Серийный убийца: портрет в интерьере

Глава 3 Вкус первой крови

Итак, свобода. Для кого-то желанная, необходимая, дающая, наконец, возможность ощутить вкус к жизни и, отринув кошмар спецшкольного ада, попытаться реализовать себя. А для кого-то, напротив, обескураживающая, ибо вне замкнутого, охраняемого исправительно трудового учреждения приходится уже испытать всю ответственность выбора, что и само по себе непросто, а в случае Владимира Муханкина было осложнено началом формирования подспудных, не дающих покоя пристрастий.

Многого из пережитого, конечно, не описать, с чем встретился я, что увидел своими глазами на свободе и с чем столкнулся. Я был дикарь, деградировавший и не знавший, как жить в новом для меня мире. И что мне делать, и как мне быть, я тоже не знал, и чувствовал, что не смогу жить как все, и это меня угнетало. Я ненавидел себя и окружающих и больше старался быть один. Жизнь я подымал по-своему и большей частью тем, 12-13-летним, умом и немного — 16-летним.

Я с месяц, может быть, погостил у бабушки, как вдруг однажды на улице меня ловит участковый, хватает за шиворот и тащит в сельсовет. Там (и по дороге) дал мне по бокам и объяснил, чтобы я в тот же день исчез из колхоза. Ты, говорит, должен находиться не здесь, а в городе Волгодонске и стоять давно на учете в милиции. В тот же день случайно в колхоз приехал отчим на машине, и вместе с ним я отправился в Волгодонск.

И вот я становлюсь на учет, а в горотделе для профилактики меня побили не сильно, но чувствительно. Объяснили, конечно, как мне жить и что я могу делать, а что нет, и где мне быть и до скольки, а где нет». За провинность, сказали, будут наказывать, а это значило, что будут долго и больно бить и пожаловаться будет некуда.

И что бесило: ведь ни один человек из начальства по-мужски не поговорил и не спросил, как я, что я, может, чем помочь, как лучше подойти к какому-нибудь сложившемуся вопросу, что в душе и сердце у меня и т. д. И чем меньше начальничек по званию, тем злее и гадостнее. И о какой человечности можно было говорить, если вокруг да около шакалы и твари позорные. Я для них был гадом, а для меня они были хуже гадов. Я до сих пор вижу в людях, не говоря о тех, кто стоит вроде бы на страже закона, те же крысиные повадки и всю гадостность, гниль, неумение выслушать и понять правильно человека. Они не имеют сострадания и не способны откликнуться с искренним сердцем на боль и беду ближнего. А если кто-то откликается, то вроде как глядя со своей колокольни: пусть де увидят, что они на копейку добра сделали, а эта копейка раздута чуть ли не на червонец.

Трудно, конечно, видеть в нашем обществе оплот гуманизма. О его жестокости и аморальности написано уже немало, и тут непросто что-нибудь прибавить. Воспитание адом, пройденное Муханкивым, также едва ли способствовало приобщению его к нормальной жизни. И все же, хотя он, в силу особенностей своего внутреннего устройства, неизменно стремится переложить ответственность на других, заметны вполне обозначившиеся крайности его воинственной асоциальной позиции. Даже подбор слов более чем красноречив: «шакалы», «твари позорные», «гады»… «С волками жить — по-волчьи выть» — к такому выводу явно подводит нас любящий пословицы, поговорки и клише рассказчик.

Но не только безразличие дальних, но и незаинтересованность близких людей отмечена в «Мемуарах» Муханкина.

Живя у матери, я понял, что для неё и отчима я как лапка в колесе. Они жили своей жизнью, я их не понимал, да и не старался понимать. И, конечно, частенько находила коса на камень в семье, и я был крайним. Жили не тужили, и вдруг я опять появился среди них. Я это понимал, отчего мне еще хуже становилось и иногда кусок хлеба в горло не лез. Масса упреков, начиная от одежды и кончая куском хлеба, который они заработали, а от меня ни толку, ни пользы нет.

А ведь только я начинал жизнь. Неужели мне и в 16 лет не хотелось видеть и почувствовать добро, любовь, ласку, искренность уважение, внимание! И, конечно, было такое, что я им стал открыто говорить, что не дай Бог только дотронутся или кинутся на меня, буду бить, и святого мне никто не прививал с детства. И частенько я им говорил, что я мразь конченая, без флага и родины, без отца и матери.

Первой нарвалась на меня мать. Мы жили тогда, в 1976 году, с подселением, и вот кинулась ома на меня с кулаками и успела ударить по лицу. Тут я её схватит за кисти рук и хотел оторвать руки по самые плечи, но услышал в своих руках хруст её кистей, сжатых в кулаки, отпустил их и оттолкнул её так от себя, что она собой открыла дверь в коридор и полетела на стенку, а от стены упала на пол. Состояние у меня было неописуемое, но мне было плохо и больно за неё и за то, что я на неё поднял руку. А ведь о матери-женщине столько святого сказано древними, и еще после нас женщину-мать будут воспевать и обожествлять!

Отвлечемся от риторики последнего абзаца, явно не отражающего в полной мере позицию 'мемуариста', и вдумаемся в ситуацию. Разумеется, мы не можем её перепроверить, но в данном случае в правдивости, достоверности основных деталей сомневаться не приходится. Сколько случаев такого рода приходится постоянно наблюдать вокруг себя… Иной раз, занимаясь чем-нибудь в своей стандартной квартирке многоэтажного дома, мы слышим вдруг из-за стены невидимой аналогичной квартиры истерические женские крики, слышим, как чья-то мать, ненавидящая свое нежеланное дитя, поносит его последними словами, именует «сволочью», «гадиной», «недоумком», «дерьмом собачьим», а то и похуже. Впав в ярость, эта женщина обрушивает на маленького мальчика или девочку все ресурсы нецензурной лексики русского языка. Страдая ярко выраженным неврозом и истерией, она вымещает на безответном и неспособном возразить существ, всю ту ненависть, которая накопилась у неё к окружающему миру, всю ту неудовлетворенность, которая аккумулировалась в её психике годами.

Ей хочется выразить в этой брани ненависть к собственной матери, которая била и истязала её годами, отыгрываясь за собственные комплексы и выплескивая неизрасходованные ресурсы сексуальной энергии, подпитывающей агрессию (ведь её бросил очередной любовник, после чего она осталась один на один с нелюбимой дочерью). Она мстит собственному мужу, которого когда-то шантажом заставила жениться на себе, грозясь выброситься в окно. Тогда он сдался, опасаясь, что скандал может плохо сказаться на его карьере, но прошло время, страх перед неприятностями притупился, и, хотя муж формально существует, живет он в основном далеко (и своей собственной жизнью), ограничиваясь относительно небольшим денежным воспомоществованием, и в постель его не заманить чаще раза в полгода. Да и в этом нет особого смысла, потому что женщина эта практически лишена способности что-либо ощущать, она фригидна, и, быть может, только опытный психоаналитик смог бы скорректировать её сексуальное поведение. Но этого никогда не произойдет: хотя бы потому, что в силу неадекватного состояния психики и недостаточной образованности женщина даже не понимает, в чем корень её проблем.

Она обрушивается на ребенка как бы за троих, потому что не только вымещает на нем злобу и ненависть к собственной матери и мужчине, не приобщившему её к чувственным радостям, — она ненавидит и его самого: за то, что он здесь, постоянно, всегда, за то, что он живое напоминание о всех тех неудачах, которые выпали на её долю.

Сперва женщина только кричит, но истерические вопли и матерная брань не дают, не обеспечивают настоящей, глубинной разрядки, потому что слишком уж колоссальны неизрасходованные ресурсы агрессии. И от психологического террора происходит стремительный переход к террору физическому — к тумакам, пощечинам и даже жестокому избиению. Она чувствует себя в своем праве: она мать, она родила этого ребенка, он в её власти, и пусть кто-нибудь только посмеет что-то сказать!

Если вы сосед, который изо дня в день слышит все это, то вы оказываетесь в трудном в моральном отношении положении. Вы знаете, что творится безобразие, что происходящее не только аморально, но и преступно. Вы слышали, возможно, даже о принятой ООН Конвенции о правах ребенка. Но вместе с тем вы предугадываете, что вызывать милицию бессмысленно, что в 99 случаях из ста ребенок никогда не подтвердит, что мать его избивает, и все закончится ничем, а вы лишь наживете себе осложнения и неприятности. И вы молчите со всеми вытекающими последствиями.

Когда-то одному из нас случилось видеть молодую мать — жену дальнего родственника. Эта женщина лет двадцати пяти всегда сидела за столом с каменным лицом, не говоря ни слова. Её поведение резко контрастировало с поведением её мужа, недалекого весельчака и балагура. Казалось, она где-то очень далеко, в своем собственном измерении, и лишь изредка её губы кривились от злобной улыбки, Бог знает чем спровоцированной. Работала она воспитателем в детском саду, и их собственная малышка дочь ходила туда же.

Удобная ситуация: мать при деле, и ребенок тут же на глазах. Позже довелось услышать, что в минуты дурного настроения она хватала девочку за ухо и на глазах у всех остальных детей поднимала в воздух. Скрытые мотивы её поступка, надо полагать, были примерно такие же, что и в описанном ранее случае.

Но рано или поздно ребенок вырастает, и наступает день, когда он ответит тумаком на тумак, когда вся накопившаяся ненависть может прорваться ответным ударом. Когда все акты мести, мелькавшие годами в изощренных, обраставших все новыми деталями фантазиях, начинают обретать реальные очертания.

Дня не три я ушёл из дома и жил в спецкомендатуре с «химиками» за городом. Однажды я пришёл домой, но не в дом, а в сарай: там у меня стояла кровать и было, как в комнатке, чисто к уютно. Тут пришёл отчим диктовать, угрожать, и мы с ним на улице схватились за грудки, и я ему сказал, что я не тот пацанёнок, который терпел побои, когда был мал, что я вам, твари, отобью всё, что можно отбить, разорву как собака зайца.

И мотив разрывания на части, как мы видим, закономерно возникает опять.

Если накапливается избыточная агрессия, то неизбежна какая-либо форма разрядки. Это непреложный психологический закон. И Муханкин, по существу, сам того не понимая, демонстрирует это в своих «Мемуарах», где последующее развитие событий представлено так:

Потом в поехал колхоз к бабушке и познакомился с одной девчонкой по имени Таня. Помню, гуляли с ней как-то допоздна и пришли к бабушке на огород под копну сена повыпивать да на звезды посмотреть, и дело к сексу шло, но выпили еще и еще, а пили самогон, и я (не знаю уж, как это получилось) уснул. Проснулся, а Тани нет, и дождь накрапывает. Обозлился я и на другой вечер пошёл к клубу на танцы, нашёл её, и мы пошли к сельсовету на лавочку. Посидели, поговорили, а я же папуас тупорогий и наукам не обученный с девушками разговаривать, все кумекаю по-своему и не понимаю, хочет она меня или нет. А я-то хочу и прямо об этом говорю. Ну, девка испугалась, наверное, моих квадратных глаз и непонятной речи индусской — никто, видно, с ней ранее так не обращался и кинулась наутек от меня. А я думаю, может, что предпринять нужно, а на земле цепь лежит, и я хватаю цепь и бегу за ней и, догнав, стегаю её комбайновой цепью со всей дури. А тут бабки сидели на лавочке около дома и айда кричать: «Что же ты, изверг, делаешь?!» — и она орет от боли.

Ну я её еще разок стеганул по-хозяйски и, несмотря ни на кого и ни на что, пошёл её провожать домой, как будто так и надо. Думал, что теперь у меня с ней все хорошо будет, и шёл домой довольный, что вроде правильно поступил.

А на другой день меня ожидали неприятности. Этой Тани мама с папой написали на меня заявление и начали меня вылавливать в центре колхоза. Только я показался, как меня участковым хватает за шиворот и тащит в сельсовет, там побил и кричал, что теперь посадит меня в тюрьму.

Сбегаю я из сельсовета и нарываюсь на Таниного палу. Смотрю, он с дубиной на меня бежит, а я вырвал из земли трубу метра полтора длиной и на него и дал ему по спине с оттяжкой. Тот, как бык звук издал, его выгнуло в обратную сторону, а я пошёл домой.

В этот день приехала в колхоз мать с отчимом, а я уехал в Волгодонск. Не знаю, как они уладили инцидент, но все обошлось.

Судя по тому, что эта история не привела ни к каким конкретным последствиям, скандал как-то удалось погасить. Вместе с тем сами по себе факты красноречивы. Правда, рассказчик пытается объяснить свое, мягко говоря, странное поведение тем, что он, «папуас тупорогий», недостаточно был обучен хорошим манерам и не обладал навыками общения с девушками. Почему же, однако, Таня испугалась выражения его «квадратных глаз»? Что она прочла в них?

Создается впечатление, что Муханкина могло интересовать, что угодно, только не обычный сексуальный опыт. Возможно, он бессознательно спровоцировал скандал, чтобы получить повод излить агрессию и прибегнуть к физическому насилию. Кстати, в его рассказе присутствует и не вполне правдоподобная деталь о комбайновой цепи, якобы лежавшей на земле. Логично предположить, что цепь он специально прихватил с собой: ведь женщина для него враг, в борьбе с которым любые методы хороши. Что касается отца Тани, то встреча с ним вряд ли могла планироваться заранее. Но и относительно упомянутой трубы у нас не может быть полной ясности: ведь из последующих текстов и признаний Владимира нам известно, что на каком-то этапе он стал постоянно носить с собой кусок трубы со спрятанным в ней «штыком».

За этой агрессивной выходкой последовала последняя в своем роде попытка Муханкина вернуться к учебе в обычной школе, но и она закономерно завершилась дебошем.

Я, конечно, сделал вывод, что нужно учиться, быть как все. В школу, как пионер, пошёл в дневную, в восьмой класс, а год уже 17-я идет, и в классе я как-то неловко среди других учеников себя чувствовал. Все пальцем тычут в меня, смеются, подковыривают, ехидничают. Терпел. Потом было ЧП. Я увидел, что пацаны хотят что-то забрать у одной девчонки и уже наглеют. Ну, думаю, нужно проявить себя джентльменом, и вступился за девчонку. А ума же не хватает, чтобы правильно это сделать: кого швырнул в сторону, кому в челюсть кулаком, в кому куда попало. Пацаны видят что задней скорости у меня нет. духу хоть на десятерых хватит, и уже они наслышаны всякого обо мне. В общем, угомонились они, но парням из старших классов на мена пожаловались.

И вот меня после уроков вызывают пацаны за школу разобраться, ну и толпой дали мне оторваться (побили), и очнулся я под досками, железками и партами, еле-еле вылез из-под того хлама. Голова шумит, из носа кровь идет, губы разбиты, ноги, руки не слушаются, бока, спина, живот ноют. Ну, думаю, попал в прожарку (в неприятное положение).

Пошёл, а через несколько дней к директору школы в кабинет забрать свои документы. Та, не выслушав, крик подняла, стала угрожать, обзывать. У меня к тому времени был уже обрез 16-го калибра и патронташ с заражениями патронами. Прихожу я с обрезом опять к директорше и думаю их всех перестрелять. Конечно, она испугалась и обманула меня, сказав, что все мои документы в милиции в комиссии по делам несовершеннолетних. Я тогда ушёл и бросил учебу такую от греха подальше, пока их там не пострелял или не вырезал половину.

Тут меня потащили в милицию за обрез. Я от всего отказался и сказал, что у меня ничего не было. Били меня как собаку в милиции, но ничего не выбили и ночью погнали, сказав, чтобы на другой день был у них.

В общем, решали в милиции, что со мной делать, и порешили: я должен работать и учиться в вечерней школе.

Итак, из прочитанного материала можно сделать вывод, что после возвращения из спецшколы Муханкин уже стал по-настоящему социально опасен. Никто, конечно, не мог бы оценить в полной мере, что творится в его голове, но и внешних проявлений накопилось более чем достаточно. Мало того, что он постоянно лез на рожон, вёл себя агрессивно, организовывал дроки, в конце концов, таких подростков скандалистов всегда хватает, но он доходит до того, что является с заряженным обрезом к директору школы! И что же? Да ничего. Остается на свободе.

Мы можем лишь гадать, почему. Конкретные причины могут быть разные, и к тому же сотрудники милиции, видимо, найти оружие не сумели. Но главное объяснение, возможно, в другом. Дебоширов, хулиганов, босяков и мелких уголовников среди молодежи Волгодонска не пересчитать — таков уж этот город. Если начинать против каждого уголовные дела заводить, то так и каждого второго в зону отправить можно. А кому это нужно? Да и не справиться органам правосудия с такой криминальной ордой. А в данном случае никто и не пострадал, и почему не счесть, что директору от страха обрез какой-то померещился? Пусть погуляет на свободе парень, а дальше видно будет.

Близорукая, конечно, с точки зрения общества политика, но ведь конкретные исполнители о проблемах глобальных предпочитают не размышлять и не рассуждать. Может быть, пока молодой бандит дозреет и что-нибудь эдакое вытворит, начальник отделения уже успеет пойти на повышение в областной центр, а там пусть преемник разбирается.

Вот и не додумались в райотделе милиции ни до чего иного, как пожелать успешно сформировавшемуся преступнику «полечиться» проверенным и привычным для советского человека лекарством — трудотерапией.

Взял я направление пошёл устраиваться на работу токарем, на Волгодонский лесокомбинат. Стал я работать, но там же работали, и «химики» из спецкомендатуры. Меня сразу определили своим человеком с понятием арестантским, а вершков я уже нахватался.

Преступники оказались куда наблюдательнее, чем профессиональные стражи общественного порядка. Пока последние делали вид. что уповают на трудовое перевоспитание, уголовники поспешили принять новобранца в свою среду.

…И работа стала у меня такой: прихожу на комбинат вовремя. Получаю задание на смену и отдаю его «химикам». Но какой-нибудь прут, деталь вставляю в шпиндель или зажму в кулачки, включу подсветку и все. Мастер в кабинет идет, а меня «химики» посылают с деньгами и сумкой за огуречным лосьоном, вином, одеколоном и водкой. К обеду приду, принесу сумку со спиртными душистыми напитками, а они за меня задание сделают: там на полчаса дела-то всего. Задание сделано, станок чист и я пошёл гулять!

Такой вот продуктивный, общественно полезный труд! Прекрасное средство воспитания гармонической личности светлого будущего! Уголовник и будущий серийный убийца лучше понял специфику общественного производства в эпоху «развитого социализма», чем многие из ностальгически настроенных лидеров наших дней, мечтающих о возвращении в «утраченный рай» 1970-х годов.

Меня вскоре перевели токарем по дереву в сувенирным цех, но «химики»-то по-прежнему рядом, и нужно было бегать за спиртным. Я и сам был заинтересован, чтобы выпить на халяву. А вечером ходил в ШРМ (школу рабочей молодежи), и около школы можно было сообразить на троих. Сидишь или спишь на уроках и ничего не знаешь, и тебе оно, это учение, триста б лет не нужно.

А тем временем в городе драки были между городом и шанхаем [поселком], кварталом и т. д. Дрались толпа на толпу, и в ход шло все, начиная от троса и кончая иногда огнестрельным оружием.

Я попал к городским и дрался за город, и лихо у меня получалось. Работы я стал менять одну за другой. Уволился с лесобазы, устроился на хлебокомбинат слесарем, потом пекарем и мукосеем. Все было бы хорошо, но угораздило меня повадиться ходить к девчатам, туда, где клеили ящики под торты, и там работала дочка механика. Работал я на хлебокомбинате недолго, но многих женщин и девушек успел поиметь прямо в рабочее время. Поругался с механиком. А он и сам был кобель в те годы и поимел там очень многих, и тут какой-то мукосей Вова на его пути стоит и еще на дочь его поглядывает. В оконцовке мне предложили уйти по-хорошему, и пришлось уволиться.

Для увольнения имелись, наверное, весьма веские причины, потому что стиль общения Муханкина с женщинами (вспомним про девочку Таню из колхоза и опробованную на ней комбайновую цепь) был, по-видимому, весьма специфичным. Впрочем, история о конкретных обстоятельствах его «трудовой» биографии умалчивает.

Нашёл я работу на ТЭЦ-2 и устроился слесарем-ремонтником и монтажником. Вскоре я не поделил с мужиками женщин разных начальственных, и, чтоб не было неприятностей мне предложили уволиться по собственному желанию.

По-видимому, свойственная Муханкину повышенная конфликтность давала о себе знать постоянно, и поэтому он долго на одном месте нигде не задерживался.

Я уволился и устроился на Цимлянский хлебокомбинат бригадиром грузчиков, и это была моя последняя работа, а потом была тюрьма и колония усиленного режима. А пока вернемся немного назад а 1976 год. [Вот весьма характерный пример чисто писательского, свободного оперирования повествователем категорией времени.]

Я понемногу осваивался на свободе, и уже после спецшколы началось моё формирование в условиях вольной жизни, где было другое течение зла и где ко мне никто не проявлял внимание и каких-нибудь человеческих чувств, заботу и добро. Однажды приехала какая-то женщина, и я случайно оказался во дворе. Она сказала, что ведет статистику для спецшколы о том, кто как живет, чем занимается, изучает, у кого какие условия жизни и т. п. С мамой она уже побеседовала и начала меня стращать новыми неприятностями, попугивать, на что-то намекать, и такую блевотину несла, а сама же хоть бы по-людски подошла и спросила, как я да что у меня, — я бы её я сарай пригласил к себе наедине о душе и сердца боли поговорить.

Так нет: она среди двора стоит, рот кривит, а я слушал-слушал и заткнул ей рот морально как мог. [То есть, разумеется, устроил отвратительный публичный скандал.] Это, говорю, тебе не спецшкола, дама. Какого черта ты сюда приперлась, хочешь жариться, так и скажи. Была б моя воля, я бы в вашей стране ни дня не состоял, и вообще я бы такую родину со всеми вами и властями за кусок сапа продал бы и выкинул псам помойным. Вали отсюда подобру-поздорову, пока мяса не наделал, крыса спецшкольная.

Мать влезла в разговор, а я ей и сказал, что всех ненавижу: и вас, и их, и ваших ментов. Была бы война — всех маханов и тварей казнил бы лютой казнью. Наговорил я им много чего, пока та женщина не поняла, что действительно лучше уйти, пока чего не случилось.

Мы, конечно, и можем быть укорены в том, что память нигде не подвела нашего рассказчика и что события расставлены им всегда действительно в той последовательности, в какой они реально происходили, но в каких бы ситуациях ни помещать их, одно очевидно: потенциал накопившейся агрессии уже перешёл у Муханкина критическую отметку, а разрядка все не наступала. Он лез на рожон, бросался на окружающих, провоцировал скандалы, бесновался, угрожал, лез в драки, но без каких-либо существенных последствий. Любой объективный наблюдатель сказал бы, что он, безусловно, социально опасен. Но какими реальными способами обладает общество для того, чтобы защититься от подобных агрессивных индивидов? По-видимому, никакими. Нет активного действия — не может быть и противодействия, не совершено преступления — не последует и наказания. И пока не прольется кровь, кто станет разбираться с очередным дебоширом, многие сотни которых окружают нас?

Обратим внимание также на то, что пафос обвинений Муханкина направлен против всех «маханов и тварей», которых он «казнил бы лютой казнью». Для недостаточно информированных читателей поясним: сленговое (жаргонное) слово «махана» (или «маханша») означает «мать». Правда, здесь присутствует оговорка: «была бы война». Эту войну оставалось только официально объявить.

А тут еще из милиции какие-то личности толпами ходят проверять, дома я или нет. И как где что случится, бегут меня хватать, тащат в милицию, лупят до утра как собаку, в отстойнике подержат толпу таких, как я, и нагоняют утром мы после обеда. Потом неделю отходишь, как проклятье, а может, оно действительно так и есть. Жизнь сразу спутывается: как не удалась, так и пойдет все наперекосяк. Если должно а судьбе это все случиться, то иначе не могло и быть. Никто не знает, у кого что на роду написано. Одному Богу да Дьяволу известно.

Тут, в этом месте, текст разрывает одно из характерных для муханкинских «Мемуаров» отступлений, обращенных к читателю.

И пока память не начала наменять, нужно записать все пережитое, хотя охватить все в жизни невозможно. Главное — побольше впечатлен и фактов что ли. Ну, а из этой тетради, в этих записях кто-нибудь подметит что-нибудь одно, свое, и вот об этом своем и скажет, другой подметит что-то другое, третий — третье. Мне кажется, что в моей писанине можно увидеть гадостное лицо нашего общества. И самый первый гад, нелюдь, мразь — это я у вас. Вы меня породили, вылепили. Для себя же делали меня и таких, как я. Вот то, что слепили, спекли, то и ешьте. Один съест — пройдет, другой съест — подавится, а третий — отравится. И что топку с того, что придёт время и меня за мои деяния расстреляют. Уверяю: не прибавится у вас от этого ни хрена и не убавится. Были и до меня убийцы, были и похлеще, и будут после меня. Научитесь быть добрыми и хорошими людьми, ведь добро только лечит, а зло калечит. От чего вы хотите избавиться, то в десять раз прибавится. Не для вас ли написано, что вы власть и начальство от Бога, но он далее сказал, что в первую очередь Господь судить будет вас.

Если вдуматься, то не парадоксально ли, что маньяк и серийный убийца обращается к нам с христианской проповедью и призывает к доброте и гуманности, к тому, чтобы, не ожесточаясь, мы были бы готовы добром ответить на зло, памятуя о том, что лишь доброта (как сказал в свое время наш великий классик) спасет мир. Конечно, мотивы его сугубо корыстны, потому что он хочет жить и любой ценой. Но, несмотря на этот спекулятивный аспект в его рассуждениях, нам в какой-то мере становится не по себе, потому что чувствуем, что, верша правосудие, мы отнюдь не в той мере праведны, в какой хотелось бы.

Впрочем, мы также замечаем, что наш мемуарист оборачивает против нас же самих стереотипы выработавшихся за советские годы вульгарно-социологических подходов к проблеме преступления. И хотя заманчиво было бы увидеть в Муханкине «гадостное лицо нашего общества», все же не стоит на самом деле забывать, что это общество, действительно ставившее когда-то задачу превратить простого человека в маленький винтик гигантского и жестокого тоталитарного механизма, способного расправляться ради высших целей государства с несчетным числом себе подобных, рубить вековые сосны в сибирской тайге, долбить кайлом уголь в сыром полумраке воркутинской шахты, рыть лопатой каналы или сторожить зэков с автоматом в руках на вышке, все-таки не стремилось целенаправленно воспитывать сексуальных маньяков, вымещающих ненависть к матери на ни в чем не повинных жертвах. Ведь и в гораздо более благополучных странах, чем наша, тоже рождаются и формируются жестокие серийные убийцы, демонстрируя тем самым, что помимо масштабного социального зла существует и зло так сказать «камерное», «интимное», индивидуальное. И отнюдь не менее страшное.

Но Муханкин, как мы понимаем, еще в придачу ко всему и вор. Священное право собственности для него не слишком значимо, а к тому же воровство — это тоже определённая форма разрядки, пусть и не самая эффективная. Кроме того, он готов психологически оправдать свои действия ссылками на собственную обделённость.

И вот в то время, когда мои сверстники имели мотоциклы (а это ж для парня было какое счастье, особенно если мотоцикл «Ява-350» — это в году-то 1977 или 1978, — да еще девицу могли посадить рядом, да на природу съездить отдохнуть, да ночью по трассе прокатиться с ветерком, у меня были одни мечты. Я терпел изо всех сил, чтобы не украсть. Но я уже был знаком не с теми, с кем нужно. Ездил в спецкомендатуру к «химикам», там научился таблетки разные глотать, курить гашиш, быть дерзким, наглым, вообще конченой тварью. И чем хуже, тем лучше. И за какой-то проступок, выходку, получал от взрослых мужиков, бывших зэков, одобрение, уважение и понимание.

По-видимому, он постоянно стремился доказать себе — или окружающим, — что способен на полноценные отношения с женщинами, но вряд ли это удавалось, и в своих рассказах на данную тему Муханкин впадает в весьма характерные преувеличения.

По Волгодонску не было такого женского общежития, в которое я не был бы вхож. Девочек, женщин и девушек поимел очень много и почти всегда один раз, и хотелось другую, новую и не такую, как те, что были. Бывало, мать поймает меня в сарае с девушками, и это для девчонок была катастрофа и ужас. Выгоняла их держаком от метлы, и за волосы если трепанет, то аж клочки летели на пол. А у меня девок человек пять собиралось, и были всякие — и взрослые и малолетки. И постоянно разные, а маму это бесило.

Впрочем, предполагаемые успехи у женщин явно недостаточно занимали Муханкина. Похоже, уголовные связи и пристрастия играли в его жизни куда большую роль.

Так получилось, что я в одном из женских общежитий познакомился с одним местным парнем. Он был старше меня, в армии отслужит и в дисбате побывал, и вот как специально отрицательное к отрицательному притянулось. Однажды вечером предложит он мне сходить в гараж, где у него стоит «Ява». Ну я без задней мысли пошёл с ним забрать «Яву» и перекатить к себе в сарай и разобрать её на запчасти: он, видите ли, новую купил, и ему запчасти нужны. Да и гараж нужно чужой освободить. Я, как всегда, рад стараться помочь, тем более, когда депо срочное. Ключи у него были от гаража, и мы пошли, забрали «Яву-350» и перекатили ко мне в сарай, где её и разобрали.

Покатался я с этим парнем на его мотоцикле недолго, и однажды, как всегда ты с того ни с сего, ко мне ребята из угрозыска, забрали меня и привели в милицию, для начала побуцкали, как мячик потом потащили в кабинет. Там мне Саша Воронов из уголовки пояснят, что мои пальчики нашли в гараже на разных предметах. «Где, — говорят, — мотоцикл?» Я сразу понял, в чем депо, и сказал, что разобрал на запчасти и распродал, а раму могу отдать.

Началось следствие, и меня через несколько дней выгнали под подписку с условием, что я потерпевшему милиционеру выплачу сразу 500 рублей. А в 1978 году это ж были деньги. Договорились, что остальные буду отдавать ему частями, так как денег у меня больше не было. А этот товарищ мой знакомый сразу как сквозь землю провалятся. Я-то его по делу не потянул и не выдал. И живет он до сих пор припеваючи. Семья, деньги, квартира, машина, дача и все блага. А меня тогда затаскали в милицию до нового. 1979 года и после, пока я марте не посадили уже конкретно…

Трогательно? Отчасти да, но почему-то, заметим мы знакомясь с жизнью Муханкина, все его случайные «друзья» регулярно куда-то пропадают, и вечно он оказывается страдальцем, крайним, отдувающимся за других. Поэтому не будем слишком доверчивы. Воровское житье-бытье стало для деклассированного парня с нестабильным внутренним миром куда привлекательнее, чем любая черная работа на волгодонских заводах и фабриках.

Перейдем, однако, к событиям начала марта, ознаменовавшим поворот в судьбе Муханкина.

Первое дело Муханкина может показаться малоинтересным эпизодом из жизни волгодонской шпаны, и вряд ли оно привлекло бы к себе сегодня чей-нибудь интерес, не будь оно первым кровавым эпизодом в цепи последующих событий. Хотя, впрочем, с точки зрения психолога и исследователя нравов, в подобных ординарных проявлениях бытового скотства наглядно обнаруживаются скрытые, замаскированные формы озверения, которые вполне могут сигнализировать о наступающем завершении формирования некрофильского характера.

Итак, 1 марта 1979 года, около половины одиннадцатого вечера, в буфете волгодонского ДК «Юность» весело проводила время тройка парней, не обремененных грузом чрезмерных интеллектуальных проблем. Один из них, 19-летний Александр Фролов, еще учился в ПТУ, другой. 23-летний Николай Левин, был рабочим Волгодонского лесоперевалочного комбината с 8-классным образованием, третий же. 17-летний Сергей Однойко, работал на Волгодонском опытно экспериментальном заводе. Попивая портвешок и лениво матерясь, троица, по-видимому, испытывала затаенное желание найти способ разрядиться. А когда жаждешь похождений, повод всегда найдется. Сергей Однойко обратил внимание на бородатого мужичка-одиночку, который не только спокойно купил бутылку «Русской», вместо того, чтобы «сообразить» на троих, но и позволил себе определённый форс — три плиточки шоколада. Бородач — некто П. — вёл себя заведомо неосторожно — вертел в руках деньги, тем самым провоцируя к себе интерес нищей и не слишком уважающей древнее право собственности шпаны.

Не Бог весть какой суммой располагал П. — какими-нибудь ста рублями, — но для Однойко и эта скромная сумма выглядела целым состоянием. Вряд ли ученик фрезеровщика мыслил в тот момент логически, но будь он способен на это, то, безусловно, представил бы себе, сколько поллитровок можно опрокинуть, не перетруждая себя во имя абстрактного блага общества развитого социализма.

Своими наблюдениями Однойко поделился с дружками, и у тех тоже разгорелись аппетиты. Неформальным лидером в этой компании являлся, видимо, Фролов, и он предложил грабануть П. Левин и Однойко тут же согласились. А почему бы и нет? Дело обычное, и каждому из них уже, наверное, не раз доводилось участвовать в перераспределении собственности. Во всяком случае, нравственные сомнения — это не та категория, которая могла бы помешать им несколькими ударами кулака обеспечить себе возможность оплатить дармовой недельный загул. К тому же П., который не опускался до складчины, явно не слишком твердо держался на ногах и обещал стать легкой добычей.

Дружки вышли из буфета и расположились у входа в ДК «Юность», ожидая, когда жертва сама придёт к ним в лапы. Однако их компания вскоре пополнилась неожиданно подоспевшим подкреплением, так как к ним подошли учащийся ПТУ 17-летний Виктор Гусев и Муханкин. Вряд ли всех их связывали сколько-нибудь близкие взаимоотношения, скорее, они едва знали друг друга, хотя и соприкасались периодически на различных тусовках. Однако есть ситуации, которые мгновенно сплачивают, и предвкушение легкой добычи является для шакальей стаи автоматически действующим объединяющим фактором.

Ничего не подозревающий П. около 11 часов вышел из буфета и, увидев поджидавшую его компанию, предложил её членам распить имевшуюся у него бутылку. Предложение было принято, и Муханкин, работавший в то время грузчиком на хлебокомбинате, отправился за дармовым казенным хлебом и кружкой. С ним за компанию пошёл и Гусев.

П. тем временем надумал сходить в туалет, расположенный в парке «Юность», и тем самым облегчил выполнение давно уже созревшего плана. Фролов, Однойко и Левин последовали за ним, и в туалете Однойко ударил П. ребром ладони по шее. Удар был сильным, и П. упал, после чего Фролов и Однойко стали избивать его ногами и кулаками, а Левин оставался снаружи, наблюдая за тем, что происходит вокруг, и готовый в случае чего предупредить дружков.

П. лежал в беспамятстве, а Фролов и Однойко тем временем обшаривали его карманы. Фролов забрал зачем-то паспорт, а также бутылку водки, а молодой, но расторопный Однойко реквизировал то главное, из-за чего все и было затеяно — деньги. Интересно, впрочем, что, когда позднее они делили добычу в подъезде расположенного неподалеку дома, он предъявил своим дружкам всего 37 рублей, хотя первоначально сумма была никак не меньше восьмидесяти.

Распределив деньги, выбросив паспорт и прихватив бутылку водки, троица возвратилась к ДК «Юность», где вновь встретились с Муханкиным и Гусевым, принесшими буханку хлеба, и бутылку «Русской» тут же приговорили. Похоже, возбужденные новой дозой спиртного, они ощутили жажду дополнительных острых ощущений. Иначе зачем им было идти гулять в парк? И надо же случиться тому, чтобы навстречу им опять брел пришедший тем временем в себя П.

Приговор Волгодонского городского суда от 15 июня 1979 года резюмирует дальнейшее так:

… Гусев предложил отнять у П. оставшиеся деньги. С этой целью Гусев, Фролов и Муханкин побежали к П. Муханкин ударил П. металлической отверткой в живот, а Гусев и Фролов стали избивать П. Левин и Однойко находились рядом и своим присутствием обеспечивали Муханкину. Гусеву и Фролову нападение на П. Затем Гусев и Фролов стали обыскивать карманы П. Увидев какую-то проезжавшую машину, Левин, Фролов и Однойко убежали, а Муханкин и Гусев отнесли П. к парадному входу ДК «Юность» и постучали дежурным для вызова «скорой помощи». По приезде «скорой помощи» и милиции Муханкин и Гусев скрылись от ДК «Юность».

Впрочем, другие участники событий несколько иначе излагали обстоятельства, связанные с кульминационным эпизодом. Так, Фролов утверждал, что, распив отнятую у П. водку, они все вместе вышли к ДК «Юность». Муханкин собрался домой, Левин тоже, и он пошёл в сторону парка за ДК «Юность», но, отойдя немного, позвал их всех к себе. Фролов, Гусев и Однойко якобы побежали к нему в парк, где и увидели П., лежащего на земле. Согласно Фролову, Муханкин сказал, что он ударил П. отверткой в живот, или, как выразился другой обвиняемый Левин, «достал пикой до сердца». Никто П. будто бы не бил и по карманам не лазил.

Сам Муханкин изложил произошедшее в таком духе, что все его действия могли бы восприниматься как самооборона. В приговоре суда его объяснения изложены следующим образом:

Вернувшись с хлебом и кружкой для распития водки, он и Гусев никого не увидели около ДК «Юность». а потом он увидел ребят — Фролова, Левина и Однойко, — которые сказали, что бородатый мужчина отдал им водку и ушёл. Все вместе они пошли за плавательный бассейн «Дельфин», где распили бутылку водки, потом все вышли к ДК «Юность». Он собрался идти домой через парк за ДК «Юность». там из-за дерева на него выскочил П. и стукнул его чем-то по голове. Он ударил П. одновременно кулаком в лицо и имевшейся у него отверткой в живот, отбежал в сторону. Подбежали Гусев, Фролов, Однойко. Левин. Что они делали с П., который лежал на земле, он не знает.

Мы располагаем, однако, возможностью сопоставить краткий анализ событий, содержащийся в протоколе суда, с гораздо более развернутой, хотя, конечно же, не вполне достоверной версией из муханкикских «Мемуаров». Недостоверное в одних случаях видно с первого взгляда, в других мы, по видимому, сумеем его отшелушить и отбросить, зато история эта обрастет множеством дополнительных любопытных подробностей, важных для понимания сущности наметившихся изменений в поведении нашего героя. Кстати, именно с этого происшествия начинается первая тетрадь второй серии «Мемуаров» — возможно, потому, что их автор (не исключено, что бессознательно) ощущает его переломный характер.

1979-я год, февраль месяц… Я работал тогда бригадиром грузчиков на Цимлянском хлебокомбинате. В те годы организации устраивали празднества в Волгодонске в ДК «Юность», и люди сидели за шикарно накрытыми, полными всяких яств столами в большом зале. Спиртного было там полно. В последних числах февраля месяца начинал гулянку по поводу приближающегося дня 8 марта Волгодонской лесоперевалочной комбинат.

На работе я задержался и, когда на улице было давно темно, приехал домой в Волгодонск из Цимлянска. Проходя мимо ДК «Юность», я остановился у афиши с объявлением о кинофильмах на следующую неделю. Из-за угла кинотеатра (как многие называли тогда ДК «Юность») послышались шум и возня. Меня это заинтересовало, и я решил посмотреть, что там делается. Там оказались местные парни, которых я частенько видел на танцах и вообще в городе и знал, что это «местнота». Подойдя к ним и поприветствовав, я лишний раз утвердился в том, что тоже живу здесь, что я не ниже и не выше их и что я тоже местный. Раньше ж было утверждение личности иначе, чем в эти, сегодняшние времена. Пообщались немного, и я понял, что они к «взрослякам», внутрь помещения не ходили.

Вернулся я к афише и стал просматривать названия кинофильмов и ниже приклеенные объявления. Четверо из парней, что стояли за углом здания и глазели в окна, вышли к парадному входу и пытались пройти внутрь ДК, но их явно не впустили, и оны дурачились около входа. Из ДК вышел подвыпивший мужчина и, вероятно, собрался идти домой, но почему-то остановился около этих четверых и предложил им выпить. Не по возрасту перед молодыми начал молодиться: мол, я тоже молодой и шустрый, как вы. Из этих четверых парней лучше всех меня знал Гусев (по кличке Гусь), он отделился от своих дружков и подошёл ко мне с предложением, что, мол, нужно сходить на хлебокомбинат, взять хлеба хотя бы на закуску, а выпить есть что, у этого мужика водка, он угощает, на халяву и уксус сладом. Гусь знал, что я в прошлом на Волгодонском хлебокомбинате работал с его сестрой и что в смогу свободно пройти на территорией комбината, взять хлеба и выйти. Хлебокомбинат в трех минутах ходьбы от ДК.

Я согласился составить им компанию, и мы с Гусем сбегал, хлебом и кружкой, а когда вернулись назад, то у парадного входа в ДК никого не оказалось. Я сказал, что мне пора домой, и отдал Гусю хлеб и кружку. Послышался негромкий свист из-за елок от горкома партии: там за елками стояли и махали нам руками друзья Гуся. Когда мы с Гусем перешли на обратную сторону улицы к этим махавшим и звавшим нас парням, я увидел в руках у них бутылку водки. Не помню, у кого точно была в руке водка: ведь со света в полутьму перешли и бутылка гуляла из рук в руки. Я спросил: «А где же тот мужик? Что ж не дождался?» А мне эти трое парней коротко с усмешками пояснили, что мужичок отдал им водку, а сам ушёл спать домой.

Пошли мы за бассейн «Дельфин», там распили на пятерых эту бутылку водки и снова вышли на площадь к ДК «Юность». Я спросил у парней, а чего они за елками прятались, на что ответа, однако, не последовало. Но видно было, что этих парней что-то волнует, а главное, я понял, что в тот момент, после распития водки, я стал для них лишним. Парни шептались о чем-то с Гусем, и это для меня было унижением.

Я попрощался с Гусем и остальными парнями и пошёл через парк культуры домой. Не прошёл по парку и тридцати метров, как из-за дерева мелькнула тень, я резко повернулся вправо и почувствовал удар по голове. У меня заискрило в глазах, в голове загудело и т. д.

С самого детства я не был одарен ростом, силой, умом. Воспитывали меня улица и тюрьма всю жизнь, и это надо помнить, чтобы лучше понять меня. И потому не удивителен для вас тот факт, что я носил всегда и всюду в кармане нож, или отвертку, опасную бритву или прут в рукаве или за поясом, цепь или трос и т. п. Если у меня в силу каких-то причин не было с собой ножа или еще чего-нибудь, то я чувствовал себя плохо и болезненно, неуверенно, во мне преобладал какой-то страх.

Итак, необходимо отметить, что Муханкин уже годами постоянно носил с собой оружие. Конечно, для той криминальной среды, к которой он принадлежал, в этом нет ничего удивительного или необыкновенного, хотя не каждый берет с собой на всякую прогулку стальной прут или заточенную отвертку. Тот, кто никогда не расстается с подобными небезопасными предметами, наверняка знает (хотя бы теоретически), каким образом можно их применить. Муханкин, как мы поняли, обладал достаточно развитым воображением, и его фантазии представляли собой смесь садистски окрашенных эротических действий с неприкрытым насилием над личностью. Вот почему можно представить себе, для каких надобностей использовались в его фантазиях отвертка или прут. В контексте последующих событий их роль еще более прояснится.

В то время, в 1979 году, я носил в кармане отвертку. С ней я не расставался ни на день. А в тот вечер я носил её в руках, завернутую в газету. И когда эта тень, этот человек ударил меня кулаком по голове в парке культуры, я уже не соображал, в каком месте и где нахожусь. Молниеносно я ударил отверткой в того, кто ударил меня, и отпрыгнул в сторону. Когда же я пришёл в себя, то увидел перед собой какого-то мужчину: он лежал на земле и не двигался. Я услышал, как кто-то кричит: «Наших бьют», и топот ног, а потом увидел, как на лежачего набросились те парни, с которыми я только что попрощался. Я увидел, что они бьют этого мужчину ногами, и крикнул, что я его, наверное, зарезал, убил. И тогда парни кинулись бежать прочь. Проезжая, машина краем осветила убегающих, и они кинулись в другую сторону с криками: «Атас! Менты!» Я все же успел схватить одного из тех парней (им оказался Гусь) и сказал ему, что этого человека нужно отнести в ДК и вызвать «скорую» и милицию. «Не бойся», — сказал я ему, — не выдам, но нужно скорее этого человека отнести в ДК «Юность».

Отнесли. Кто-то из работников ДК вызвал по телефону и «скорую», и милицию, а меня Гусь потащил в туалет руки мыть. Когда мы с Гусем вышли в фойе, то «скорая» и милиция были на месте. Я врачу показал на животе у мужчины рану и хотел остаться для выяснения дела, но Гусь, видя моё ненормальное состояние, увёл меня из ДК. По дороге домой Гусь мне внушал, чтобы я в ДК и вообще в город не высовывался в целях безопасности. Также Гусь мне рассказал о том, что, пока мы с ним бегали за хлебом, его друзья (Однойко, Косой и Фрол) этого мужика, который предлагал им вылить у входа в ДК, ограбили в туалете и оглушили.

На том и расстались мы с Гусем. Я пошёл убитый домой. В моей жизни это была первая жертва при нелепом стечении обстоятельств.

Интересная, кстати, деталь: Муханкин пришёл «убитый» домой. Любой профессиональный психолог (а тем более психоаналитик) не упустил бы случая прокомментировать ту скрытую психологическую подоплеку, которая объясняет несколько странную в данном случае оговорку.

Но существеннее другое. Подвыпивший П. стал первым объектом нападения Муханкина. Было ли стечение обстоятельств таким, каким его представил нам «мемуарист» или каким оно выглядит по описанию из решения суда, судить трудно. Все непосредственные участники событий были заинтересованы в том, чтобы предложить следствию отредактированную их версию, а третьи лица при этом не присутствовали. Вполне возможно, что намерения напасть конкретно на П. у Муханкина действительно не было. Было, впрочем, другое: агрессия, которая все накапливалась и накапливалась, не получая выхода; садистские и некрофильские фантазии, в которых он уже не раз мысленно проделывал самые изощренные манипуляции с человеческими телами; глубинная ненависть к женщинам, мешавшая получению адекватного удовлетворения половым путем; заменявшие это естественное удовлетворение специфичные его формы, вызываемые садистскими и некрофильскими фантазиями, которые, видимо, завершались оргазмом (возможно, после мастурбации). При таком внутреннем разладе не случайно, что из всей компании именно Муханкин, а не кто-либо другой, напал на П. Время жертвы настало.

Что же испытал «убитый» Муханкин после того, как его заточенная отвертка вонзилась в живот П.? Безусловно, сильнейшее потрясение. Ведь одно дело фантазировать, а другое — реализовать свою фантазию. Разрядка от реальной агрессивной акции ощущалась несопоставимо сильнее, чем после самой детализированной фантазии. Фантазийный и реальный миры слились, тайное стало явным, и теперь уже в принципе все стало возможным. Но в этом переходе было для Муханкина и что-то сильно разочаровывающее. Так уж устроена человеческая психика (даже извращенная), что обычно фантазия привлекательнее, заманчивее, чем её конкретная реализация. Она гораздо красочнее и длится долго — даже неимоверно долго. Фантазирующий может остановить мгновение и наслаждаться каждой деталью, увеличенной до фантастически-грандиозных размеров объективом его воображения, а затем неспешно двинуться дальше, вновь приостановиться и, насытившись любованием очередной детали, еще одной частностью, продолжить движение вперед, все больше и больше оттягивая развязку. Воображение увлеченного фантазией человека способно заново моделировать ситуацию, переживая в который раз возникающие один за другим повторы.

Поскольку стремление к чему-либо гораздо привлекательнее для человека, чем достижение и обладание, такое малопродуктивное в целом занятие, как фантазирование, может длиться часами, ибо фантазирующий всячески тормозит достижение результата, чтобы впитать в себя, просмаковать, оценить и взвесить каждую мельчайшую деталь конструируемой воображением ситуации. В чем-то сходными, наверное, могут быть ощущения современного находящегося во власти магии компьютерных игр индивида, который застывает на многие часы перед экраном дисплея и точно так же мечтает о том, чтобы игра никогда не завершилась. Разница, пожалуй, лишь в том, что игрок-компьютероман гораздо более суетлив, он должен оперативно реагировать на смену изображения, следовать тем или иным командам, нажимать в соответствующий момент на те или иные кнопки. Ритм его действий и переживаний задается программой, он почти не зависит от собственных переживаний и ощущений.

Иное дело — фантазирующий индивид. Ему спешить некуда, он сам себе хозяин. И когда он все же не доводит свою фантазию до логического конца, то, скорее всего, чувствует желание тут же вернуться обратно, — на миг, два, три, чтобы добавить какие-то новые штрихи и испытать, соответственно, еще более впечатляющие переживания.

Существует, очевидно, множество людей, которые способны десятилетиями проигрывать в своем воображении самые страшные кровавые действа, не переходя к их практической реализации. Из них никогда не сформируются серийные убийцы, действующие под влиянием сексуальной мотивации. Но если человеку хочется реализовать подобную фантазию, если желание это начинает изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц крепнуть и нарастать, то рано или поздно наступает момент, когда сдерживаться далее почти невозможно.

Тут-то и надо переступить черту. И это весьма непросто, так как человек бессознательно ощущает необратимость подобного шага. Пока ты убиваешь, режешь, насилуешь, кромсаешь человеческие тела в своем воображении, это твоя тайна, и ты никого не впускаешь в свой персональный кинозал, в мир сокровенных устрашающих грез. Но когда тайное становится явным, когда сокровенное трансформируется в откровенное, ты бросаешь вызов миру, и впредь тебе придётся страшиться этого мира, жить в страхе, ожидая возмездия, потому что и серийный убийца, если он вменяем, если осознает, что творит, знает, что его привычки и сладострастные позывы несовместимы с принятыми в обществе нормами.

Как бы разочаровывающе прозаична ни была реализация фантазии в сопоставлении с её многокрасочной умозрительной версией, она все же действеннее, и вкусившему её обратного пути уже нет. Вместо того, чтобы перебирать в уме возможные варианты более изощренных и извращенных действий, маньяк должен теперь уже убивать вновь и вновь, пытаясь в следующий раз в чем-то-превзойти результат предшествующего и столь же постоянно убеждаясь, что стремление к совершенству отнюдь не адекватно его достижению.

Пока же можно, пожалуй, констатировать следующее: пьяница П., случайно подвернувшийся под руку Муханкину, был совсем не тем вожделенным объектом, который месяцами фигурировал в его грезах, а удар отверткой в живот оказался слишком стремительным и поспешным, чтобы испытать от него значительное наслаждение. Все основное по-прежнему маячило впереди.