найдешь нигде на земле, правда у Бога на небесах». «Ну вот, — говорю, — а ваши направили сюда служителем нового пастыря молодого, ему купили шикарный дом с подворьем и все в доме и хозяйстве необходимое, автомашину заграничную, зарплату хорошую от пожертвований; мне сейчас тоже помощь необходима, чтобы на ноги твердо стать, и поддержка от церкви нужна. Я же и остался здесь, чтобы быть и жить среди вас, креститься и стать полноправным членом церкви, служить Господу доброй совестью и навсегда позабыть свое прошлое». «На все, брат, воля Господа, и не нам о том говорить, кому и что Господь дает или позволяет, и судить о делах Всевышнего мы не можем, не судите и не судимы будете — этом твоему вопросу, так как высоко ты взял. Это зависть, корысть, это от дьявола, он толкает тебя на пагубные мысли, желания, чувства, На вопрос о пастыре нашем отвечать негоже, это грех, через тебя говорит дьявол, расставляя свои сети, и я могу в них попасть. Ты молись, брат, верь, молись и читай, и дано тебе будет, и уразумит тебя Господь и все даст тебе, если тебе веры будет хоть с горчичное зерно».

Трудно сказать, было ли в Муханкине это «горчичное зерно» веры. Быть может, только опытный богослов сумеет объяснить, можно ли допускать существование веры у серийного убийцы и маньяка и насколько она, вера эта, совместима с его страшными деяниями. С точки зрения рационального сознания, такое совместить вроде бы невозможно. Но в причудливом восприятии Муханкина вера, апелляция к Богу и немыслимая, извращенная жестокость действительно весьма причудливым образом сочетаются. Отвлечемся на мгновение от «Мемуаров» и обратимся к его стихотворению с вызывающее странным названием «Я не отомстил своим врагам». Акому же тогда мстил он, убивая и мучая своих жертв? В этом стихотворении позиция автора заведомо противоречива, но, как и страницы, посвященные идеям адвентистов, оно примечательно серьезностью трактовки темы ответственности перед Творцом:

Адвентисты, в изображении Муханкина, предстают, однако, менее строгими и критичными к себе, чем он сам.

О многом говорил я в первый день посещения церкви адвентистов. До следующего дня меня пригласила к себе дочь бывшего пастыря. Дома я познакомился с её мужем и сыном. Окинул взглядом их усадьбу, строения и внутри дома обстановку. Я понял, что живут они во все времена в полном достатке. Стол был накрыт шикарно, правда, сала не было, но чай, кофе и другие напитки, пожалуйста. Я спросил у Татьяны, а как же это понимать: ведь мне говорили о чистой и нечистой пище и напитках и книжку показывали, которая тому же учит, а тут — на тебе: ешь и пей, сколько хочешь. «Ты знаешь, Володя, я сильно верующая женщина, но я раскрепощенная, ты еще увидишь».

Так богоискательский роман начинает неожиданно перерастать и трансформироваться в роман любовный, вопреки, казалось бы, законам избранного жанра. Муханкин как тенденциозный писатель решает при этом несколько различных задач. Во-первых, он резко снижает возможные наши оценки российских протестантов, у которых, как свидетельствует предлагаемый им текст, слова расходятся с делом. Благонамеренные и добропорядочные на словах, они склонны к блуду и ничем не ограниченной сексуальности. Именно это расхождение между реальностью и идеалом станет в конечном счете причиной его разочарования в них. Во-вторых, он предлагает нам оценить его в роли неутомимого и не знающего поражений любовника. В-третьих, некая особая сила, исходящая будто бы от нашего героя, свидетельствует о том, что он породнен с Сатаной.»Нет, ты не дьявол, ты хуже», — вырывается из уст попадающей под его влияние жены одного из братьев во Христе, и мы остаемся заинтригованные тем, что кто-то, оказывается, может быть даже хуже дьявола. Наконец, Муханкин решает здесь и некоторые чисто литературные задачи. Но об этом чуть позже.

Вечером у сестры Татьяны собралось несколько человек верующих для домашнего служения, в основном женщины. Допоздна читали Библию, молились, пели духовные песни, читали стихи. Когда все разошлись, мы еще раз с сестрой Таней помолились, поели и опять помолились, и пошли смотреть телевизор, её сын и муж Жора легли спать, а мы заговорили о медучилище, где учился её сын, о массаже. А я ей говорю, что я массажист тоже неплохой, хоть и не учился, но кое-что могу, в зоне не одного на ноги поднял. Таня загорелась желанием, чтобы я ей показал, на что способен, а я говорю: «Но по вере я ведь не могу видеть раздетую женщину, а на одетой я ничего, показать не смогу, да и муж в спальне спит. А вдруг он неправильно поймет?» — «Ты не знаешь моего мужа, у меня муж золото». — «Ну тогда раздевайся и ложись, и желательно полностью. Я делаю нетрадиционно, с головы до ног, мне нужно видеть, на чем я работаю».

Через полчаса массажа Таня почувствовала себя юной девицей, перышком в воздухе, а женщина она не худая. «Да, — говорит, силен, не каждому дано, рука легкая, ты бесподобен и слишком сдержан, это настораживает, ты опасен, но все равно прелесть».

На другой день после проповеди меня забрал к себе домой дьякон, брат Яша; я его знал тоже давно, еще когда он приходил проповедовать в колонию. С Яшей мы допоздна разговаривали о жизни и праведности Иисуса Христа, о его безгрешной земной жизни, данной примером нам, людям, о смерти Христа и Его Воскресении из мертвых в третий день. Своими словами Яша на мои вопросы многочисленные не отвечал, говорил стихами из Библии, цитируя или вычитывая оттуда. Яша обещал мне помочь с работой, пропиской, если найду где-нибудь жилье.

Семья у Яши была большая: он, жена и четверо детей. Жизнь у него тоже была безбедная. Земля, парники зимние, летние, постройки, куры, громадный дом, и все что надо имелось в доме по последнему крику моды. Его жена Тоня была русская красавица, чистюля, отличная хозяйка, мать для своих детей, жена для мужа, кулинар и повар отменный, повремени одета со вкусом, не очень высокого роста, как раз пара Яше.

На другой день меня из церкви забрала к себе Нина, еще одна дочь старого пастыря, и мы допоздна в родительском доме, где жили её отец, брат Леонид, и мать, проговорили на набожные темы. Меня учили, давали советы, приводили примеры разные из Нового и Ветхого Заветов, молились, пели, читали о Боге, Сыне и Духе Святом. А когда родители Нины уже спали, она рассказала мне о своей семейной жизни, о муже, который дома с сыном остался, а она сегодня у родителей, с больной мамой. Попросила меня о себе рассказать. Я рассказал о себе и своей жизни. Нина была потрясена, как можно было так ужасно строить жизнь, ей не верилось, что я половину её провёл за высоким забором арестантом. Она удивлялась, как хорошо я сохранился, моему вниманию и глазам, взгляд которых излучает нечто притягивающее и не отпускает, даже озноб по всему телу, организму идёт и как-то странно себя чувствуешь. «Саша не знает, почему я с тобой за руку взялась и не могла оторваться от самой церкви до дома. Такого никогда со мной не было, все как-то странно. Давай я тебе здесь постелю, а ты иди, прими ванну, там найдешь все сам».

Приняв ванну с хвоей, я вернулся в комнату и лег в свежую постель. В пастырском старинном доме было просторно и уютно. Я себя чувствовал свободно и хорошо. Нина, приняв ванну, погасила везде свет и зашла в комнату, где я блаженствовал в постели, и спросила:»Выключить свет или ты почитаешь?» А я смотрел на неё и думал: и несимпатичная, и некрасивая, сквозь ночной халат вижу её насквозь, под ним ничего нет из нижнего белья, груди как-то подрагивают, набухшие кончики их выдавливаются через халат, дыхание не ровное, в голосе дрожь, и глаза непонятно что говорят, но вижу, что рассматривают, изучают моё тело с множеством татуировок. Я посмотрел на неё снизу вверх, подчеркивая взглядом все части её тела. «Тебя смущают мои росписи?» — спросил я Нину, на что она ответила: «Нет, но тебе не было больно?» «Больно, — говорю я, — но это было много лет назад. Теперь жалею, что стал уродлив, но в этом я сам виноват. Да ты выключай свети не обращай на меня внимания, а то ночью кошмары сниться будут». — «Не думаю, что это будет так. Я хочу понять, о чем ты думаешь и что говорят твои глаза. Они сейчас говорили, я это видела». — «Милая Нина, туши свет и ложись спокойно спать».

Свет погас, но с улицы от фонарей комната освещалась неплохо, и глаза быстро привыкали к полумраку. Нина подошла и присела на край кровати, придвинулась ближе, склонилась надо мной, шепотом спросила: «Вова, кто ты есть на самом деле? Ты ведь не тот человек, за которого себя выдаешь. Я никому ничего не скажу. Ты ведь неверующий, правда? Тебе, наверное, плохо жить? Что тебе нужно? Зачем ты среди нас? Я же видела, что сестры, когда обмолвились с тобой одним-двумя предложениями, как под гипнозом были и в лице менялись. И я чувствую, что-то исходит от тебя. Ну скажи что-нибудь. Не молчи». — «Я, Нина, не человек, убили меня давно в детстве. Я полная чаша или сосуд смертоносного яда, зла и ненависти. По Библии, я порождение дьявола, я слуга его всю жизнь и раб его. Я никому из вас не причиню зла, так что живите спокойно и дышите глубже. Мне все равно, скажешь ты кому об этом разговоре или нет. И если меня начнут допекать тем, что мне вдалбливают: грешник, ад, сатана, муки в аду, — то я, действительно, могу перевоплотиться в дьявола и зарычать. Но, скорей всего, я уйду к баптистам, может там меньше лицемерия и всяких устрашений преисподней. Из-за каких-то тварей, которые до меня что-то натворили, в вашей церкви на меня смотрят с подозрением, вроде бы я у вас что-то украсть хочу».

Нина закрыла мне рот рукой и шептала: «Это не так, так нельзя говорить, ты неплохой, ты хороший, только много пострадал в жизни, но это пройдет, ты, главное, не нервничай, успокойся, все у «тебя будет хорошо, вот увидишь». Я почувствовал на своей груди прикосновение её горячих грудей через тонкий халат и левой рукой незаметно развязал стягивающий его бантик пояса. «Тебе не кажется, что уже час поздний?» — спросил я у Нины. Она спохватилась хотела встать, но я её удержал. «Скажи мне «да»». — «Зачем?» — «Потому что я не скажу тебе «прошу»». — «Странно, Володя, ты говоришь. Ну ладно, да».

Я поднял и откинул с себя одеяло и подвинулся дальше от края постели. Нина вскочила, и в это мгновение разошелся в две стороны не халат и обнажилась её нагота. Один край халата я держал в своей руке. Она опять села на кровать ко мне спиной и громким шепотом говорила, что она не может этого сделать, и закрыв лицо руками, опустив голову, шептала: «Нет, Вова, я не могу, ты меня прости. Я не могу… Этого не должно быть…. Ой, какая я дура, я не думала, что так будет, так получится. Как стыдно. Отпусти меня, Володя». — «А я тебя и не держу. Кто я такой, я тебе сказал, а теперь иди в свою комнату».

Нина быстро встала, запахнула халат и ушла в свою комнату. Я вскочил, оделся, вышел в коридор, нашёл выключатель, и когда зажег свет, то увидел перед собой Нину; смотря мне прямо в глаза, она сказала, что никуда меня до утра не отпустит, взяла меня за руку и завела обратно в комнату. Я согласился: это было уже интересней. «Хорошо, дорогая, если так, то бери и сними с меня эти вещи, и уложи меня в постель, и слово «да» остается в силе, инициатива за тобой. А теперь действуй, дщерь, гаси свет и приступай». И опять полумрак образовался в комнате. Нина меня раздевала умело, а я исполнял её команды. «Ну все, ложись, Володя, и спокойной ночи. — «Нет, дорогая, Нинэль, только после вас, тем более, что на мне и на вас еще есть одежда» — «А почему я это должна делать? Ведь ты же мужчина, а я женщина, и получается, что я сама к тебе. Ну, сам понимаешь… И как-то все нелепо, ужасно низко» — «Ты ошибаешься, Нина, это ужасно высоко и даже выше, чем ты думаешь. Я всю жизнь живу не как все, и последнее, что я тебе скажу, так это то, что я больше люблю и предпочитаю молчать и слушать и молча делать любое дело. Человек научился разговаривать, чтобы наговорить много лишнего». — «Ну ладно, я согласна. Ну а вдруг мама или папа встанут? Ты не представляешь, что будет! Я этого позора не переживу. Ау меня муж, дети, церковь. Господь же все видит. Володя, это ужасное прелюбодеяние, ты же не знаешь, как я после этого мучиться буду». — «Нина, ты меня искать будешь и радоваться любой встрече со мной». — «Это какой-то кошмар… Ты так уверен в себе. Такты можешь ошибиться и погибнуть»., — «Ну и пусть. Мне в этой жизни терять нечего, я живой труп, а не человек». — «Зачем ты так на себя наговариваешь? У тебя еще вся жизнь впереди, Володя. Опомнись! Очнись! Зачем тебе я нужна? Просто удовлетвориться и посмеяться надомной? Какой позор. Мне трудно говорить. Прости, мне страшно, Володя…» — Но я тебя не принуждаю, Нина, даже не прикасаюсь к тебе. Мы стоим друг против друга, и я тебе больше слова не скажу. На все есть твоя воля и твое желание, так что решай сама, а я посмотрю».

Я стоял, смотрел на неё и молчал.

Господи, прости меня, прости меня, но я не могу от него отойти и уйти! Я не знаю, что со мной происходит! Он притягивает меня к себе. Что мне делать, Господи? Мне так страшно! Помоги мне, Господи! Я преступница, нарушающая закон твой. Ну хоть слово скажи мне, и я уйду от него, вырвусь из сетей… Помоги мне, Господи, помоги…» — шептала в молитве Нина. Она опустилась на колени, встала, посмотрела на меня помутненными глазами, глубоко вздохнула и сказала: «Это первый и последний раз», — затем сняла с себя халат и небрежно бросила его на кресло.

А я стоял и смотрел на её обнаженное тело, и мне показалось, что Нина очень даже симпатичная женщина: и фигура ничего, груди стоят, как у молодой девицы, вот-вот прикоснется ими ко мне, и можно о соски уколоться. Она коснулась руками резинки последнего моего белья и тихо опустила его на пол. «Ложись, Володя», — прошептала она. Я лег, а сам смотрю за её действиями. Она легла рядом и начала меня ласкать своими нежными, мягкими, теплыми руками. «Мы что, таки будем лежать? Ведь у тебя же все в порядке. Не молчи, я прошу тебя. Бери меня! Я твоя! Ты же этого хотел. Не мучь меня! Делай что-нибудь. Ведь у тебя же все в порядке уже давно». «Ну ладно, — говорю я, — если женщина хочет, как тут отказаться! Но это плоть говорит, а вера и Дух Святой не позволяют мне нарушить заповедь Божью «не прелюбодействуй». Это равносильно убийству и, значит, грех ко смерти. Каждый человек есть храм Божий, а Господь говорит: «Храм божий не оскверни». Как мне быть, Нина, и где выход из положения? Молчишь? А плакать-то зачем, дорогая? Слезы ни к чему. А вот головой думать надо. На то она, голова, нам и дана. Но ты не думай обо мне плохо. Я не святой и не лицемер, я простой прах родившийся и в прах превращусь в свое время. Я грешен, живой, но труп. Я есть, и меня уже нет. Я не хочу быть как все и не буду. Я есть порождение дьявола, и я возьму и воспользуюсь твоим телом, пылающим жаром, и удовлетворю свою похоть»

И мы сплелись воедино и стали одной плотью временного совокупления. Она трепетала подо мной и всеми силами сдерживала себя, чтобы не закричать, она просила еще и еще, приплывала и тут же возбуждалась, и улетала в небеса белой птицей вечного блаженства, и опять опускалась на грешную землю. Вот и я опускаюсь со стремительной силой с громадой высоты Вселенной, и все ближе, ближе земли, я лечу, огненной кометой пробиваю панцирь земли и расплавляюсь в её сердце. «Ну, радость моя, теперь в души по комнатам потихоньку разойдемся. Как ты на это смотришь? А то, действительно, не дай Бог, то ли мама, то ли папа застукают нас на месте греха». Нина молча встала, схватила халат и неслышно убежала в душ. Через несколько минут она так же неслышно появилась в комнате и уже от своих дверей прошептала: «Нет, ты не дьявол, ты хуже», — улыбнулась виновато и пожелала спокойной ночи.

То, что мы сейчас прочитали, — это, по существу, первый развернутый эротический эпизод в муханкинском повествовании, и он демонстрирует значительный качественный рост Муханкина-писателя. До сих пор встречи с женщинами (неважно, реальными или сконструированными его воображением) воспроизводились схематично и конспективно. Вспомним: сперва появилась соседка Светлана. И что мы, в конце концов, о ней узнали? Да ничего. Только то, что сначала ей было хорошо, а потом о настала поздно приходить от подруг. И ни портрета, ни психологической характеристики, ни каких-либо деталей. Потом возникла Марина-«разведенка» с двумя детьми, которая якобы влюбилась в «мемуариста» еще маленькой девочкой. Но потом она загуляла — и все. Появление «великанши» Наташи привнесло в повествование новые ноты: во-первых, оно обрело комический характер, а во-вторых, начали фигурировать сексуальные пристрастия этой героини: тут и любовь на лоне природы во мраке ночи на берегу залива (с последующими страданиями героя-любовника от комариных укусов), и половой акт на капоте машины посреди двора, вследствие которого повествователь чуть не угодил в руки милиции.

Затем наш рассказчик начинает экспериментировать с ситуацией «любовного треугольника». О наводит знакомство с воспитательницей из детского сада Ольгой, чей муж (после разговора с ним) удобно исчезает в неизвестном направлении, к которой быстро присоединяется её подруга Тома. О Томе мы не узнаем вообще ничего, а об Ольге на самую малость больше — что у неё двое детей, на которых «не жалели денег», и что потом её «потянуло на приключения». В пользу того, что Ольга не совсем фантастический персонаж, говорит тот факт, что она фигурирует в одном из протоколов допроса Муханкина, где, в частности, говорится:

После освобождения из мест лишения свободы я стал сожительствовать с Олей. Она татарка по национальности, фамилии её не помню. Вот тогда я совершил первое свое преступление после зоны.

(Из протокола допроса от 26 августа 1988 г).

Второй «треугольник» — жена Таня и любовница-«снабженка» Света. Особой детализации, как помнит читатель, при этом нет. Известно только, что от первой проведенной с повествователем ночи Таня «была в восторге» и «порхала, как юная дева», сам же Муханкин был «к этому внимателен и благодарностями не раскидывался»; про Свету мы узнаем и того меньше — что ова будто бы машину обещала купить, диплом, достать и по службе продвинуть. Автор «Мемуаров», акцентируя борьбу, которая развернулась между женщинами из-за него, подводит читателей к мысли о собственной неотразимости и привлекательности. Но он пока избегает особо откровенных деталей.

Однако в процессе работы над текстом его установка начинает меняться прямо у нас на глазах. И причин здесь несколько. Прежде всего автор «Мемуаров» втянулся в литературное творчество и получает от него несомненное удовлетворение. Мы и так уже уловили, что Муханкин обладает природными литературными способностями, и, как всякий писатель, он наслаждается самим процессом конструирования текста. Ему хочется, чтобы текст этот становился все совершеннее и совершеннее, и упивается каждым полученным результатом. Он уже не удовлетворяется фактографическим описанием. Эпизод разрастается, становится детализированным и многоплановым. Повествователь впервые включает в него подробно разработанный диалог, и в нем, возможно, самым наглядным образом проявляется его природное художественное мастерство. Реплики звучат естественно, и обмен ими становится своего рода поединком между изверившимся, одиноким Мужчиной и чувственной, распутной и всегда готовой к совокуплению Женщиной. Воплощение мужского начала — Муханкин отстранен, спокоен и всегда ироничен, воплощение женского начала — Нина нервически возбуждена и взвинчена; Мужчина пассивен и податлив — ведь «если женщина хочет и просит, как тут отказаться», Женщина же активна и настойчива, она никогда не отпустит до утра того, с кем вознамерилась удовлетворить свою страсть. Автор не злоупотребляет образностью, но иной раз решительно вводит её, удивляя то смелым сравнением, то дерзкой метафорой. Возбудившаяся Нина «улетала в небеса белой птицей вечного блаженства», нашему же повествователю чудится, что он опускается «со стремительной силой с громадной высоты Вселенной» и «огненной кометой» пробивает «панцирь земли» и расплавляется в её сердце.

Небезынтересно, что, создавая откровенный образчик эротического текста, Муханкин интуитивно демонстрирует знание законов жанра, которое далеко не всегда встретишь у авторов-профессионалов. Так, здесь практически отсутствуют конкретные описания эротики, и повествователь ограничивается (за исключением последнего абзаца) лишь глухими намеками на неё, но диалог буквально вибрирует от распирающего его сексуально-эротического подтекста.

Пассивность Мужчины в отношениях с Женщиной, впрочем, должна восприниматься не только в контексте специфичного для повествователя мировосприятия, но и, в соответствии с его замыслом, должна работать на другую, теперь уже активно заметную в тексте задачу необходимость представить его жертвой неблагоприятных обстоятельств. Кто может винить его, пытавшегося освоить заповеди Божьи и искать дорогу к храму, что заповеди эти не соблюдаются даже сестрами во Христе, а дорога к Храму ведет прямо в болото.

Наконец, повествователь стремится из тактических соображений усилить ощущение своей сатанинской исключительности, связанное с тем, что он — «полная чаша или сосуд смертоносного яда, зла и ненависти». Муханкин настойчиво именует себя «порождением дьявола» «слугой его на всю жизнь» и «рабом его». Нине же чудится, что не только она, но и остальные «сестры»., общаясь с ним, даже в лице меняются и ведут себя так, словно они «под гипнозом». «Я есть порождение дьявола», — выкрикивает наш герой в момент начинающегося соития, и мы обязаны объективно простить его, ибо какой может быть спрос с порождения дьявола?

Впереди нас ждет еще немало изощренных эпизодов, но ни один из них, возможно, не написан с таким очевидным для избранной стилистики и жанра блеском, как любовная сцена с Ниной.

На другой день я уже был в Васином доме. Дети гуляли за двором, я слушал духовные песни, просматривал субботнее чтение на каждый день. Потом выключил магнитофон и вышел во двор. Вася где-то ездил по своим делам, а его жена Наташа занималась хозяйством и хлопотала по дому, где вечно всех дел не переделаешь. В доме брата Васи тоже пахло хорошим достатком. Дом в шесть комнат, обстановка со вкусом, в зале старинный рояль и заграничная телеаппаратура, ну и все такое. Во дворе сушилось свеже, выстиранное белье, рой пчел, ос и мух кружились над битыми плодами под грушевым деревом. Я ходил и осматривал Васино владение, огород, сад, где росли груши, яблоки, орехи, вишни и сливы. Около сливы я остановился и, сорвав несколько ягод, услышал плеск воды. Я оглянулся в сторону гаража и увидел через открытую дверь летнего душа ополаскивающуюся Наташу. Она стояла, подняв лицо вверх под распылитель воды, и масса мельчайших брызг, ударяясь о её лицо, тело, плечи, руки, груди, падала на траву, которая мелким ковром стелилась от душа до подземного водоема.

Я подошёл к душу и постучал в дверь. Наташа отпрянула в угол, закрывая груди руками, вскрикнула и за причитала что-то неразборчивое. Её трясло, как в лихорадке, на лице — выражение мольбы и ужаса. «Слушай, ты чего испугалась? Я подошёл спросить велосипед, хочу по городу поездить, работу поискать. Под лежачий камень вода не течет». — «Возьми». — «Вот и все. А ты боялась. Вечером приеду».

Всю вторую половину дня я колесил по Шахтам в поисках работы, знакомился с городом, подъезжал к колонии, где долгие годы отбывал наказание. Многие офицеры и прапорщики спрашивали, как я поживаю, скоро ждать назад или нет. В магазин к девчатам заходил, купил и дал им шоколадку. Через бесконвойников передал привет кое-кому в зону. Встретился со своей тайной женщиной, которая меня любила в зоне, носила кое-что по мелочам мне, и, конечно, была близость половых отношений в течение всего срока наказания, хотя риск был велик; но она была у меня в колонии не единственной.

Вечером я приехал к Васе и попал к ужину. После ужина дети занимались играми в своей комнате. Вася вышел во двор запереть ворота, калитку, курятник, сарай, отвязал на ночь собак. Я смотрел телевизор. Ко мне подошла Наташа и сказала, что нам нужно поговорить. — «Говори, если нужно». — «Я ничего о сегодняшнем Васе не сказала, но ты видел меня голую, ты смотрел на меня и разговаривал, как будто ничего не происходит. Когда мы приходили к вам в зону, там ты был совсем другой человек, и Вася первый обратил внимание на тебя и твои глаза. Я думала, ты верующий. Теперь я поняла, кто ты. Чтобы я ни говорила мужу, он все равно за тебя будет. Я тебя прошу, оставь наш дом в покое и Васю. А покаты здесь, то постарайся утром уходить куда-нибудь, а вечером приходить, когда Вася будет дома». — «Слушай, Наташа, ваша церковь, ты и Вася мне мозги забивали верой, своей пропагандой. Убедили остаться в вашей церкви. Мне же разобраться надо, кто чему учит, я еще не отличаю, где правильная церковь, а где нет. Вы, протестанты, разделились на тысячу христианских течении. Это же не шутка, надо же разобраться. Что вы меня все адом, сатаной, смертью пугаете? Я и сам без вас знаю, что я грешник, и кое в чем разбираюсь. Я бы сейчас ушёл из вашего дома. А куда мне пойти? Мне же некуда идти. Но я постараюсь что-нибудь придумать и у вас не задержусь».

Так расправляется Муханкин с распутной Женщиной-искусительницей, которую сейчас зовут Наташей, но которая может скрываться за многими сотнями различных личин. Она не способна понять психологию грешника, ей свойственно глумиться и издеваться над ним, но никакая напускная набожность не скроет её жестокой, развратной природы.

В своем мистико-эротическом тексте богоискатель Муханкин удивительно легко переключается из философско-религиозного пласта в эротический или бытовой. И как ни в чем не бывало начинает вдруг воспроизводить какие-то совершенно обыденные факты и обстоятельства своей жизни.

Я еще немного пожил в Васином доме. С Васей мы ездили на мотоцикле к его родителям в Каменоломни, спросили насчет жилы у них, и они согласились взять меня к себе, но без прописки в их доме. Потом я ходил в милицию узнавать насчет того, чтобы стать на учет, где-нибудь прописаться и устроиться на работу. На что мне ответили: «У тебя в направлении стоит «в Волгодонск», и таких, как ты, у нас своих валом». Я несколько дней обивал пороги разных учреждений и все без толку. Люди мне подсказывали, что работать где угодно можно и без прописки, только везде идёт сокращение, нигде не всунешься, а где и берут, там не платят, а жить на что нибудь надо. Мне ничего не оставалось делать, как идти к колонии и дожидаться мастера-учителя из зоновского ПТУ, чтобы он чем-нибудь мне помог.

Учителя звали Валерий Николаевич. Я его дождался после работы, и мы с ним сходили в одну организацию, где меня могли взять наладчиком швейного оборудования. С жильем и пропиской проблемы, а еще зона выясняла с Волгодонском, куда пропал мой военный билет. А еще нужна была какая-то справка. Мне пришлось ехать в Волгодонск и начинать поиск военного билета. В милиции его нигде не оказалось, послали в военкомат; там сказали, надо, мол, ехать в нарсуд, в архив. В архиве нарсуда его не оказалось, и меня направили в Шахты, в колонийский архив личных дел. В колонии со скандалом мне показали личное дело от листа до листа, поискали в шкафах, сейфах и не нашли. Сказали, чтобы ехал опять в Волгодонск в военкомат и решал этот вопрос там на месте. Снова я приехал в Волгодонск, отдал свои данные. Мне сказали, что будут искать и если билет у них, то мне его отдадут.

Наконец мой военный билет нашелся где-то в старых бумагах, Мне сказали, что много лет прошло, мог и затеряться. Я решил попросить родителей, чтобы у них прописаться, но не жить. Родите ли дали добро. С горем пополам я прописался в Волгодонске. Время шло, я искал работу, но везде получал отказ. Правда, предложили мне работать наемником, в рэкет, сборщиком за места. В округе Волгодонска меня тоже нигде не взяли на работу. Мне пришлось опять уехать в Шахты. Я прописался через два с лишним месяца после того, как освободился, 18 августа, и нигде не нашёл работу. Преступлений за мной еще никаких не было.

Вошедший во вкус художественного сочинительства Муханкин не может уже долго держаться нейтрального повествовательного стиля и, применяя прием ретроспекции, лихо возвращается к наполненному эротическим привкусом эпизоду искушения.

Но возвратимся назад к Васиному дому. С утра Вася уехал на работу, а я сходил в город, купил бутылку «Фанты» и пошёл домой Дети были в школе. Наташа во дворе сделала какие-то дела и начала убираться по дому. Меня она не видела, я лежал в зале на диване. По времени ей нужно было уже идти торговать на базар. В дом через веранду две входные двери: одна с веранды, а другая через столовую. Наташа закрыла входную дверь на ключ и зашла в свою комнату, оттуда раздетая — в столовую. Я встали хотел выйти во двор через другую дверь: она была закрыта. Ну, думаю, опять влип. А она занесла в столовую таз с водой и села подмываться. Поднимает голову, а я около двери стою и смотрю. Она и села в таз, вода полилась по полу, а она не двигается. Я ей говорю: «Смотри, из-под тебя вода течет, вставай. Что ты испугалась? Я уже давно в зале, вон «Фанты» купил». Наташа сидит и просит, чтобы я её не трогал. Хотел её поднять, так она крик подняла, как будто её режут. «Да ты мне триста лет не нужна! Ты посмотри на себя: у тебя вымя, как у козы, висит, и шмонька, как два блина волосатых, обвисла, и рожа, как у крысы. Как тебя только Васька трахает? Наверное, морду тебе полотенцем закрывает. Недаром, наверное, боженька тебе в место грудей женских два соска козьих прилепил. Короче, я пошёл аз вещами. Приеду, как найду жилье».

Два связанных с Наташей эпизода вводят в повествование мотив испытания и искушения и призваны выполнить в предложенном нам тексте очевидную сверхзадачу: убедить нас в том, что страстный любовник Муханкин отнюдь не готов, несмотря свои недюжинные сексуальные способности, к соитию с каждой желающей того женщиной. Что стоит ему, увидев в кабинке душа нагое женское тело и, более того, присевшую над тазиком и подмывающуюся у него на глазах бесстыдницу, отринуть её и тем самым продемонстрировать не только выдержку и самообладание, но и отсутствие какой бы то ни было исходящей от него опасности. И эта цель нашим повествователем почти достигнута. Почти, так как эффект несколько смазывают неспровоцированно грубые адресованные Наташе реплики, в очередной раз выдающие глубинную неприязнь рассказчика к женщинам.

Стал жить у брата Яши. На собрании в церкви я встретился с Васей, который мне предложил съездить с ним к сестрам по вере перекрыть им полы. На другой день с утра мы уже были на месте в поселке Аюта у тех сестер. За день мы постлали полы в квартире и уехали домой. К Васе я не пошёл, а поехал к Яше. У Яши на другой день я начал рыть яму под новый туалет, и за три дня все дело было сделано. На собрании в церкви стоял вопрос о помощи одинокой сестре: ей надо было перекрыть крышу. На другой день я, Яша, Вася и его брат Витя работали на крыше дома, и к вечеру мы закончили. Работ бесплатных выполнено много, а деньги у меня на жизнь кончались. Работу я искал, но нигде не был нужен. Нервы сдавали, но я держался.

Находясь среди адвентистов, я чувствовал, что это не то, что надо. О Боге говорилось много, но на деле все было не так, в жизни совсем по-другому. Невроз и псих одолевали все больше. Время идет, а я еще не нашёл себе ни жилья, ни работы. В гостях ведь нужно вести себя как гость, и все это временно. Впереди одна неопределённость, и не знаешь, что тебя ждет. Зато церкви ты нужен как источник дохода, а остальное вроде как дело добровольное. С каждым приходом в дом молитвы я чувствовал себя все хуже и хуже. Никому не скажешь, что у тебя кончаются деньги и ты еще кормишься от них одними пустыми обещаниями. Видишь их лицемерие, хитрость, прибеднение, наигранность и некоторый фанатизм. Уже давно я понял, что на все мои вопросы и просьбы будет один ответ: верь, молись, и Господь даст. Нужно будет терпеть и ждать. А время шло. В голове пустота. А вокруг жили люди, и у каждого на них было свое родное место, около которого он или она родились, живут и счастливы. У них есть дома или квартиры, есть постоянная работа, а главное, родина, где они умирают и рождаются, и так многие поколения. А ты среди них, как тварь, приблудившаяся неизвестно откуда, без родины и флага, без отца и матери, без стыда и совести. И являешься отбросом, который отвергает нездоровое по натуре общество.

В церкви адвентистов я чувствовал себя не на своем месте, и решил уйти в другой дом молитвы, в церковь баптистов. У баптистов я объяснил братьям, кто я и где был, в чем нуждаюсь и т. д. Меня приняла в дом одна верующая баптистка, но без прописки. Звали её сестра Зоя, и было ей лет шестьдесят на вид. Через некоторое время мы сходили к её знакомому на шахту «Южная», чтобы поговорить насчет работы. Действительно, на сварном участке меня брали, но выше еще была администрация шахты, где мне сказали, что им нужны уволенные из рядов армии, а вообще-то у них сокращение и нет рабочих мест, платить своим нечем, за бесплатно работают, по три месяца ждут зарплату, и неизвестно, что дальше будет. Сестра Зоя сказала, что это я так хотел устроиться, другие же работают там. Объяснять, что у меня биография тюрьмой подмоченная, ей было бесполезно.

В поселке Артема баптисты строили еще один дом молитвы, и пришлось принять участие в его строительстве. Потом мы работали на кирпичном заводе, выбирали половинки кирпича из отходов для нужд строительства. Денег у меня уже не было, и мне пришлось занять у верующих на билет до Волгодонска. Дома у матери и отчима опять пришлось просить денег, и, несколько дней погостив у них, я снова вернулся в Шахты к баптистам.

Время шло, осенняя погода резко менялась. От неопределённости и пустых обещаний верующих я больше в них разочаровался. Кто-то, может быть похитрее и поумнее меня, извлекал бы пользу из посещения дома молитвы и общения с верхушкой церковных служителей. Но по мне хоть и выносился на братском совете вопрос о трудоустройстве, но в дальнейшем выходили осечки и какие-то оправдания. Я становился мрачнее, злее, психичнее, менее сдержанным, им не кололи этим глаза и указывали то на неправильно сказанные слова, то на неправильное понятие о законе Божьем, что я остаюсь великим грешником, и слышались всякие устрашения адом, потусторонними муками в аду и горением в геенне огненной. И меня уже все раздражало. Раздражали и те люди в доме молитвы, которые встречались на улицах, в транспорте, очередях, на остановках и везде, где было многолюдно и немного людно. Одним жилось лучше, у них было все, и они радовались жизни и мало в чем нуждались, а я смотрел на всех и все, что вокруг происходило, на кипение современной жизни, и мне становилось все хуже. Поневоле я чувствовал себя неполноценным в этом обществе.

Так оборвались поиски Муханкиным спасения в религии. Они закончились раздражением, ожесточением, отвращением, направленным на адвентистов и баптистов. И неудивительно. Ведь такая неконформная личность, такой социопат, как Муханкин, не может ужиться ни с каким человеческим коллективом.

Читатель должен, конечно же, относиться к этой части биографии нашего героя как своего рода вставному роману. В нем есть, разумеется, крупицы правды, когда речь заходит о повседневной деятельности твердых духом, работящих и упорных членов сект. Но когда объектом его писательского интереса становится женщина, сразу видно, как стремительно переносится Муханкин в царство сексуальной фантазии.

Мы легко можем представить себе, как этот невзрачный, маленький человечек украдкой подглядывал за женами тех, кто из лучших побуждений давал ему приют под крышей своего дома, как его игра воображения наделяла сдержанных, владеющих собой, трудолюбивых «сестер» темпераментом обезумевших вакханок. Учтем при этом, что нам представлены облагороженные, романтизированные версии этих фантазий, в которых садистский элемент предельно приглажен (если не считать слабо выраженного психологического садизма, проявляющегося в настойчивом опосредованном подталкивании их героинь к действиям, несовместимым с их воззрениями), а некрофильский отсутствует вовсе.

Имея уже определённое представление о Муханкине, можно легко домыслить, как, свернувшись калачиком на кушетке в темноте приютившего его дома, он, мастурбируя, мысленно расправляется с его хозяйкой и как трудно было ему потом как ни в чем не бывало сосуществовать поблизости, никак не проявляя себя. Возможно, с ним все же происходили какие-то срывы, и именно это могло на самом деле привести к разрыву с адвентистской и баптистской общинами. Но, наверное, не раз и не два возникало у него впоследствии желание пофантазировать на тему о чистоплотных, ухоженных и домовитых адвентистских женах, и потому столь красочными и картинными стали их описания в сочиненных для Яндиева тетрадях, выдумывая которые наш автор-самоучка испытал немало разноречивых и острых чувств.